ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

Белые Рыцари


Публикуется впервые!

Вольфганг Акунов


Wolfgang Akunow | Вольфганг Акунов

В книге имеется 551 примечание автора!
Чтобы посмотреть примечания, скачайте архив.


ОТ АВТОРА

Данный труд – скромная попытка воздать должное боевому братству русских и немецких белогвардейских частей в период Гражданской войны в России, а также истории и боевым действиям белых немецких добровольческих отрядов («фрайкоров», или «добровольческих корпусов») на территории собственно Германии и Прибалтики в период, непосредственно последовавший за окончанием Первой мировой войны (или «Великой войны», как ее именовали современники). Сформированные из остатков старых кайзеровских вооруженных сил после поражения Германии в Великой войне, фрайкоры поистине сыграли в 1918 году и в последующие годы в жизни страны роль, которую невозможно переоценить. Белые добровольцы, подавив инспирированное Коминтерном революционное движение «спартаковцев» («независимых социал-демократов», анархистов и коммунистов), обеспечив проведение первых в истории страны демократических выборов в Национальное (Учредительное) собрание и принятие демократической конституции, по которой и по сей день живет демократически-правовое германское государство, приняли решающее участие в формировании новой республиканской регулярной армии Германии – рейхсвера. Заключительная часть книги посвящена малоизвестным страницам гражданской войны на северо-западных рубежах России - Западной Добровольческий Армии генерал-майора князя Авалова (Бермондта), военным действиям его русско-немецкого соединения в Прибалтике и двусмысленной роли стран Антанты, фактически сорвавших возможную попытку овладения красным Петроградом совместными силами русских и немецких белых добровольцев. Книга снабжена многочисленными редкими фотографиями. В приложениях содержатся важные документальные свидетельства описываемой эпохи, списки белых добровольческих корпусов с указанием их командиров, знамен, вооружения, знаков различия, наград и эмблематики, представляющие несомненный интерес как для историков, униформистов, фалеристов и вексиллологов, так и для всех, кто интересуется историей России и Германии вообще, и историей революции и гражданской войны в этих странах и соседних с ними государствах – в частности.

Масонские корни коммунистической символики.

Русско-германское боевое братство - неиспользованный шанс.

Русский генерал, украинский гетман или «германский прихвостень»?

Тяжкий крест атамана Краснова.

Добровольческие корпуса, фрайкоры – что это такое?

Какова история возникновения и боевого применения этих добровольческих формирований?

Были ли они «наемниками капитала» или борцами за свободу и независимость своей страны, стихийно объединившимися для ее защиты?

Какова была численность и организация добровольческих корпусов?

Как и каким оружием фрайкоровцы сражались против немецких «большевиков»-спартаковцев?

Все ли фрайкоровцы были предтечами национал-социалистов?

Какую роль играли красная Москва и Коминтерн в разжигании междоусобной войны в Германии?

Какая роль отводилась Германии в большевицких планах мировой революции?

Где и когда разыгрались главные сражения между фрайкорами и силами Коминтерна на территории Германии?

Как сложилось русско-германское братство по оружию под знаменами князя Авалова-Бермондта?

Какова была двурушническая роль Антанты и прибалтийских лимитрофов в недопущении освобождения Петрограда объединенными силами русских и немцев от красных с запада?

На эти и на многие другие вопросы Вы сможете найти ответ в этой книге, написанной на основе архивных документов, периодики русской эмиграции, снабженной многочисленными редкими фотографиями, обширной библиографией и уникальным списком белых добровольческих корпусов с указанием их командиров, эмблематики и наград.


ОГЛАВЛЕНИЕ

ДЕКРЕТ О МАССОВЫХ УБИЙСТВАХ (ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)
О ВАЖНОСТИ РУССКО-ГЕРМАНСКОГО БРАТСТВА ПО ОРУЖИЮ
ДЛЯ СУДЕБ ВСЕЙ ЕВРОПЫ И РОССИИ
О МАСОНСКИХ КОРНЯХ БОЛЬШЕВИЦКОЙ СИМВОЛИКИ
«ГЕРМАНСКИЙ ПРИХВОСТЕНЬ» ИЛИ «МОСКОВСКИЙ ЗАПРОДАНЕЦ»?
ПОРТРЕТ РУССКОГО ГЕНЕРАЛА В КОНТЕКСТЕ ЭПОХИ
«Доброго корени добрая поросль»
За Веру, Царя и Отечество
Порвалась цепь великая
За «малую» Родину
Германская поддержка
У кормила власти
Южная армия и герцог Лейхтенбергский
Державное строительство
Дела международные
Астраханская армия и «Юго-Восточный союз»
Жалует Царь да не жалует псарь
Развязка
ПЕРОМ И ШАШКОЙ
«Невостребованный прах»
Отпрыск славного рода героев России
Тяжело в учении - легко в бою
Литературный дебют
Мы академиев не кончали
Пути-дороги
Хотят ли русские войны?
На Великой Отечественной
Черные дни «великой бескровной»
Октябрьский переворот
Всевеликое Войско Донское
Избрание Краснова атаманом
Союз с Германией
На внутреннем фронте
«Германский бронепоезд»
«Союзническая» ориентация «единонеделимцев»
Упущенные шансы
Печальные итоги
Благодарность «союзников»
Годы на чужбине
На Второй гражданской
О «коллаборационизме» казаков
ПОСЛЕДНИЕ БИТВЫ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ
фрайкоры
Германские белые добровольческие части I категории
Германские белые добровольческие части II категории
Германские белые добровольческие части III категории
Обмундирование
Вооружение
Январское восстание в Берлине
Огненный год
Мартовские бои
Новая армия
Баварская Советская республика
Против Антанты и большевиков
«Путч Каппа-фон Люттвица»
Борьба с Рурской Красной Армией
Военная кампания в Центральной Германии
«Мартовская акция» 1921 года
Несколько слов об идеологии германских белых добровольцев
Война с белополяками
Борьба на Руре
Путч Гитлера-Людендорфа в Баварии
Конвульсии красных в Центральной Германии
Гамбургский эпилог
Почти забытая война
Заключение
ПРИЛОЖЕНИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ 1
А БЫЛ ЛИ МАЛЬЧИК?
ПРИЛОЖЕНИЕ 2
БАЛТИЙСКИЙ ЛАНДЕСВЕР
ПРИЛОЖЕНИЕ 3
ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА
ПРИЛОЖЕНИЕ 4
ДОБРОВОЛЬЦЫ ЛАУТЕРБАХЕРА
ПРИЛОЖЕНИЕ 5
ГЕРГАРД РОССБАХ - ПОСЛЕДНИЙ ФРАЙКОРОВЕЦ
ПРИЛОЖЕНИЕ 6
СПИСОК БЕЛЫХ ГЕРМАНСКИХ ДОБРОВОЛЬЧЕСКИХ КОРПУСОВ
С УКАЗАНИЕМ ИХ СИМВОЛИКИ И ЭМБЛЕМАТИКИ
ПРИЛОЖЕНИЕ 7
КРАТКИЙ АБРИС ИСТОРИИ ЖЕЛЕЗНОГО КРЕСТА
ПРИЛОЖЕНИЕ 8
ПЕСНЬ ДРУЖИННИКОВ РОНД
БИБЛИОГРАФИЯ

Автор выражает свою глубочайшую благодарность г-же Валерии Данилиной,
гг. Эрнсту Юнгеру, Берту Хеллингеру и Виктору Акунову,
без которых эта книга никогда не была бы написана.
Вольфганг Акунов


ЗА БЕЛОЕ ДЕЛО - РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ


Светлой памяти П.Ф. Космолинского –
члена Союза графа Келлера.

«Я не знаю, найдется ли в мировой истории
пример большего ослепления, чем взаимное истребление
русских и немцев, к вящему прославлению англосаксов».
Гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц.
«Воспоминания»

«Нужно было бы немцам объяснить, что мы им
не опасны. Конечно, война нами проиграна! У нас теперь
другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на
свете. У нас - Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам:
вам нужен сахар, хлеб? - берите, лопайте, кормите солдат.
Подавитесь, но только помогите».
Михаил Булгаков. «Белая Гвардия».


ДЕКРЕТ О МАССОВЫХ УБИЙСТВАХ
(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

В наше время терроризм – явление, ставшее частью повседневной жизни. Со школьной скамьи наших (и не только наших!) детей учат, что международный (и «отечественный») терроризм есть несомненное зло, и тому, как вести себя при угрозе организованного насилия. Однако было время, когда террор не только являлся основой государственной политики на территории России, но и был введен в жизнь и узаконен специальным декретом Совета народных комиссаров (Совнаркома). Пожалуй, в мировой истории (за исключением кровавых оргий якобинцев в революционной Франции) не было «правовых» примеров подобного рода.

Каждый год 5 сентября в Москве у мемориального комплекса жертвам большевицкого[1] террора возле храма Всех Святых (что у станции метро «Сокол»), проходит панихида по жертвам красного террора. После поминальной службы проводится крестный ход, заканчиваюшийся у места, где, начиная с 5 сентября 1918 года, были беспощадно расстреляны тысячи невинных людей. О точном количестве захороненных там жертв «красного меча Мировой революции» историки спорят по сей день.

Память погибших приходят почтить активисты русских национальных общественных организаций – прежде всего, военно-исторических клубов – Московского имени генерал-майора П.Ф. Космолинского Корпуса, Добровольческого Корпуса, военно-исторического клуба «Доброволец–ХХ век», Союза графа Келлера, Российского Имперского Союза-Ордена, Русского Обще-Воинского Союза, казачьих, дворянских, монархических и других объединений. Венки, цветы, оркестр, почетный караул военно-исторических и казачьих организаций – в традиционной форме одежды, и Московского гарнизона – в форме современных Вооруженных сил Российской Федерации…

Ровно 88 лет тому назад, 5 сентября 1918 года, первые партии обреченных свозили сюда с Лубянки, из Бутырской и Таганской тюрем. Среди осужденных на смерть были настоятель Храма Покрова Пресвятой Богородицы (более известного в народе как Храм Василия Блаженного) протоиерей Иоанн Восторгов, сенатор Добровольский, бывшие царские министры внутренних дел Протопопов и юстиции – Щегловитов. Но большинство истребленных здесь красными изуверами русских людей так и остались безымянными. Большевицким палачам было особенно некогда возиться с документацией, и они предпочитали обходиться без излишней «бюрократической волокиты».

Дата поминовения жертв красного террора выбрана не случайно. 5 сентября 1918 года, после убийства эсером Леонидом Каннегиссером председателя питерской ЧК – «кровавого гнома» Моисея Урицкого – и покушения эсеркой (?) Дорой (?) или Фанни (?) Каплан (?) на «пламенного интернационалиста» Ульянова-Ленина, самозваное большевицкое правительство приняло декрет, в котором, в частности, говорилось: «Совет народных комиссаров, заслушав доклад председателя Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией о деятельности этой комиссии, находит, что при данной ситуации обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью…»

И далее: «…Необходимо обезопасить Советскую Республику (о России в декрете «интернационалистов», разумеется, ни слова – это только нынешние «коммуняки» распинаются в своем патриотизме и любви к России! – В.А.) от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях (заметим, что первые концлгеря начали создаваться германскими национал-социалистами 15 лет спустя! – В.А.) ...подлежат расстрелу все лица, прикосновенные (? – В.А.) к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам)…».

По каким «принципам» следует определять «виновность» схваченных «прикосновенных» к заговорам и мятежам, доходчивым образом разъяснил нижестоящим товарищам другой «пламенный интернационалист» и «верный сын трудового латышского народа» Лацис: «Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он (арестованный – В.А.) против Советов оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова у него профессия; все эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл красного террора» (курсив наш - В.А.).

Товарищу Лацису вторил наркомвоенмор товарищ Троцкий: «Устрашение есть могущественное средство политики и международной, и внутренней. Война, как и революция, основана на устрашении. Победоносная война истребляет по общему правилу лишь незначительную часть побежденной армии, устрашая остальных, сламывая их волю; так же действует революция: она убивает единицы (если бы! – В.А.), устрашает тысячи. В этом смысле красный террор принципиально отличается от вооруженного восстания, прямым продолжением которого он является».

Большевицкий «декрет о массовых убийствах», подписанный ближайшими соратниками Ленина-Троцкого-Свердлова – тт. Петровским, Бонч-Бруевичем (главным специалистом красного Кремля по оккультизму) и Курским (наркомом юстиции), подтвердил право ЧК на применение высшей меры (смертной казни) без суда и следствия. Кроме указаний о необходимости массовых расстрелов, в декрете, в частности, говорилось: «…обезопасить советскую республику от классовых врагов путем изолирования их в концентрационных лагерях. Так был найден и утвержден этот термин – «концлагеря» - один из главных и наиболее зловещих «технических терминов» ХХ века, которому, как оказалось, предстояло долгое «международное» будущее.

Как видим, отнюдь не «виновность» или «невиновность» перед палачами исторической России, а классовая принадлежность, профессия и образование служили основанием для расстрела. По подсчетам комиссии, созданной по приказу генерала Деникина, только за 1918-1919 года красными были безжалостно уничтожены 1 766 118 русских людей, из них 28 епископов, 1215 священнослужителей, 6 775 профессоров и учителей, 8 800 докторов, 54 650 офицеров, 260 000 унтер-офицеров и нижних чинов, 10 500 полицейских, 48 650 полицейских агентов, 12 950  помещиков-землевладельцев, 355 250 представителей интеллигенции, 193 350 рабочих и 815 000 крестьян. В дальнейшем число жертв неуклонно продолжало расти, по мере распространения зоны красного террора, который Ленин и компания собирались нести на штыках и шашках «армии Мировой революции» и за пределы России, залитой кровью и заваленной трупами русских людей. Большевики уничтожали свои жертвы не только путем массовых расстрелов, но самыми изуверскими способами - закалывали их штыками, резали ножами, рубили шашками и топорами на куски, сжигали в паровозных и корабельных топках, насиловали до смерти, распинали на крестах, ослепляли, оскопляли, вырезали языки, сдирали кожу с рук («китайский маникюр»), с головы и всего тела, раздробляли молотками черепа, закапывали живьем с головой или по пояс в землю, спускали под лед, топили в реках и море, душили отравляющими газами (при подавлении «красным Бонапартом» Михаилом Тухачевским крестьянского Тамбовского восстания в 1921 году). Обо всем этом сохранилось множество неоспоримых свидетельств. Просим читателей не забывать обо всем этом, когда он будет читать нашу книгу о тех, кто помешал «пламенным революционерам» осуществить свои не менее «грандиозные планы» также в Германии и прибалтийских странах.


О ВАЖНОСТИ РУССКО-ГЕРМАНСКОГО БРАТСТВА ПО ОРУЖИЮ
ДЛЯ СУДЕБ ВСЕЙ ЕВРОПЫ И РОССИИ


Несть бо тайно, еже не явится: ниже бысть потаено,
но да придет в явление.
(От Марка Святое благовествование, 4; 22).

Первая мировая война (именовавшаяся ее русскими участниками Великой или даже Великой Отечественной) и порожденные ею революции, локальные и гражданские войны (не только в России, но также в Германии, Венгрии, Румынии, Чехии, Словакии, Польше, Турции, Монголии и других странах-участницах войны) кажутся ныне чем-то очень далеким от нас. В действительности же это не так. Они далеки от нас только по видимости, в силу темпорального измерения.

Великая война и порожденная этой войной целая череда «малых» войн, вопреки широко распространенным «хрестоматийным» представлениям (вызванным, по выражению графа Юлиуса Эволы, «позитивистским внушением»), была вызвана отнюдь не так называемыми «противоречиями империализма», о которых продолжают твердить нам историки левого лагеря, господствующего ныне во всемирном масштабе и присвоившего себе монополию на истину. Как писал Юлиус Эвола: «Люди, верящие, что история делается исключительно актерами первого плана и обусловлена лежащими на поверхности экономическими, политическими, социальными и культурными причинами, не могут и даже не пытаются проникнуть глубже». Под мерный стук масонских молотков расшатывались троны европейских венценосцев, целенаправленно растлевалась родовая аристократия, золотая паутина Фининтерна все теснее опутывала европейский Христианский мир.

Планы стравливания христианских народов Европы в беспощадной, братоубийственной войне при содействии интернационального капитала и высвобождение пролетаризированных масс, как пара из кипящего котла, воплощался в жизнь с ужасающей, дъявольской скрупулезностью.

Одним из наиболее наглядных подтверждений реальности существования этого плана служит так называемая «Карта новой Европы», опубликованная еще в 1890 году в рождественском номере британского журнала «The Truth» («Правда»)[2] под названием «Сон Кайзера». На этой карте Германиская империя была зображена раздробленной на отдельные республики; двуединая Австро-венгерская «Дунайская монархия» представлена в виде именно тех независимых государств, что были созданы в результате Версальского диктата. Территория бывшей Российской империи на этой карте была закрашена красным цветом и обозначена как «Русская пустыня». В углу карты «Новой Европы» были изображены три европейских монарха - Императоры России, Германии и Австрии (выражаясь словами Благоверного Царя Иоанна Васильевича Грозного - «Государи по Божьему произволению, а не по многомятежному человеческому хотению»!), лишенные своих корон, покорно шествуют в «Работный Дом». Так еще задолго до войны был вынесен смертный приговор Европейским империям, и в первую очередь - Российской и Германской. Отсчет кровавой четырехлетней бойне был положен в извечной «пороховой бочке Европы» - на Балканах, выстрелом масона Принципа в наследника австро-венгерского престола. И три великих христианских Империи - Российская, Германская, Австрийская (не считая четвертой - Оттоманской, хотя и не христианской, но также традиционной) были сметены кровавым потоком, вырвавшимся поистине из адских глубин. «Пока в России существует самодержавие, дело рабочего класса не может увенчаться успехом, мировая революция не может произойти», - писал Карл Маркс. И Россия была действительно обращена в «русскую пустыню», пораженную, как в романе-антиутопии Донского Атамана генерала П.Н. Краснова «За чертополохом», смертоносной «красной чумой».

И все же чаемый врагами окончательный «закат Европы» в тот момент не совершился. Ибо на пути осуществления зловещих планов Мировой Закулисы и ее подручных - красных палачей - встала новая сила, рожденная в окопном братстве мировой войны. Как писал Освльд Шпенглер: «Силу может ниспровергнуть лишь другая сила, и перед лицом денег никакой иной силы не существует. Деньги будут преодолены и упразднены только Кровью». Как в России, так и в Германии новая аристократия, полинная элита траншей, сменила в горниле Великой войны аристократию прежнюю, старую, оказавшуюся не способной в основной своей массе сохранить верность Престолу, Вере и Отечеству, верность заветам собственных предков. Люди «длинной воли» (по терминологии Л.Н. Гумилева), встали на пути отребья человечества, презрев кощунственные идеалы пацифизма, на алтари которых горе-интеллектуалы, вроде Барбюса, Олдингтона и Ремарка, бездумно согласились принести в жертву исконные европейские ценности. Грозный вызов войны был принят как откровение «Стальных гроз». Как писал Эрнст Юнгер в своей книге «Бой как внутреннее переживание»: «Носителей духа времени были единицы, под чудовищным давлением войны избранные выдерживали испытание на прочность, сжимаясь в тугой комок. Их сущность отражалась в поступках - дерзких, хладнокровных и молниеносных».

Летопись Белой Борьбы - одна из славнейших страниц истории противостояния русского народа мировому злу. Белые воины были духовными потомками Святых благоверных русских воинов, ставивших Бога и Отчизну превыше всего. И в этой борьбе они были не одиноки!

Германские войска и добровольческие корпуса, сформированные вместо развалившейся кайзеровской армии, плечом к плечу с русскими патриотами-монархистами, сражались против большевизма под благодатным небом Украины и Дона, под сумрачным небом Прибалтики, на Черноморском побережье и в жарком Закавказье. И не случайно именно тогда сталь боевых германских касок украсил древний «мученический крест» - гаммадион (коловрат) - который так любила Святая Мученица Благоверная Царица Александра Феодоровна, растерзанная большевицкими убийцами вместе со Своим Царственным Супругом Государем Императором Николаем Александровичем, Наследником Российского Престола Цесаревичем Алексием Николаевичем, Великими Княжнами Ольгой, Татьяной, Марией, Анастасией и Их верными слугами в подвале Ипатьевского дома! Единственный реальный шанс на спасение для исторической России - в примирении и военном союзе с недавними противниками, которых недруги германского и русского народов в очередной раз столкнули с нами лбами! - видели буквально все мыслящие русские патриоты - и даже те, кто, не разделяя верность монархической идее, встал под знамена «непредрешенческих» Вооруженных Сил Юга России генерала А.И. Деникина. Так, например, знаменитый командир «дроздовцев» генерал А. В. Туркул[3] писал в своих мемуарах «За Святую Русь» («Дроздовцы в огне»):

«На походе мы повстречали эшелоны германцев и австрийцев, тянувшиеся к югу. Под Каховкой германцы предложили нам свою помощь. Отличный германский взвод с пулеметом на носилках уже подошел к нам по глубокому песку. Германских пулеметчиков мы поблагодарили, но сказали, что огня открывать не надо. На паромах мы перевалили через Южный Буг, а Днепр перешли у Каховки, с которой нам суждено было встретиться снова, в самом конце нашей борьбы. С короткого боя мы взяли Акимовку, где уничтожили отряд матросов-коммунистов, ехавших эшелоном в Крым…В те мгновения боя, когда мы несли тяжелые потери, к Дроздовскому прискакали немецкие кавалеристы. Это были офицеры германского уланского полка, на рассвете подошедшего к Ростову. Германцы предложили свою помощь. Дроздовский поблагодарил их, но помощь принять отказался….На поле у дороги мы встретили германских улан. Все они были на буланых конях, в сером, и каски в серых чехлах, у всех желтые сапоги. Их полк стоял в колоннах. Ветер трепетал в уланских значках.

Когда мы с нашими ранеными проходили мимо, раздались короткие команды, сверкнуло оружие, и германский уланский полк отдал русским добровольцам воинскую честь. Тогда мы поняли, что война с Германией окончена (курсив наш - В.А.)[4]. Ах, если бы это понял и генерал Деникин со своим верным Антанте окружением! Если бы русские офицеры и генералы, втайне понимавшие каким-то шестым чувством, кто их главный враг, не стеснялись этого чувства и, из ложных соображений верности своим неверным «союзникам», перестали бы отказываться от германской помощи!.. Но победоносное русско-германское братство по оружию не входило в планы коварной Антанты и ее прислужников в России и Германии. И они приложили все усилия, чтобы торпедировать его. В результате уникальный исторический шанс был упущен и остался неиспользованным. Обо всем этом и пойдет речь в нашей книге.

Вольфганг Акунов


О МАСОНСКИХ КОРНЯХ БОЛЬШЕВИЦКОЙ[5] СИМВОЛИКИ


Над погостом алеет звезда,
Ядовитая, как мухомор.
Н. Б.

В самом конце кровавого 1918 года, когда краснозвездные и краснознаменные рати Ленина-Троцкого, буквально обезумевшие от сознания казавшейся им уже столь близкой «Мировой революции», рвались на Ригу, на пути у них встало белое русско-немецкое ополчение, вошедшее в историю Гражданской войны в России под названием «Охраны Прибалтийского края» или Балтийского ландесвера (о нем еще пойдет речь в дальнейших главах нашей книги). Знаки различия русских, балтийских («остзейских»[6]) и немецких чинов этого белого ополчения представляли собой серебряные звездочки и галунные полоски, носившиеся на воротнике. Звездочки на воротниках у  офицеров Балтийского ландесвера  были четырехугольными (как это было принято в германской армии). Вероятно, вступившие в ряды ландесвера бывшие офицеры, унтер-офицеры и нижние чины Русской Императорской армии согласились сменить принятые в ней пятиконечные звездочки на четырехугольные, не в последнюю очередь, из чувства глубочайшего отвращения к имевшей однозначно масонские корни большевицкой символике, в которой пятиконечная (в геральдике: «пятижальная») звезда (именуемая у масонов «звездой Соломона» или «звездой пылающего разума») играла первостепенную роль. Этот, пожалуй, древнейший (встречающийся еще на шумеро-аккадских глиняных табличках, датируемых III тысячелетием до Рождества Христова) колдовской знак, именовавшийся адептами тайного общества пифагорейцев «пентальфой», а гностиками и магами античности, Средневековья и Ренессанса «пентаграммой» (с добавлением первоначально серпа и плуга, а затем – серпа и молота в центре звезды) был введен в качестве эмблемы «рабоче-крестьянской» Красной армии приказом Наркомата по военным делам от 19 апреля 1918 за подписью наркомвоенмора (военного и военно-морского министра) Совдепии Л.Д. Троцкого (прозванного «демоном революции») – создателя «Рабоче-Крестьянской Красной Армии» (РККА) и организатора всех ее побед»[7]. Ношение пентаграммы как знака эмблемы всего личного состава «Рабоче-Крестьянской Красной Армии» (РККА) было подтверждено приказом Реввоенсовета Республики за № 310 от 7 мая 1918 года и, наконец, приказом Наокомата по военным делам за № 321 от 7 мая того же года за подписями Троцкого, Мехоношина, Подвойского и Склянского. Свой выбор руководство РККА объясняло следующим образом. Во-первых, форма пятиконечной звезды представляла собой «древнейший символ оберега»[8]. Во-вторых, красный цвет символизировал революцию, революционное войско. Интересно, что т. Троцкий ссылался при этом на следующий исторический прецедент: в 132-136 гг. новой эры красная пятиконечная звезда была изображена на знамени палестинских революционеров Симона Бар-Кохбы, или, в православной традиции, Вар-Кохбы (чье прозвище по-арамейски, собственно, и означало «Сын Звезды»), восставших против Римской империи[9]. Симон Бар-Кохба (или, как его еще называли, Бен-Косиба), взбунтовал иудеев против Римской власти, объявив себя «Мессией»[10] (то есть, с точки зрения всякого верующего христианина – Антихристом, ибо истинный Мессия, Господь наш и Спаситель Иисус Христос, уже приходил) и пытался восстановить Иерусалимский храм, в чем, однако, не преуспел, по обращенному к нему слову мудреца рабби Акивы (Акибы): «Трава успеет прорасти через твои челюсти, прежде чем явится Мессия». Тем не менее, любопытно, что именно неудачливого кандидата в Антихристы Симона Бар-Кохбу считали своим прямым предшественником создатель Красной армии и организатор всех ее побед наркомвоенмор тов. Троцкий, а вместе с ним, надо думать, и другие достойные представители ленинской гвардии – «стальной когорты большевиков – беззаветных и несгибаемых борцов за счастье трудящихся всего мира».

Вообще-то говоря, вопрос масонского генезиса символики большевизма и мирового коммунизма - Знаков Зверя - еще ждет своих исследователей. Мы же ограничимся здесь лишь указанием на некоторые моменты, которые невозможно не заметить, только если очень этого не хотеть. Красная пятиконечная звезда поистине гермафродитически сочетает в себе Мужской и Женский принципы - как, впрочем, и другой фундаментальный символ большевизма и коммунизма вообще: пресловутое сочетание Серпа и Молота. Серп, как известно, испокон веков считался символом и ритуальным атрибутом бога Кроноса-Сатурна (подобно революции, пожирающего собственных детей), а также одноименной планеты и свинца - металла, которому планета Сатурн соответствует в алхимии и астрологии. Сатурн считается астрологами мрачной, вредоносной планетой, связанной с наиболее телесными, материальными аспектами существования (и в этом смысле наилучшим образом подходящей в качестве символа материалистического лжеучения марксизма-ленинизма). Свинец же считается в алхимии, в свою очередь, символом тела, то есть наиболее грубой и материальной составляющей человеческого существа. Кроме того, известно, что на древнеримских празднествах, посвященных Сатурну - Сатурналиях – рабы на время занимали место господ во время ритуальных действ. В период Сатурналий вся нормальная логика жизни как бы временно упразднялась. В действие вступали обратные законы - законы Хаоса, Абсурда, шутовской жестокости и непристойности. То же самое произошло и в ходе так называемой «пролетарской революции», начавшейся с утверждений о способности «кухарки управлять государством» и завершившейся, после периода «Сатурналий», установлением новой, уже большевицкой, номенклатурной иерархии.

Самым главным символом и атрибутом Сатурна, как мы уже указывали выше, является серп. Этим  ритуальным серпом Сатурн-Кронос (а Кронос не только по созвучию, но и по сути ассоциировался древними греками с Хроносом, то есть - временем) срезает цветок человеческой жизни, когда наступает конец человеческого жизненного цикла[11]. Поэтому смерть, убийства, насилие (в большевицкой терминологии – «чистки» - выражение, кстати, вполне соответствующее по смыслу оккультно-алхимическому термину «пурификация» - от латинского слова «пурус», то есть «чистый»!) следует расценивать ни в коем случае не как случайные или необязательные эпизоды коммунистической истории, не как неизбежные во всяком большом деле «издержки», «перегибы» или «извращения позитивной самой по себе идеи», но как логическое проявление самого «духа» большевицкой партии, неумолимо, изначально действовавшей под знаком Смерти-Свинца-Сатурна.

Не лишен тесной связи со Смертью и другой компонент большевицкой эмблемы – пресловутый «пролетарский» Молот. Символизм Молота более всего связан с его формой - формой буквы «Т» («Тау»). Молот-Т означает, собственно, Смерть и Конец, ибо представляет собой так называемый Тау-крест, то есть крест, лишенный вертикали, направленный вверх по отношению к горизонтальной черте. Если в обычном Кресте вертикаль, пересекающая горизонталь, воплощает собой духовные влияния, идущие с неба (сверху) на горизонталь человеческой (и космической) жизни, то отсутствие верхней части Креста указывает на следующее. Небесная, духовная перспектива восхождения потеряна и осталась только перспектива нисхождения вниз, в «подчеловеческие», инфернальные, адские регионы бытия. Конечно, в эзотерической Традиции символ Тау-креста имел, наряду с описанным выше негативным, еще и позитивный смысл - как необходимое инициатическое испытание, как посвятительное «снисхождение в Аид (а это значит - в Ад)», но вне традиционного контекста вся «прагматическая» позитивность подобной концепции, естественно, пропадает. Кроме того, в древнееврейском алфавите буква «Тау» («Тав»), соответствующая звуку «т» - последняя, знаменующая собой конец всего, и потому она в символическом смысле соотносится с греческой «Омегой»[12].

Помимо «гармонического» сочетания этих двух в равной степени зловещих и смертоносных символов в эмблеме большевизма[13], между ними существует и иерархическое соотношение (то есть отношение господства и подчиненности). Так, Серп теснейшим образом связан с Женским Началом. Поэтому именно серп служит атрибутом многих языческих богинь античности - в первую очередь богинь хтонических или теллурических (то есть, связанных с Землей). В сущности, богини Земли несли в язычестве (чей «духовный» арсенал был взят на вооружение масонством) сакральные (священные) функции, близкие к функциям Сатурна, являя собой как бы материальную. Телесную, субстанциональную поддержку Проявленного Творения. Но, кроме того, культ Богини-Матери-Земли был связан с ритуальным оскоплением (кастрацией) мужчины, с потерей мужчиной своего символического «олимпийского» качества, своего духовного начала, и растворением формы в хаосе материальных потенций. Это оскопление осуществлялось именно ритуальным Серпом (не отсюда ли идет сохранившееся в глубинах народной памяти, хотя, естественно, в донельзя вульгаризированной форме, выражение «серпом по яйцам»?). Поэтому не удивительно, что серп встречается и в мифе о Сатурне-Кроносе, оскопленном восставшим на него - Отца! - сыном, Зевсом-Юпитером. С другой стороны, Молот - орудие мужчины, как имеющий определенно фаллический характер и связанный с образами Богов-кузнецов (в частности, с Кабирами и с Гефестом-Вулканом), а тем самым - и с вечным, подземным «Адским огнем», на котором Боги-Кузнецы куют формы существ и вещей. Хотя и являющийся атрибутом мужчины, как носителя Духа, Света и Порядка, Молот все же неразрывно связан с нижними, адскими сферами бытия, с подземным миром Преисподней.

Кстати, половая специфика этой инфернальной пары инструментов, Серпа и Молота, составляющей эмблему коммунизма, блестяще отражена в известном памятнике скульптора Веры Мухиной «Рабочий и Колхозница». Как Рабочий, так и Колхозница вооружены символами, совершенно точно соответствующими их мифологическому контексту. «Рабочий», «Пролетарий», «Хозяин Нового Мира», действительно является активным, мужским началом коммунистической теории, основным носителем марксистско-ленинской идеи на практике. По отношению к «Рабочему» «Крестьянка» (то есть Крестьянство) всегда остается подчиненным, второстепенным, пассивным и потому подлинно женственным в рамках их взаимоотношений - как символических, так и реальных, классовых - элементом. Рабочий с Молотом символизирует принцип Адского Огня, Жара Преисподней. Колхозница с Серпом, в свою очередь, олицетворяет принцип Оскопления, Кастрации, Холода, Инерции и Пассивной (влажной, Женской) Материи.

Гермафродитически совмещая в себе оба этих начала, красная пятиконечная звезда большевиков указывает своим цветом на Огонь (то есть, на активный мужской принцип), а своей формой связана с женским принципом и с идеей кастрации (ибо в отличие от шестиконечной звезды-гексаграммы - символа Универсального Человека! - у пятиконечной звезды недостает шестого, нижнего - «фаллического» - луча!).

С другой стороны, красный цвет сам по себе является не только цветом Адского Огня и Крови, но и цветом той глины (по-древнееврейски глина называется «адама», то есть «красная», о чем еще пойдет речь ниже), из которой наполовину состоят ноги колосса, привидевшегося во сне вавилонскому царю Навуходоносору, о чем повествуется в известной ветхозаветной книге пророка Даниила. Появляющийся там образ «истукана (идола, колосса) на глиняных ногах» является достаточно наглядным выражением циклической концепции четырех «веков» («эонов») человеческой истории  - Золотого, Серебряного, Медного и Железного. Голова истукана - из золота, грудь и плечи - из серебра, бедра - из меди, ноги - наполовину железные, наполовину глиняные. Именно благодаря наличию этой глины колосс обречен на падение от «камня, сорвавшегося без помощи рук человеческих», то есть именно из-за глины мир обречен на неизбежный конец. Разница между железом - простым, неблагородным металлом (первым «неблагородным» из всех четырех металлов, давших названия «эонам» человеческой истории, и потому олицетворяющим капитализм, представляющий собой первую «неблагородную», нетрадиционную, нерелигиозную, нехристианскую формацию) и глиной, являющейся вообще чужеродным в мире металлов элементом, логически противоположным металлам как таковым (ибо если основная идея металла состоит в его твердости, то основная идея глины заключается, напротив, в ее податливости) символизирует глубочайшее различие между «метафизикой» капитализма и «метафизикой» социализма, обреченных, тем не менее, на достаточно длительное сосуществование. Причем особенно любопытным представляется то, что «глина» - это материальная основа человечества в перспективах библейской концепции Творения. Ибо «глина», повторяем, по-древнееврейски - «адама» (от чего происходит слово «Адам», то есть человек, сотворенный Богом из глины - или, как сказано в русском переводе Библии, из «персти земной», то есть, из щепотки земли). Но в то же время слово «адама» означает и «красный», что делает символ еще более точным и тревожно узнаваемым. Подобно тому, как «глина» является в теле «Колосса Истории» имманентной (то есть, изначально присущей ему) причиной падения «истукана» (при том, что истинная причина его падения остается в Божьей Воле - в «камне, сорвавшемся без помощи рук человеческих! - курсив наш - В.А.), так и пришествие «во имя свое» красных логически (во всяком случае, по представлениям сторонников традиционных Христианских воззрений, к каковым мы дерзаем себя смиренно причислять) должно привести к концу  всего цикла истории, послужив поводом и проводником Конца Времен (предшествуя Преображению Мира во Втором Страшном и Славном Пришествии Господа Иисуса Христа).

Кроме указанных соответствий «пролетарской» коммунистической символики достаточно универсальным символам, можно обнаружить и еще один тип удивительных совпадений, носящих еще более определенный характер. Речь идет о сугубо масонской интерпретации коммунизмом некоторых сакральных доктрин. Конечно, документация, подтверждающая исторические контакты масонов и большевиков, крайне фрагментарна. Но, как бы то ни было, на уровне использования вполне определенных символов эту постоянно ощущающуюся, пусть даже в неявной, невысказанной форме, как бы «висящую в воздухе» связь можно, при желании, проследить достаточно четко. Хотя и следует подчеркнуть, что речь в данном случае идет об особой, весьма «иррегулярной» (по терминологии самих «вольных каменщиков») разновидности масонской теории. Во-первых, сразу же бросается в глаза соответствие коммунистической символики символике масонской степени «подмастерьев» («компаньонов») - второй, промежуточной степени между «учеником»[14] и «мастером»[15]. Кстати, термин «компаньон» переводится на русский язык и как «товарищ», став не только обращением к товарищу по партии, но и синонимом «человека» вообще в любой стране с коммунистическим режимом и среди коммунистов в государствах с иным общественным строем («тут пришел один товарищ», «группа товарищей» и т.д.).

Ложа товарищеской степени, ложа товарищей неразрывно связана у масонов с числом «пять» - пять ступеней перед столпами-колоннами «Воаз» и «Иахин» в товарищеской ложе, пять светильников, пять ударов молотком мастера стула при ритуальном выстукивании, пять символических «лет жизни» масона и т.д. Кроме того, отличительными признаками именно товарищеских масонских ассоциаций - «компаньонажей», «Одд феллоуз», то есть «Лишних (невостребованных) подмастерий»[16] являются красный цвет и пятиконечная (а не шестиконечная, как в ложах других степеней) пламенеющая звезда. Степень духовной компетенции «товарищей» («подмастерьев») изначально распространялась на так называемый «средний мир» (именуемый в оккультизме «астральным миром»), в отличие от «ученика» (самая низшая, первая степень в масонской иерархии), компетентного лишь в вопросах телесной реальности, и «мастера» (третья, высшая в иоанновом масонстве, степень), достигшего высшего духовного и сверхиндивидуального уровня. Хотя «средний мир» масонов-«товарищей» и не является сам по себе чем-то сугубо отрицательным, но именно в этом психологическом плане, промежуточном между миром телесным (земным) и миром духовным (небесным), согласно учению христианской Традиции, обитает «князь воздушный» - Падший Ангел, Сатана-Люцифер, дословно (в переводе с латыни) - «Светоносец», «Светоносный», «Светозар» - что снова подводит нас к символизму «пламенеющей звезды». Если человек в ходе своего духовного развития успешно преодолевает испытания («мытарства») в «среднем мире», полном всяческих соблазнов, то он становится «Мастером» («Магистром», «Мэтром»), «Господином», и неразрывно соединяется с Духом по ту сторону иллюзий «среднего мира». Но «средний мир» таит в себе множество опасностей. В рамках «Великой легенды франкмасонства» о Хираме Абиффе (Адонираме)[17] - Великом Зодчем древнеизраильского царя Соломона (а эта легенда является подлинной парадигмой, то есть фундаментальной основой для всей масонской доктрины и всего масонского ритуала в целом, невзирая на различия между масонскими «системами»), говорится о предательстве Мастера тремя «товарищами»-подмастерьями, которые, из жадности и желания узнать недоступное им «слово мастера» (тайный пароль), убивают самого Великого Зодчего и Великого Мастера - Адонирама. Особенно важно, что преступление совершают именно «товарищи» - масоны второй степени, а не «ученики» (первая степень) и не «мастера» (третья степень). Таким образом, источник Зла коренится именно в «среднем мире»!

Сам характер вероломного преступления, совершенного тремя «товарищами» - убийства их Хозяина, Господина и Учителя (все эти понятия соответствуют изначальному смыслу латинского слова «мастер») - как нельзя лучше отвечает основной логике марксистского учения о «диктатуре пролетариата» - восстании против «господ», «хозяев», носителей высшего знания, самый ходкий ленинский лозунг «грабь награбленное», более элегантно формулируемый товарищами Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом как «экспроприация экспроприаторов» (незаконное овладение «паролем», «словом мастера», как ключом или кодом, дающим доступ к материальному благосостоянию) и т.д. Сходится буквально все - вплоть до последней детали - раненого Адонирама, получившего первый удар - линейкой - у Южных ворот строящегося Иерусалимского Храма Соломонова от первого «товарища» и второй удар - угольником - у Западных храмовых ворот от второго «товарища», приканчивает у Восточных ворот третий «товарищ». Причем добивает он своего Мастера и Господина при помощи молота - того самого молота, который золотом сиял, вместе с серпом, на большевицких боевых орденах и знаменах, на красном знамени евразийской «псевдоимперии» (а точнее – «антиимперии») СССР, знамени бывшего «Восточного блока» («Социалистического лагеря») - словом, на том красном знамени, которое, кстати сказать, и само по себе непременно участвует в масонском ритуале, символизируя окровавленную простыню, которой накрывают убитого «товарищами» Адонирама). Не остались в стороне от этой тревожной логики символизма и советские юные пионеры-ленинцы, большевицкий вариант масонских скаутов (следопытов или разведчиков) перенявшие у последних весьма многое – от трехконечного галстука с масонским узлом до девиза: «Будь готов!» - , чей «пионерский салют» в точности повторял (а кое-где еще и повторяет) тайное приветствие баварского тайного общества масонского толка - так называемых «иллюминатов» Адама Вейсгаупта (по прозвищу «Спартак» - связь иллюминатской традиции с большевизмом прослеживается на самых разных уровнях, начиная с создания германскими коммунистами тайного союза «Спартак» и борьбы «спартаковцев-смелых борцов» за насильственное присоединение Германии к советскому «Отечеству пролетариев всего мира» в 1918-1923 гг., и кончая почти дословным совпадением текстов «гимна» советских пионеров «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры – дети рабочих!» и исполнявшегося на тот же мотив масонского гимна: «Взвейтесь сердцами выше всех звезд, блещет пред нами Розовый Крест!») - поднятая ко лбу ладонь - изначально символизировала естественный жест защиты от ослепительного света, исходящего от «среднего мира», мира Пламенеющей звезды, мира Денницы-Люцифера. Кстати, и слова из известного стихотворения «К Чаадаеву» А.С. Пушкина (отдавшего в молодости дань масонству, вступив в Кишиневскую ложу «Овидий»):

Товарищ, верь, взойдет она,
Звезда пленительного счастья!
Россия вспрянет ото сна
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

может быть правильно понята лишь в этом сугубо масонском контексте[18], где сочетаются «вольнокаменщицкие» термины товарищ, звезда и восстание против самовластья, то есть - против законной и оправданной власти господ, хозяев, мастеров. Не лишенным интереса в этой связи представляется, кстати, и уникальность самой даты большевицкой «Великой Октябрьской Социалистической революции». В книге пророка Даниила, в том же самом сюжете о «колоссе на глиняных ногах», упоминаются размеры истукана - 60 на 60 «локтей» (всего 360). Но, как мы видели, речь идет не о пространственном, а о временном цикле, и, следовательно, цифры эти необходимо понимать не как цифры, а как зашифрованные данные, касающиеся длительности определенных сакрально-символических периодов истории человеческого общества. Многие представители Традиции именуют период продолжительностью в 360 лет «циклом Даниила» или «днем Даниила». Соответственно, «неделя Даниила» будет равна 2520 годам. Если взять за точку отсчета саму дату пророческого сна Навуходоносора в котором он увидел «истукана» («Колосса Истории») - 603 год до Рождества Христова - и прибавить к нему «неделю Даниила» (2520 лет), то получится именно 1917 (год)! Как говорили древние римляне, Sapienti sat, то есть: «Для мудрого – достаточно!».


«ГЕРМАНСКИЙ ПРИХВОСТЕНЬ» ИЛИ «МОСКОВСКИЙ ЗАПРОДАНЕЦ»?


«Из хохлов создав чудом нацию,
Пан Павло кроит федерацию…»
Виктор Хенкин, куплетист и большевицкий шпион.

«Был у нас гетман Скоропадский, сидел на немецких штыках.
Сгинул, проклятый».
Из листовки украинских большевиков.

«Около Думы верхом на гнедом английском коне стоял гетман
в белой черкеске и маленькой мятой папахе. В опущенной руке он
держал стек. Позади гетмана застыли, как монументы, на черных
чугунных конях немецкие генералы в касках с золочеными шишаками.
Почти у всех немцев поблескивали в глазах монокли. Части проходили
и нестройно кричали гетману «Слава!». В ответ он только подносил
стек к папахе и слегка горячил коня».
К. Паустовский. «Повесть о жизни. Начало неведомого века».


«Доброго корени добрая поросль»

Не только расплодившимся в нынешней России и «странах СНГ» так называемым «асфальтовым» и «неасфальтовым» казакам, но и «иногородним» (а по-казачьи - «мужикам») свойственно, к сожалению, плохое знание не только всемирной, но и собственной истории. Ее восприятие все еще происходит в соответствии с советскими мифами, а ныне во все большей степени дает себя знать и чрезмерное увлечение опусами разных самоучек, рассчитанными, скорее всего, на читателей самого младшего школьного возраста, при почти повсеместном пренебрежении исследованиями серьезных ученых. К тому же в российских организациях либо вообще игнорируют опыт казачьего государственного строительства и самоуправления в пределах других республик бывшего СССР либо в период первой Гражданской войны (1917-1922 годов). Между тем, к примеру, опыт возрождения днепровского (запорожского, реестрового, вольного) казачества, официально исчезнувшего в России к концу XVIII века, представляется весьма поучительным в плане успешного сотрудничества с германскими военными властями с целью успешного противостояния деструктивным силам анархии и большевизма.

В наше время инициатор этого успешного сотрудничества - Гетман Украинской Державы, бывший генерал-лейтенант Русской Императорской армии Павел Петрович Скоропадский, читателю в России знаком, в лучшем случае, по воспоминаниям Константина Паустовского («гетман наш босяцкий, Павло Скоропадский…»), а в худшем - по несравненно более популярным произведениям Михаила Булгакова - пьесе «Дни Турбиных» и роману «Белая Гвардия». Автор, тяготеющий к мистике и необузданной фантазии (к чему, в общем-то, можно отнестись с пониманием, учитывая место и время написания его произведений), как в романе, так и в пьесе обрисовал гетмана Скоропадского в достаточно неприглядном виде. Но одно дело - литературный и сценический герой, изображенный, хочешь-не хочешь, в соответствии с требованиями определенного (пусть даже неосознанного) социального заказа. А другое дело - скрывающийся за ним облик реального, живого человека из плоти и крови. Так что же это был за человек - Павел Скоропадский, и каковы были наиболее значительные из осуществленных им социально-экономических преобразований?

Павел Петрович Скоропадский родился 3 мая 1873 года в семье представителя одного из древнейших и знаменитейших малороссийских (или, если кому так нравится больше -украинских) казачьих родов, и Марии Миклашевской. Известнейшим предком будущего гетмана по отцовской линии был генеральный референдарий Илья Скоропадский, верный соратник Богдана Хмельницкого, присягавший на верность России (а точнее – Царю Алексею Михайловичу, и в его лице - Великим Государям Московским из рода Романовых) при заключении Переяславского договора в достопамятном 1654 году. А род его матери - Миклашевские - происходил по прямой линии от Великого князя Литовского и Русского Гедимина. Стены старинного дедовского дома в Тростянце на Черниговщине, где воспитывался маленький Павлик, были украшены старинными, потемневшими от времени портретами малороссийских гетманов и славных представителей казачьей старшины, там всегда звучали мелодичные украинские песни. Впоследствии будущий гетман поручил известному библиографу Б. Модзалевскому архивные розыски для составления генеалогического древа своего рода, оказавшегося на удивление пышным.

В 1893 году Павел Скоропадский с блеском окончил самое элитное военное учебное заведение Российской империи - Пажеский корпус - и вступил корнетом в Лейб-гвардии Кавалергардский полк. Молодой офицер успешно командовал эскадроном, заслужил самые лестные оценки начальства и был вскоре назначен полковым адъютантом. Товарищами Павла Скоропадского по Кавалергардскому полку были отпрыски известнейших дворянских фамилий Российской империи, многим из которых – например, барону Карлу-Густаву Эмилю фон Маннергейму (пришлось в не столь далеком будущем вписать немало славных страниц в историю Русско-Японской и Великой войны, а в годы российской Смуты возглавить силы Белой гвардии в смертельной схватке с большевизмом). Во время служебных отпусков молодой блестящий кавалергард объехал почти всю Европу.

За Веру, Царя и Отечество

В 1898 году Павел Скоропадский сочетался законным браком с Александрой Дурново - дочери генерал-адъютанта П. Дурново и княгини М. Кочубей. Но счастье молодых супругов длилось всего недолгих шесть лет. Когда в 1904 году на Дальнем Востоке разразилась Русско-японская война, Павел Скоропадский незамедлительно подал рапорт и добился перевода есаулом в 3-й Верхнеудинский казачий полк действующей армии. Отличными военными познаниями и выдающейся храбростью Скоропадский в первые же недели войны обратил на себя внимание командующего Восточным отрядом Маньчжурской армии генерала графа А. Келлера, сделавшего молодого казачьего офицера своим адъютантом. Впрочем, на новой должности Скоропадский как-то не прижился и очень скоро добился возвращения в строй, став командиром сотни 2-го Читинского полка Забайкальского казачьего войска. За личное мужество в бою молодой офицер, быстро заслуживший искреннее уважение и любовь казаков-забайкальцев, был награжден золотым Георгиевским оружием. Его супруга также самоотверженно несла нелегкую фронтовую службу, хотя и на другом «участке фронта» - сестрой милосердия в санитарном поезде российского Красного Креста.

Конец Русско-японской войны застал Павла Скоропадского в чине полковника, на посту адъютанта Главнокомандующего русских войск на Дальнем Востоке генерала Линевича (между прочим, тоже - родового малороссийского казака).

Вернувшись с фронта, полковник Скоропадский стал флигель-адъютантом Государя Императора и Самодержца Всероссийского Николая II. К описываемому времени в придворных кругах возникла не лишенная оригинальности идея к двухсотлетию Полтавской битвы (выиграть которую Петр Великий смог не в последнюю очередь благодаря помощи казачьей конницы гетмана Ивана Скоропадского) наградить кого-нибудь из достойных потомков малороссийских казаков чисто почетным (как тогда казалось) титулом «Гетмана Украины» - по примеру графа Разумовского, носившего этот титул при Императрице Елизавете Петровне в середине XVIII века, что не давало ему, однако, никакой реальной власти на Украине, разделенной на губернии и включенной на общих основаниях в состав Российской Империи. Учитывая обширные связи и боевые заслуги Павла Скоропадского, а также тот немаловажный факт, что именно его славный предок Иван Скоропадский, приведший на помощь русской армии под Полтаву гораздо больше казаков, чем являвшийся формально гетманом Иван Мазепа и кошевой атаман Запорожского войска Константин Гордиенко вместе взятые привели на помощь шведам, был назначен Петром Великим правителем Украины, именно Павел Скоропадский считался почти что неоспоримым кандидатом на это почетное звание «Гетмана» (царскою милостью). Но, по трезвом размышлении, Павел Скоропадский отказался от предложенной ему чести стать «придворным гетманом» (может быть, в его отказе сыграло определенную роль и то, что в петербургском доме Скоропадских относились не без некоторого сочувствия к памяти Ивана Мазепы).

До самого начала в 1914 году Великой (или Великой Отечественной, как ее еще называли современники описываемых событий) войны Павел Скоропадский - владелец нескольких богатых имений в Черниговской и Полтавской губерниях - занимался благотворительной деятельностью. Кроме того, он вложил немалую часть своих личных средств в восстановление боевой мощи разгромленного японцами под Порт-Артуром и Цусимой русского военно-морского флота. Интересно, кто из наших современников и соотечественников сегодня знает что-либо об этой стороне деятельности «босяцкого гетмана»? А надо бы знать!

В 1911 году Павел Скоропадский получил назначение командиром 20-го Финляндского драгунского полка, затем - командиром Лейб-Гвардии Конного полка. 25 марта 1912 года он получил чин генерал-майора и был причислен к Свите Его Императорского Величества. Под командованием Скоропадского вверенный ему полк, по праву именуемый «полком русских шевалье», поскольку в нем традиционно служили сыновья лучших аристократических родов России, вскоре превратился в один из лучших кавалерийских полков Российской империи. И когда разразилась Великая война, полк Скоропадского в одном из первых же боев этой войны, 6 августа 1914 года, наголову разгромил германскую бригаду. За эту блестящую победу генерал-майор Павел Скоропадский решением Георгиевской Думы императорской Конной Гвардии был удостоен высшей боевой награды - ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV степени. В те месяцы и годы имя генерала Скоропадского постоянно упоминалось российской печатью в числе славнейших героев Великой войны. В скором времени он принял под свое командование 1-ю гвардейскую бригаду, а 12 сентября 1915 года, после успешных боев под Трисвятами, был повышен в звании до генерал-лейтенанта. 2 апреля 1916 года вступил в командование 1-й Гвардейской кавалерийской дивизией. 1917 год застал генерал-лейтенанта Павла Скоропадского на посту командира 34-го армейского корпуса.

Порвалась цепь великая…

Он осудил отречение Государя Императора от прародительского престола (между прочим, не предусмотренное законами Российской империи, верховным блюстителем и хранителем которых считался сам Государь). Между тем, отречение Царя было расценено многими тогдашними российскими общественными деятелями, придерживавшимися «украинофильских» (то есть направленных, если не на отделение Малороссии от Российской державы, то, по крайней мере, на ее автономию) взглядов, как событие, ознаменовавшее собой утрату Переяславским договором о воссоединении Украины с Россией всякой юридической сил. Ведь гетман Богдан Хмельницкий и его казаки, восставшие против власти польско-литовской «Речи Посполитой» подчеркивали «волим под Царя Русского, Православного» и присягали на верность именно Русскому Православному Царю, а в отсутствие Царя все их клятвы в верности как бы «повисали в воздухе»). Как говорил шолоховский дед Гришака в «Тихом Доне»: «Я своему белому царю присягал, а мужикам я не присягал…Так-то!»…

Не мог не задумываться обо всем этом и Павел Скоропадский. Разрыв династической унии России и Малороссии-Украины настолько оживил теперь уже не просто «украинофильское», но подлинно украинское национальное движение, что весной бурного 1917 года на Украине (остававшейся пока еще в составе России) возник свой собственный представительный орган - Центральная Рада.

На фронте же, неустанно подрываемом и разлагаемом большевицкой агитацией, дела шли все хуже. Еще до назначения генерала Скоропадского 34-й армейский корпус, под влиянием подрывной пропаганды большевиков, первым во всей армии разогнал офицеров и наотрез отказался выполнять приказы командования. С приходом Скоропадского ситуация, однако, переменилась коренным образом. Новый командующий не только молниеносно навел во вверенном ему корпусе порядок, введя железную дисциплину, но и в кратчайшие сроки превратил свой корпус в один из лучших в армии! Достаточно сказать, что после окончательного развала русской армии большевицкими агитаторами корпус Скоропадского разоружился последним изо всех русских армейских корпусов, а Павел Скоропадский остался последним царским генералом, к которому подчиненные, несмотря на кадетско-октябристко-эсеро-анархо-большевицкую «демократизацию», обращались по-прежнему, как при «проклятом» царском режиме: «Ваше Высокопревосходительство».

Солдаты разлагавшейся на глазах русской армии отказывались воевать, утешая себя тем, что «до Урала и Сибири немец не дойдет!» и дезертировали десятками тысяч «делить землю». В отчаянных попытках спасти положение Временное правительство сделало ставку на формирование в составе армии «национальных» воинских частей. Вверенному Павлу Скоропадскому 34-й армейскому корпусу суждено было стать первым соединением, подвергнутом так называемой «украинизации» (он даже получил в августе рокового для исторической России 1917 года официальное наименование «1-го Украинского корпуса»). Корпус прошел своеобразную «этническую чистку». Из его рядов были удалены все солдаты и офицеры «не украинцы» (то есть, заявившие, что не считают себя украинцами, хотя бы их фамилии оканчивались на «-ко» - иных способов отделить «украинских овец» от «неукраинских козлищ» - или наоборот! - в добольшевицкой России, где в паспорте имелась только графа «вероисповедание», но не имелось графы «национальность», попросту не существовало!), переведенные в другие воинские части, а на их место были переведены «украинцы» (то есть, военнослужащие, считавшие, или в одночасье решившие считать себя таковыми!). И вскоре германский фронт на Украине держали только «украинизированные» соединения «армии Свободной России» (выражаясь языком «душки» Керенского и его сплошь масонского окружения), а именно - 1-й Украинский корпус генерала П.П. Скоропадского (60 000 штыков), две казачьи «сердюцкие» дивизии («сердюки» - традиционное название лейб-гвардии малороссийских гетманов) полковника В.А. (Омельяновича-) Павленко (15 000 штыков и сабель), 56-я дивизия бывшей русской 8-й армии и несколько более мелких частей. Вопреки до сих пор бытующим у нас в России (в особенности в «национал-патриотической» среде, не говоря уже о среде большевицких недобитков, которые, традиционно «не видя в собственном глазу бревна», считают всех «украинских самостийников» сплошь «погромщиками, пьяницами и грабителями» - в каковой оценке, парадоксальным образом, трогательно сходятся откровенный «белогвардеец» Михаил Булгаков, «беспартийный эстет» Константин Паустовский, «красный граф» и человек без принципов Алексей Толстой и оголтелый большевик-фанатик Николай Островский!) представлениям, эти «украинизированные» части, отличавшиеся - на фоне всеобщих «измены, трусости и обмана»! - высочайшим боевым духом и строжайшей дисциплиной, под командованием опытных офицеров-фронтовиков, сражались с таким мужеством и высоким боевым мастерством, что не кто иной, как будущий герой Белой России - тогдашний Главнокомандующий Русской армией генерал Лавр Георгиевич Корнилов - назвал «украинцев» лучшими воинскими соединениями, которыми он когда-либо командовал!

Что же касается генерала «Павло» Скоропадского, то ему еще предстояло сыграть решающую роль в стабилизации обстановки на Украине, взбаламученной революцией, возглавив силы реакции и порядка - под сенью германских штыков, умело обращенных им из силы деструктивной в конструктивную, под чьим прикрытием он - подобно атаману П.Н. Краснову на Дону! – смог, вопреки всему, начать державное строительство…

За «малую Родину»

После захвата большевиками власти в центральных областях обезглавленной Российской державы на Киев, для разгона Центральной Рады, удушения провозглашенной (для отделения не от России, а, прежде всего - от узурпировавшего власть над Россией преступного большевицкого режима!) Украинской Народной республики (УНР) и установления «Власти Советов» (или, в «украинизированном» варианте - «Влады рад»), двинулась бывшая русская (а ныне - «обольшевиченная») 7-я армия. В авангарде этого «ударного отряда Мировой революции» наступал 2-й гвардейский корпус во главе со «взбесившейся самкой революции» - комиссаршей Евгенией Бош. Однако, скрестив штыки с бойцами Скоропадского, «революционные орлы» очень скоро поняли, что драться с ними будет, пожалуй, потруднее, чем резать сдавшихся под честное слово русских офицеров или расстреливать заложников. Части генерала Скоропадского, перекрыв линии железных дорог, рядом сокрушительных ударов наголову разгромили отряды 7-й армии «украинского» большевичья. В конце концов, вояки Евгении Бош дали себя разоружить и погрузить в эшелоны, после чего заметно протрезвевшие и притихшие «буревестники мировой революции» были отправлены в красную Россию в обход «санированной» Украины.

В свете всех изложенных выше фактов, не представляется удивительным, что Павел Скоропадский пользовался огромной популярностью не только в военных кругах, тысячами нитей связанных с исторической Россией, но и среди возрождающегося украинского казачества («вильного козацтва»). Начало возрождению казачьего движения в Малороссии было положено еще в июле 1917 года в Звенигородском уезде Киевщины, после чего процесс распространился и по другим ее уездам, перекинувшись на другой берег Днепра - на Полтавщину, Черниговщину и Екатеринославщину. Необходимо отметить ту мощную народную поддержку, которую повсеместно встречало казачье возрождение. Так, в славном давними традициями, идущими еще со времен Гетмана Богдана Хмельницкого, городе Чигирине был созван Всеукраинский съезд «Вильного козацтва». 6 октября 1917 года две тысячи делегатов съезда, представлявших 60 000 казаков (или, по-украински, «козаков») пяти традиционных «козачьих» губерний избрали генерала Павла Скоропадского своим Войсковым Атаманом (или, по-украински «Отаманом») и Главнокомандующим войсками Центральной Рады. Подчиненное ему казачество незамедлительно принялось формировать свои «курени» и «коши» со штатным вооружением бывшей Русской Императорской Армии.

Быстрый рост авторитета молодого генерала и сосредоточение в его руках, по существу, почти всех боеспособных воинских формирований вызвали, однако, резко отрицательную реакцию Центральной Рады, состоявшей, главным образом, из разношерстных социалистических и революционных партий всех мастей во главе с «демократами» - историком М. Грушевским и В. Винниченко (впоследствии перешедших на службу к большевикам). Рада, провозгласившая основным содержанием своей политики лозунг: «Нам не нужна несоциалистическая Украина!», неустанно обвиняла спасшего ее штыками и шашками своих казаков и солдат (или, по-украински, «стрельцов») от большевизма генерала Скоропадского в «контрреволюционных замыслах и устремлениях».

Самого непримиримого врага Скоропадский нажил себе в лице социалиста и Генерального секретаря Центральной Рады по военным делам (то есть министра обороны) масона Симона Петлюры. Этот  бывший семинарист и член Украинской социал-демократической рабочей партии, подобно Троцкому в Москве, окружил себя студентами-недоучками, прапорщиками военного времени, анархиствующей матросней. Петлюра, остро ощущавший свою полную некомпетентность и никчемность перед военными профессионалами, прошедшими школу старой царской армии, старался избавляться от них при первой же возможности (в отличие от более хитрого Троцкого, сделавшего должные выводы из первоначальных ошибок и начавших, ничтоже сумняшеся, привлекать в свою «рабоче-крестьянскую» Красную армию «военспецов» из «бывших»). Причем, при ближайшем рассмотрении, выясняется, что немалую поддержку «украинскому буржуазному националисту» и «самостийнику» Симону Петлюре оказывали российские «революционеры» большевицкой ориентации. Что же касается «украинствующих» евреев-социалистов из ближайшего петлюровского окружения, то они не замедлили ославить «царского генерала» Скоропадского «антисемитом». Впрочем, этого клейма, по иронии судьбы, не избежал и сам социалист-масон Симон Петлюра, впоследствии, уже в эмиграции, пристреленный - за ненадобностью! - как собака, большевицким агентом Шоломом Шварцбардом в Париже за «антисемитизм» и «организацию еврейских погромов на Украине»!

Отнюдь не желавший оставаться безучастным перед лицом происков этой шатии-братии, Скоропадский созвал оппозиционную Центральной Раде организацию «Украинська Громада». Руководство «Громады» состояло из офицеров «украинизированных» частей бывшей Русской Императорской армии, лидеров «Вильного козацтва» и представителей украинской интеллектуальной элиты. Программа и идеология «Громады» были просты, доходчивы и ясны любому разумному человеку - Украина охвачена анархией, Центральная Рада бессильна изменить ситуацию к лучшему, налицо настоятельная необходимость заменить обанкротившуюся левую Раду твердой властью, пользующейся всенародными доверием и поддержкой. Наилучшей же формой такой твердой власти, с учетом украинских исторических традиций, идеологи «Народной Громады» считали институт Гетманства.

Осуществить все эти положения на практике «Громаде» удалось в апреле 1918 года, когда Центральная Рада оказалась не в состоянии выполнить свои обязательства по заключенному в начале марта (одновременно с Советской Россией, или, как тогда говорили - причем не только в правых, но и в левых и даже большевицких кругах - «Совдепией») «похабному» Брестскому мирному договору с кайзеровской Германией и ее союзниками (так называемыми Центральными державами). В то время как засевшие в Москве и Петербурге «российские» большевики, отрабатывая иудины сребреники, неукоснительно гнали на Запад эшелон за эшелоном, груженные русским золотом, углем, пшеницей и прочим «маслом и яйками», поставки в Германию «хлiба и сала» с Украины постоянно срывались, поскольку «прозаседавшаяся» Центральная Рада абсолютно не контролировала ситуацию в стране (в отличие от «российских» большевиков, с первых же дней захвата власти сдавивших взятую ими в заложники страну в железных тисках жесточайшей диктатуры). К тому же в недрах самой Рады шла ожесточенная борьба за власть между сторонниками Грушевского и Винниченко. В этой борьбе за власть «украинский буржуазный националист» (каковым его честили Ленин и Троцкий «со товарищи») Винниченко договорился даже до того, что предложил во всеуслышание «провозгласить власть Советов и безотлагательно вступить в переговоры с Лениным» (кстати, все вышеозначенные господа «украинцы» изъяснялись преимущественно на русском языке!).

Германская поддержка

24 апреля 1918 года начальник штаба германских войск генерал Гренер на встрече с генералом Скоропадским заявил ему следующее. Если в самое ближайшее время на Украине не появится собственное сильное, способное выполнять принятые на собя Украиной международные обязательства по Брестскому договору правительство, Германская империя будет вынуждена объявить Украину оккупированной страной, а германская армия - силой оружия изымать необходимые «Второму рейху» для продолжения войны против стран Антанты на Юге и Западе сырьевые и продовольственные ресурсы. Германский кайзеровский генерал дал русскому Царскому генералу Скоропадскому совершенно недвусмысленное заверение в поддержке, сформулированное в следующих выражениях: «В случае удачного переворота Вы можете рассчитывать на содействие германских войск в деле восстановления закона и порядка…В день переворота мы будем держать нейтралитет, но крупных беспорядков не допустим». А немцы своих союзников и друзей в беде никогда не бросали - в отличие от двуличных «рыцарей Антанты»! Это было хорошо известно…

Царский генерал П.П. Скоропадский, привыкший, как человек военный (в отличие от социалистических мечтателей, прожектеров и доктринеров), трезво взвешивать свои силы и возможности, оказался перед трудным выбором. Ведь в тех условиях взять в свои руки власть на Украине не сулило ничего, кроме тяжелейшего, неблагодарного труда и борьбы с великим множеством врагов внешних и внутренних. Но обстоятельства вынуждали его действовать. Как говаривал блаженной памяти Великий  Государь Император Петр Алексеевич: «Потеря времени смерти безвозвратной подобна». По словам самого генерала Скоропадского, он тогда думал: «У меня всегда будет сознание, что я человек, который ради своего собственного спокойствия упустил возможность спасти страну, трусливый и безвольный…».

В конце концов, генерал Скоропадский, принял твердое решение всецело посвятить себя борьбе за спасение от красной нечисти для начала хотя бы бывших малороссийских губерний сраженной подлым ударом в спину Российской империи, воспользовавшись поддержкой недавних противников России в Великой войне. Решившись стать Гетманом Украинской Державы, он ни на мгновение не переставал осознавать себя и оставаться в душе, прежде всего, русским Царским генералом, даже внутренне смирившись с необходимостью - ради спасения сперва части территории России, а затем уже, действуя с этого плацдарма, и всей России! - опереться на любых союзников, способных оказать ему действенную помощь, будь то германские войска, донское и кубанское казачество (поднявшее в это время знамя освободительной борьбы против клевретов Коминтерна), Грузию, Крым или Кавказ. Все это было подчинено для него решению первоочередной задачи - разгрому большевизма, этой «красной чумы», угрожавшей в равной степени всем народам и странам. Все остальное, в том числе и восстановление государственного устройства России, освобожденной от ига Коминтерна, могло, по его глубочайшему убеждению, пока и подождать.

Тем временем офицеры бывшего 1-го Украинского корпуса уже тайно формировали отряд для захвата правительственных зданий. Готовился и Съезд хлеборобов  («крепких мужиков», земельных собственников, на которых мечтал опереться в своей борьбе за Великую Россию против сторонников великих порясений еще великий реформатор П.А. Столыпин, подло убитый в 1911 году слугами Мировой Закулисы не где-нибудь, а именно на Украине, в Киеве! - и помещиков), на котором было решено объявить о введении на Украине гетманского правления.

29 апреля 1918 года в Киеве состоялся Всеукраинский съезд хлеборобов. 6 432 делегата съезда выразили свое недовольство политикой Центральной Рады (в первую очередь - ее социалистическими экспериментами, национализацией земли). Съезд хлеборобов постановил: «Для спасения страны нам необходима сильная власть, нам необходим диктатор, согласно старинным обычаям - Гетман». Когда при этих словах перед собравшимися появился высокий, стройный генерал Скоропадский в черной черкеске с белым эмалевым Георгиевским крестом, зал встретил его громовыми рукоплесканиями - избрание Гетмана Украины совершилось! То обстоятельство, что Съезд хлеборобов проходил в здании цирка, сразу же вызвал град язвительных насмешек со стороны противников из разных лагерей, как правых, так и левых. Но это не было чем-то из ряда вон выходящим. Начало Французской революции 1789 года было положено клятвой депутатов Генеральных Штатов, собравшихся в павильоне для игры в мяч. Германский Совет Народных Уполномоченных - первое Временное правительство республиканской Германии во главе с социал-демократами Фридрихом Эбертом и Филиппом Шейдеманом - было сформировано 11 ноября 1918 года на Съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, собравшемся в берлинском цирке Буша. А большевицкий штаб Ленина-Троцкого - так тот вообще разместился в Смольном институте благородных девиц! И никому из современников и потомков все  это почему-то смешным не казалось! 

У кормила власти

Как бы то ни было, власть тут же избранного Съездом хлеборобов Гетмана Павла Скоропадского безо всякого сопротивления всего за несколько дней установилась по всей Украине. Причем новый Гетман, без лишних проволочек упразднивший «Украинскую Народную Республику», старался действовать как можно более демократично, либерально и терпимо к своим политическим противникам и недоброжелателям. Никто из лидеров Центральной Рады не был арестован гетманскими властями или даже лишен свободы слова. Но, оставаясь на свободе, отстраненные от власти лидеры социалистической Рады во весь голос осуждали «реакционный» и «контрреволюционный» переворот, отвергая все предложения о сотрудничестве с новой властью. А ведь Гетман всея Украины П.П. Скоропадский всерьез рассчитывал на сотрудничество со всеми конструктивными силами, ориентируясь в вопросе формирования правительства вовсе не на политические взгляды кандидатов на министерские посты, а исключительно на их профессионализм. Он не уставал повторять: «Для того, чтобы действительно что-нибудь сделать для страны, придется идти самому и убеждать других, убеждать без конца идти путем взаимных уступок…». Когда же противники Скоропадского к началу осени 1918 года, наконец, смирились с фигурой Гетмана в качестве «временного президента Украины», было уже слишком поздно. Уникальный шанс укрепить национальную власть и спасти страну от большевизма оказался непоправимо упущенным…

Тем не менее, семь с половиной месяцев правления генерала Павла Скоропадского в качестве Гетмана Украинской Державы вошли в историю и сохранились в памяти населения Украины как период относительного спокойствия и благополучия. За эти семь с половиной месяцев гетманское правительство успело принять около 400 законов. Первыми были приняты законы о восстановлении прав частной собственности на землю и изъятии по рыночной стоимости части земли у крупных землевладельцев с целью наделения землей малоземельных селян, а также об улучшении правового положения и условий труда рабочего класса.

Не менее настоятельно требовал своего решения и вопрос об исправлении допущенных социалистами из Центральной Рады внешнеполитических ошибок - например, в отношении Крыма. Заключая «похабный» Брестский мир и фактически разделяя большевицкий тезис о «мире без аннексий и контрибуций», делегация украинской Центральной Рады за столом переговоров в Брест-Литовске отказалась от Крыма, чем вызвала недоумение всех участников переговоров - даже с германской стороны. Придя к власти, гетман Скоропадский твердо заявил, что Украинская Держава не может существовать, не владея Крымом, иначе «это будет некое туловище без ног». Гетман добился заключения договора с Крымом, имевшим собственное правительство во главе с бывшим генералом Русской Императорской армии Сулькевичем, о включении последнего в состав Украины на правах автономии. Был незамедлительно решен и вопрос о судьбе Черноморского флота. Едва узнав об избрании Скоропадского Гетманом и образовании Украинской Державы, все корабли Черноморского флота (80% личного состава которого объявили себя украинцами) подняли «жовто-блакитные» (желто-голубые) прапоры (флаги). Вскоре Гетман Скоропадский, проявив недюжинное упорство и дипломатическую изворотливость, добился возврата Украинской Державе (а с дальним прицелом - Российской Империи, которую всегда втайне мечтал восстановить!)) всех захваченных немцами военных кораблей и вспомогательных судов бывшего русского Черноморского флота. 

Южная армия и герцог Лейхтенбергский

Чтобы охарактеризовать сложившееся после - совершенно бескровного, между прочим! - прихода Гетмана Скоропадского к власти на Украине реальное (а не окарикатуренное в стиле Толстого - Паустовского - Булгакова и иже с ними!) положение, нам представляется уместным привести отрывок из воспоминаний одного из основателей русской монархической Южной армии – герцога Г.Н. Лейхтенбергского. Русская монархическая Южная армия, как и многие другие русские белые добровольческие формирования, совершенно открыто формировалась на Украине под защитой гетманской власти и германских оккупационных войск, формально сохранявших полный нейтралитет в русских делах, но в действительности весьма благожелательно настроенных к национальным силам русского антикоммунистического Сопротивления. Об однозначно пророссийских симпатиях Гетмана в один голос свидетельствуют практически все - даже самые строгие и нелицеприятные - критики «германского прихвостня» Скоропадского.

Так, у Михаила Булгакова в «Белой Гвардии» мы читаем:

«А днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице, или по Владимирской проходил полк германских гусар. Ах, и полк же был! Мохнатые шапки сидели над гордыми лицами, и чешуйчатые ремни сковывали каменные подбородки, рыжие усы торчали стрелами вверх. Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо-голубые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках города Берлина.

Увидев их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из-за колючей пограничной проволоки:

- А ну, суньтесь!».

А у Константина Паустовского в автобиографической повести «Начало неведомого века», третьей части его монументальной «Повести о жизни»:

«По Фундуклеевской улице молча шли тяжелым шагом немецкие полки. От марша кованых сапог вздрагивали стекла. Предостерегающе били барабаны. За пехотой так же угрюмо, дробно цокая подковами, прошла кавалерия, а за ней гремя, и подскакивая по брусчатой мостовой - десятки орудий. Без единого слова, только под бой барабанов, немцы обошли по кругу весь город и вернулись в казармы».

И так далее. При желании мы могли бы привести немало аналогичных цитат из «Хождения по мукам» красного графа Алексея Толстого и многих других. Причем не только известных литераторов. Так, бывший сотрудник Музея Императора Александра III Н. М. Могилянский особо подчеркивал в своих изданных в эмиграции в Париже воспоминаниях «Трагедия Украины (из пережитого в Киеве в 1918 году)»:

Придя в Киев, немцы прежде всего вычистили невероятно загаженный при большевиках вокзал…Они явились сюда (на Украину) друзьями, а не врагами; здесь можно будет и отдохнуть, и подкормиться. Лица сосредоточенные, дисциплина образцовая, спокойная приветливость и сознание собственного достоинства…

С появлением немцев, как по мановению волшебного жезла, без всяких угроз или угрожающих объявлений, исчезли всякие грабежи и насилия. Обыватель вздохнул свободно. Даже поздней ночью стало совершенно безопасно гулять по улицам. Открылись театры, синема, рестораны, жизнь заиграла быстрым темпом свою вечную суетливую музыку».

А вот что писал в своих воспоминаниях о жизни в Киеве под властью Гетмана Скоропадского и под защитой немецких войск герцог Г.Н. Лейхтенбергский:

«Был конец июля 1918 г. В Киеве, где я тогда проживал со своими старшими детьми, постепенно, под охраной немецких штыков, укреплялось правительство Гетмана Скоропадского, организовывалась правительственная украинская власть, водворялись покой и тишина, и экономическая жизнь края начала возрождаться.

На Дону правил Атаман Краснов и там также нарождалась вооруженная сила и укрепились порядок и тишина.

На Кубани Добровольческая армия успешно боролась с большевиками и старалась всемерно увеличивать свои силы. На юге России, таким образом, создавалась широкая база для действий против Советской Москвы в будущем. Говорю: в будущем, потому что разнородные силы – Украину, Дон и Кубань – надо было еще координировать; теоретически координировать их было бы не трудно одной просто поставленной целью – борьбой с большевизмом, как с мировым злом и мировой опасностью, и восстановлением России. Теоретически большинство деятелей того времени это и понимали, но практически достигнуть соглашения в этом направлении было крайне нелегко: мировая война все еще продолжалась, и Россия, как таковая, выбыла из строя и превратилась в арену междоусобной войны и международных интересов.

На Украине господствовали немцы, и Гетман должен был с ними считаться при каждом своем шаге. Своей армии у него еще не было и неизвестно было, когда немцы разрешат таковую создать…

Добровольческая армия, выкинув лозунг: «верность союзникам до конца», всецело рассчитывала на их, союзников, помощь и, ставя патриотическим лозунгом: Единую, неделимую Россию, не желала признавать Украины, (лишь – В.А.) поневоле считаясь с Доном и, что было хуже с практической, русской точки зрения, признавала немцев на Украине своими врагами (курсив наш - В.А.) и всячески это подчеркивала».

На деле же - самоубийственно отказывалась проявить политическую мудрость и взять протянутую ей вчерашними врагами руку. А ведь именно в этом заключалось тогда единственное средство к спасению. И данную мысль даже пламенный ненавистник гетмана Скоропадского, Михаил Афанасьевич Булгаков, вложил в уста своего любимого героя - русского белого офицера Алексея Турбина (вероятно, высказавшего сокровенные мысли самого Булгакова, остерегавшегося выражать свое мнение открыто, боясь недреманного ока советской цензуры):

«Нужно только иметь голову на плечах, и всегда можно было бы столковаться с гетманом. Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны. Конечно, война нами проиграна! У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас - Троцкий. Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? - берите, лопайте, кормите солдат. Подавитесь, но только помогите. Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью. И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы…»

«План же был таков, - звучно и торжественно выговорил Шервинский - когда война кончилась бы, немцы отправились бы и оказали бы помощь в борьбе с большевиками. Когда же Москва была бы занята, гетман торжественно положил бы Украину к стопам его императорского величества государя императора Николая Александровича».

(Михаил Булгаков. «Белая гвардия»).


Тем временем жизнь в Киеве, в котором всюду и везде охраняли покой «металлические немцы» (по образному выражению того же М.А. Булгакова), постепенно налаживалась. «Население города почти удвоилось за счет москвичей и петроградсцев. В театрах шли «Ревность» Арцыбашева и венские оперетты. По улицам проезжали патрули немецких улан с пиками и черно-красными флажками» (К. Паустовский, «Начало неведомого века»).

Как уже говорилось выше, полным ходом функционировали вербовочные бюро белой русской монархической Южной армии герцога Г. Н. Лейхтенбергского, все чины которой, в отличие от «непредрешенцев» деникинско-антантовской ориентации, носили на рукавах мундиров не бело сине-красные «национальные углы», а черно-желто-белые «романовские» шевроны.

Южная армия формировалась в Киеве под эгидой патриотического союза «Наша Родина», возглавлявшегося, наряду с герцогом Г.Н. Лейхтенбергским, известным монархистом М.Е. Акацатовым, поэтому вполне логичной представляется монархическая и прогерманская ориентация этой армии. В июле 1918 года при союзе «Наша Родина» было образовано Бюро Южной армии (фактически выполнявшее функцию штаба), под руководством полковников Русской Императорской армии Чеснакова и Вильямовского. Деятельность Бюро Южной Армии была направлена на вербовку монархически настроенных русских белых добровольцев, направлявшихся в Богучарский и Новохоперский уезды Воронежской губернии, где формировалась 1-я дивизия Южной армии, под командованием генерал-майора В.В. Семенова. Начальником штаба Южной армии был назначен генерал-майор Русской Императорской армии К.К. Шильдбах. Интересно, что начальником контрразведки Южной армии с августа 1918 года являлся бывший (с начала лета 1918 года) начальник ее вербовочного пункта Георгиевский кавалер и подполковник русской армии Павел Михайлович Бермондт (князь Авалов), сформировавший и возглавивший в дальнейшем русско-германскую Западную Добровольческую (Русскую Западную) армию (о нем будет подробнее рассказано в последующих главах нашей книги). В августе 1918 года началось формирование 2-й дивизии Южной армии под командованием царского генерал-майора Г.Г. Джонсона в Миллерово и штаба корпуса. В течение трех месяцев по всей Украине было открыто 25 вербовочных бюро, при  посредстве которых в Южную армию за это время было направлено не менее 16 000 белых добровольцев. 30% отобщего числа добровольцев, направленных для формирования Южной армии составляли офицеры бывшей Русской Императорской армии. Одновременно при посредстве тех же самых 25 вербовочных бюро Южной армии около 4 000 добровольцев было направлено в Донскую армию генерала П.Н. Краснова (а частично, при его посредстве - в «проантантовскую» Добровольческую армию генерала Деникина). Южная армия имела свои вербовочные бюро не только на Украине, но и в других городах - например, в Пскове (тамошнее бюро возглавлял подполковник русской армии Бучинский). В конце августа 1918 года были сформированы эскадрон 1-го конного полка (командир эскадрона - полковник Якобсон) в Черткове и отдельный пехотный батальон в Богучаре. В штаб Южной армии начали поступать предложения от целых офицерских составов кавалерийских и пехотных полков бывшей русской армии, сохранивших свои старые знамена и штандарты, вступить полным составом в Южную армию при условии сохранения их частей.

Идею создания Южной армии с самого начала активно поддерживал Гетман П.П. Скоропадский. Именно Гетман передал в Южную армию кадры 4-й пехотной дивизии (13-й Белозерский и 14-й Олонецкий полки), из которых планировалось еще весной 1918 года сформировать Отдельную Крымскую боигаду украинской армии. Кроме того, в состав Южной армии были переданы кадры 19-й и 20-й пехотных дивизий, почти не использованные в регулярной армии Гетмана Скоропадского. Германское командование, с полным основанием рассматривавшее белую Добровольческую армию Деникина как силу, враждебную Германии, препятствовало поступлению в войска Деникина русских добровольцев, поощряя в то же время их вступление в Южную армию, в результате чего многие русские офицеры-патриоты оказались дезориентированными и в итоге не попали ни в Добровольческую, ни в Южную армию. И это в то время, когда каждый «белый» штык был на вес золота!

Предполагалось, что Южная армия будет действовать совместно с Донской, и донской Атаман П.Н. Краснов требовал перевода формирований Южной армии в Кантемировку. 30 сентября 1918 года Донской Атаман издал приказ о формировании Особой Южной армии в составе трех корпусов: Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия, о которой еще пойдет речь на дальнейших страницах этой книги) и Саратовского (бывшая Русская народная армия) под командованием генерала Н.И. Иванова (начальником штаба у которого был генерал Залесский). Осенью 1918 года армия насчитывала более 20 000  штыков и сабель. Но это был списочный состав, а на фронте  против большевиков из этих 20 000 сражалось не более 3 000 бойцов. После перевода частей Южной армии в район Черткова и Кантемировки обнаружилось, что из них насчитывается немногим больше 2 000 боеспособных. К октябрю 1918 года боевой элемент Южной армии счислялся всего 3, 5 тысячами человек. К концу октября, после четырех месяцев формирования, армия насчитывала не более 9 000 штыков и сабель. Переименованная в «Воронежский корпус», армия, под командованием генерел-лейтенанта князя Н.П. Вадбольского, была передана Северо-Восточному фронту Донской армии, и 7 ноября 1918 года генерал Семенов во главе своей 1-й дивизии выступил на фронт. Однако уже в ноябре Воронежский корпус, в котором числилось в общей сложности более 20 000 человек, при более чем 40 штабах, управлениях и учреждениях в тылу, держал фронт силами всего 3000 штыков и шашек. Части бывшей Южной армии, действовавшие на восточном направлении против красных, понесли в боях тяжелые потери. В феврале-марте 1919 года они были переформированы и включены в состав 6-й пехотной дивизии «непредрешенческих» Вооруженных Сил Юга России, окончательно подчинившись генералу А.И. Деникину.

Державное строительство

Но пути Южной армии и генерала Скоропадского разошлись позднее. А пока что сторонники Гетмана подготовили проект, предусматривавший восстановление исторического титула Князя Киевского (и даже Короля Украины), но Скоропадский решительно отклонил этот проект. Неустанно отметая возводимые на него политическими противниками как из левого, так и из правого («великорусского») лагеря обвинения в «украинском национализме», гетман сформировал свой Совет Министров на абсолютно «интернациональной» основе. Так, министром финансов он назначил А. Ржепецкого (поляка, то бишь «ляха»), министром труда - Ю. Вагнера (немца, то бишь «нiмця»), министром торговли - С. Гутника (еврея, то бишь «жида»), а государственным контролером - и вовсе Г. Афанасьева (великоросса, то бишь - «москаля»)…

Памятуя о словах Петра Великого: «От презрения к войне общая погибель следовать будет!», генерал Скоропадский, как кадровый военный, сразу же после своего избрания Гетманом занялся военным строительством. Военным министром он назначил бывшего командующего 4-й русской армией, родового козака генерала А. Рогозу, начальником Генерального Штаба - бывшего полковника Русской Императорской армии полковника А. Сливинского. Был принят закон об учреждении сети средних и высших военных учебных заведений, курсов переподготовки офицерских кадров. Полным ходом шла подготовка к открытию собственной Академии Генерального Штаба. В июне 1918 года была сформирована новая Сердюцкая Его Ясновельможности пана Гетмана дивизия, насчитывавшая 5 000 штыков. Началось комплектование подчиненного непосредственно самому гетману Особого корпуса из числа бывших офицеров Русской Императорской армии (которых только в одном городе Киеве насчитывалось свыше 15 000 - и это только соблаговоливших зарегистрироваться!). На будущее был утвержден план формирования восьми пехотных корпусов и четырех конных дивизий, в ряды которых предполагалось призвать 85 000 новобранцев. Флот и авиация становились самостоятельными родами войск.

 Особое значение Гетман Скоропадский, как уже говорилось выше, придавал вопросам возрождения казачества, ибо рассматривал казаков как трудолюбивых земледельцев среднего достатка, способных решить продовольственную проблему, обеспечив страну продуктами питания, и одновременно - как род территориальных войск со статусом национальной гвардии, чей патриотизм и национальная ориентация абсолютно исключали всякую возможность его большевизации. Согласно Универсалу (указу) Гетмана Скоропадского, украинское казачество должно было состоять из 8 кошей (в пределах губернии), каждый из которых должен был состоять из 14 куреней-полков (в границах уездов). В казачий реестр («компут») было включено 150 000 казачьих семей. Во главе Всеукраинского козачества («козацтва») стоял сам Гетман, которому подчинялись назначаемые им же кошевые атаманы («отаманы»). Атаманами назначались лучшие военные и представители известных казачьих родов.

 Не были оставлены без внимания также наука и культура. При Гетмане Скоропадском стали открываться украинские начальные школы. На базе прежних гимназий были созданы 150 государственных украинских средних школ. В русских школах (по-прежнему составлявших большинство) в качестве обязательных предметов вводились украинский язык, история украинской литературы и история Украины. Были основаны два новых государственных университета - в Киеве и Каменец-Подольске, и частный университет в Полтаве. Впервые в истории страны появилось Главное управление искусства и народной культуры, Украинский национальный архив, Государственная библиотека, музей, галерея рисования и резьбы, драматический театр, капелла, Национальная опера, Кобзарская и Симфоническая школы, Украинская академия наук и Академия искусств, во главе которых были поставлены ученые и деятели культуры, пользующиеся всеевропейской (что по тем временам означало - всемирной) известностью - В. Вернадский, Л. Билецкий, Г. Нарбут, В. Кордт, О. Кошин, И. Огненко и многие другие.

Дела международные

Первостепенное значение уделялось и упрочению международного положения Украинской Державы. Восстанавливая ее целостность, Гетман Скоропадский ввел свои войска в Мозырский и Пинский уезды Минской губернии, Гомельский уезд Могилевской губернии, всю Стародубщину. Памятуя о заветах прежних гетманов Самойлы Кошки (Кишки), Петра Сагайдачного и Богдана Хмельницкого, согласно которым западная граница Украины, как при древних Великих Князьях Киевских Святославе Игоревиче и Владимире Красном Солнышке - должна была проходить по Висле, Павел Скоропадский возвратил в состав державы Холмщину и Подляшье, захваченные некогда Польшей.

Гетманом были установлены военные союзы с Доном и Кубанью. Румыния была вынуждена смириться с фактом присоединения к Украинской Державе южной Бессарабии. В кратчайшие сроки Украинская Держава Гетмана Скоропадского получила широчайшее международное признание. Тридцать (!) государств мира (в первую очередь, естественно, Центральные державы - Германская, Австро-Венгерская и Оттоманская империи и Болгарское царство) установили с ней официальные дипломатические отношения, десять из них открыли в Киеве свои официальные дипломатические представительства. Сама Украинская Держава Скоропадского имела послов или дипломатические комиссии в 23 странах мира. И лишь страны Антанты, по существу, не пожелали признать «прогерманский режим Скоропадского». Лишь после поражения и капитуляции кайзеровской Германии и других Центральных держав и незадолго до вынужденного отречения Гетмана Украинская Держава успела назначить послов в Англию, Францию и САСШ (так тогда официально именовались по-русски США), однако приступить к работе гетманские послы уже не успели. Антанта вообще высокомерно третировала гетманскую Державу, не признавая украинскую армию полноценной боевой силой. И не без помощи распространяемых «союзниками» (как, впрочем, и большевиками, и рядом не слишком дальновидных «единонеделимцев») нелепых, клеветнических слухов зародилась продолжающаяся во множестве исторических трудов и литературно-публицистических произведений недобрая традиция изображать державное украинское «вiйско» неким скопищем погромщиков, дезертиров, мародеров, пьяниц и вообще - отбросов общества, или «отребья человечества», которому большевики грозились «сколотить крепкий гроб». Между тем, на самом деле это была - стараниями Гетмана и его подчиненных - обычная регулярная армия со своим штабом, весьма многочисленным офицерским корпусом, уставами (в том числе и дисциплинарными), и почти исключительно русской военной формой (другое дело, что в фаворитизируемой Антантой «армии» социалиста и масона Симона Петлюры все было иначе - но не надо путать «Божий дар с яичницей»)! По всему своему укладу и организации гетманская армия больше всего напоминала прежнюю Русскую Императорскую армию, разваленную революцией 1917 года. Да это и не удивительно - ведь именно из старой русской армии пришел весь командный состав, а также немалый процент нижних чинов (козаков и стрельцов) армии Украинской державы. Мало того! Факты говорят, что из всех антибольшевицких «национальных» армий времен Гражданской войны именно гетманские украинские войска были самыми многочисленными и боеспособными, хотя и страдавшими не меньше других от острой недостачи снарядов, патронов, медикаментов и прочего. Но на все попытки гетманских властей наладить диалог с Антантой и Деникиным те отвечали подозрительно-презрительным молчанием. Да кто этот «гетман» - германский наемник… «Союзники» предпочитали помогать кому угодно, только не ему. А ведь у украинцев была мощная армия, насчитывавшая до 100 000 штыков и сабель. И в союзе с этой армией «союзники» с Деникиным вполне могли бы дойти до Москвы…если бы только захотели!

Астраханская армия и «Юго-Восточный союз»

Особое место в сфере дипломатии уделялось вопросам сотрудничества с соседями - областями Казачьих войск. На переговорах с другим «германским ставленником» - Донским Атаманом генералом П.Н. Красновым - и Кубанской Радой Гетман Скоропадский поднял вопрос о военно-политическом союзе всех казачьих войск - недавних «жемчужин в короне Российской империи» - тем более, что по многим вопросам позиции Украинской Державы, Дона и Кубани практически совпадали. Особенно рассчитывал Гетман Скоропадский на дружественные отношения Украинской Державы с Кубанью, населенной фактически потомками запорожских козаков, переселенных на Кубань при Императрице Екатерине Великой, но свято хранивших свои давние традиции и память о славном запорожском прошлом. Гетман Скоропадский готовился направить дивизии генерала Патиева в помощь кубанцам против большевиков. Всерьез рассматривались и планы создания так называемого «Юго-Восточного Союза», в который, наряду с Украинской державой должны были войти области донского, кубанского и терского казачества, Грузия и белая Добровольческая армия (позднее - Вооруженные Силы Юга России) под командованием генерала А.И. Деникина - опять-таки, для совместной борьбы с большевизмом, жадно тянувшим свои кровавые щупальца из закабаленного слугами Третьего Интернационала сердца России - Москвы - к окраинам сраженной подлым ударом в спину великой евразийской державы. Но Деникин и слышать не желал о подобном Союзе.

Одновременно с Южной армией, хотя и независимо от нее, в Киеве летом 1918 года начала формироваться рядом крайне правых русских антибольшевицких организаций и другая, так называемая Астраханская армия, еще теснее, чем Южная, связанная с командованием германских войск на Украине. Одним из организаторов Астраханской армии был полковник Русской Императорской армии Потоцкий. Как и Южная, Астраханская армия также формировалась при непосредственном участии самого Гетмана П.П. Скоропадского, распорядившегося передать армии значительные суммы из украинской казны. В Астраханской армии служило также немало бежавших от большевицкого террора под защиту гетманских властей и германских войск на Украину офицеров - уроженцев Нижнего Поволжья. После 1-го Кубанского (Ледяного) похода Добровольческой армии и гибели генерала Л.Г. Корнилова в Астраханскую армию из Добровольческой, по призыву штабс-капитана В.Д. Парфенова, перешло более 40 только что произведенных в офицеры «первопоходников». Части Астраханской армии, действовавшие против большевиков на Царицынском направлении, понесли в боях с красными  серьезные потери. 30 сентября 1918 года приказом Донского Атамана генерала П.Н. Краснова Астраханская армия была преобразована в Астраханский корпус (Корпус Астраханского казачьего войска) и, вместе с частями Южной армии и Русской народной армии, включена в состав Особой Южной армии, как уже говорилось выше. Астраханский корпус во главе с выпускником Пажеского корпуса, Астраханским Атаманом полковником князем Д. Д. Тундутовым-Дундуковым (начальником штаба у него был полковник Рябов) насчитывавший более 3000 штыков и 1000 сабель, оборонял от красных степи за рекой Маныч. 12 апреля 1919 года Астраханский корпус, понесший в боях большие потери, был расформирован и некоторые его формирования (в частности, 1-й Астраханский добровольческий полк) вошли в сотстав 6-й пехотной дивизии деникинских Вооруженных Сил Юга России либо в состав Астраханской отдельной конной бригады.

Что же касается «Юго-Восточного Союза», то он был задуман с таким размахом, что даже обратил на себя внимание высшего Главнокомандования германской армии и, не в последнюю очередь, самого Императора Вильгельма II. Резиденцией «Объединенного правительства Юго-Восточного союза» был избран город Екатеринодар, столица Кубанского казачьего войска, а заседания его происходили в зале 1-го отдела атаманского дворца (со временем и весь нижний этаж дворца был освобожден для канцелярии и секретарской части Объединенного правительства). Одной из первых забот правительства было, как уже упоминалось выше, установление дружественных отношений с республиками Закавказья. Для выполнения этого задания туда был выслан В.А. Харламов, председатель правительства, а затем были командированы члены правительства Бамматов, князь Д.Д. Тундутов-Дундуков и другие. С Василием Акимовичем Харламовым (1875-1957), депутатом 4-й Государственной Думы, Председателем Донского войскового круга в 1919-1920 годах  и впоследствии недругом генерала П.Н. Краснова, немало навредившим Донскому Войсковому Атаману, мы еще встретимся на страницах нашей книги.

По прибытии в столицу независимой (под охраной «дружеских» штыков[19] «ограниченного контингента» германских войск Кресса фон Крессенштейна) Грузии - Тифлис[20] - делегаты «Объединенного правительства Юго-Восточного союза» провели совещание с грузинским правительством во главе с меньшевиками Чхенкели и Рамишвили. Чхенкели (по известному выражению А. А. Шульгина - «кавказская обезьяна»), весьма колоритная фигура на арене российской общественно-политической жизни, член РСДРП с 1898 года, являвшийся в недавнем прошлом одним из известнейших ораторов 4-й Государственной Думы, а с 1917 года - представителем масонского Временного правительства в Закавказье, с 1918 года возглавлял, в качестве Председателя, Временное Закавказское правительство, после чего занимал министерский пост в правительстве независимой Грузии. Грузинское правительство вполне согласилось с предложениями, выдвинутыми делегатами «Объединенного правительства», и в конце декабря было выработано соглашение, согласно которому обе стороны взаимно признали друг друга, и, вплоть до оканчательного прояснения обстановки в Центральной России, признали друг друга самостоятельными единицами, входящими в будущем в Российскую Федерацию (курсив наш - В.А.) - разумеется, не большевицкую - на правах автономных, самоуправляющихся областей! Последнее обстоятельство представляется нам немаловажным - как видим, эти якобы «сепаратисты» и «германские прихвостни» (многократно заклейменные таковыми как с большевицкой, так и с «единонеделимской» стороны), в действительности не представляли себе самостоятельного существования своих автономий вне общегосударственных рамок единой Российской Державы! В период пребывания делегатов «Юго-Восточного союза» в Тифлисе им стало известно о самоубийстве Донского Атамана генерала А.М. Каледина (предшественника генерала П.Н. Краснова на этом посту) и о свержении Донского правительства большевицкой армией вторжения. Одновременно с этим и Объединенное правительство, ввиду нараставшей большевицкой угрозы, покинуло Екатеринодар. Таким образом, его пребывавшим в Грузии делегатам не было больше никакого смысла возвращаться на Северный Кавказ, и они предпочли остаться в Тифлисе, куда, в скором времени, прибыли и эвакуировавшиеся из Екатеринодара товарищи (по принятой тогда в России терминологии - заместители) Председатели правительства Чермоев и Коцев. Особо колоритной фигурой был князь Абдул Меджид Орцуевич Чермоев, прославившийся в годы Великой войны как офицер сформированной из горских народов Кавказа так называемой Дикой дивизии (под командованием брата Царя - Великого Князя Михаила Александровича), и ставший позднее одним из руководящих деятелей антибольшевицких «Союза объединенных горцев Кавказа» и «Горского правительства».

В начале марта 1918 году на Украину, по заключенному в рамках «похабного» Брестского мирного договора, соглашению вступили германские войска. В Киеве разместился штаб германского Главнокомандующего на Украине генерал-фельдмаршала Германа фон Эйхгорна. В середине марта 1918 года германская делегация, во главе которой стоял генерал фон Лоссов (с ним мы еще встретимся на страницах нашей книги, посвященным борьбе белых германских добровольческих частей с большевизмом в Германии и, в частности, «пивному путчу» 1923 года в Баварии) прибыла в грузинский порт Батум[21], оккупированный турецкими войсками генерала Нури-паши - союзниками немцев. Кроме генерала фон Лоссова, в состав германской военной делегации входили заместитель фон Лоссова граф фон дер Шуленбург (бывший секретарь германского посольства в Петрограде), полковник Роткирх и ротмистр фон Гнейзенау. От грузинского правительства для переговоров с германской делегацией отбыл Чхенкели, а от «Объединенного правительства Юго-Восточного союза» - князь Тундутов-Дундуков и Бамматов.

По воспоминаниям князя Тундутова-Дундукова, делегатам «Объединенного правительства» не были точно известны ни намерения германского главного командования, ни задания, полученные Чхенкели от грузинского правительства. Что же касается «Объединенного правительства Юго-Восточного союза», то оно поручило своим делегатам изложить германскому командованию «положение и взгляды Объединенного правительства Юго-Восточного союза и ознакомиться, как только возможно, с дальнейшими планами Германского командования, ибо до нас доходили неофициальные сведения, что Донская область и Кубанская включены в состав Украины и будут оккупированы».[22]

В Батуме делегация Объединенного правительства пробыла до апреля 1918 года. В течение этого времени генерал фон Лоссов сносился с германским командованием и с союзным Германской империи турецким правительством в Константинополе (Стамбуле), а Батум продолжал находиться под турецкой оккупацией. На все запросы и обращения делегатов «Юго-Восточного союза» генерал фон Лоссов не давал никакого конкретного ответа, ссылаясь на то, что не может получить от своего начальства в Константинополе соответствующих инструкций.

И только в середине апреля 1918 года генерал фон Лоссов вызвал к себе Чхенкели (и других членов грузинской делегации), князя Тундутова-Дундукова, Бамматова и предложил им выехать в Берлин для личных переговоров с германским правительством. Делегация выразила своесогласие и отбыла на германском пароходе в оккупированный немцами румынский порт Констанцу, откуда специальный «экстренный» поезд-экспресс всего за двое суток, через Бухарест, Будапешт и Прагу, доставил ее в Берлин - столицу Германской империи.

По приезде в Берлин делегация была принята германским министром иностранных дел фон Кюльманом. К тому времени Чхенкели подготовил меморандум, в котором вкратце излагались состав и численность населения и границы Грузии и Юго-Восточного союза, декларация обоих правительств и протест против включения Кубанской области и части Донской области в состав Украины. Внимательно выслушав делегацию (а точнее - выступавшего от ее имени - не иначе, как по старой думской привычке! - Чхенкели), фон Кюльман обещал в скорейшем времени дать официальный ответ на обращение делегации. Через неделю после приема у фон Кюльмана, генерал фон Лоссов в беседе с членами делегации, сказал им следующее:

«По всей вероятности, Вы ничего ясного и конкретного от министерства иностранных дел[23] не добьетесь, я возбудил ходатайство о приеме Вашем в Ставке Верховного командования и аудиенции у Императора Вильгельма».

Через несколько дней из Ставки был получен благоприятный ответ, и в тот же вечер, в сопровождении генерала фон Лоссова, делегация отбыла в город Спа, где была расположена германская Ставка. По прибытии в Спа, члены делегации были приняты Генерал-квартирмейстером Германского штаба генералом Эрихом Людендорфом (ближайшим помощником генерал-фельдмаршала П. фон Гинденбурга унд Бенкендорфа во время Великой войны – о нем у нас еще не раз пойдет речь на страницах этой книги). Людендорф объявил делегации о назначенной ей на следующий день аудиенции у кайзера Вильгельма, который в описываемое время пребывал в Авесне, куда делегации предстояло быть доставленной на следующий день на военном автомобиле. В беседе с членами делегации генерал Людендорф живо интересовался положением на Северном Кавказе, донским, кубанским и терским казачеством и горскими народами, и попросил составить ему памятную записку (аналогичную меморандуму, переданному делегацией фон Кюльману в Берлине). После приема генерал Людендорф пригласил гостей из России к завтраку в офицерское казино (так у немцев нахывалось офицерское собрание). В казино к прибытию делегации уже собралось немало офицеров штаба, но за стол еще не садились, ожидая генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга (являвшегося с августа 1916 года фактическим Главнокомандующим Восточным фронтом и армией Германии, хотя официально таковым считался сам Кайзер Вильгельм II) и генерала Людендорфа. Обратимся вновь к «Исповеди» князя Тундутова-Дундукова:

«Ровно в час дня «показалась массивная фигура германского Главнокомандующего, который шел, опираясь на трость, рядом с ним шел генерал Людендорф. Мы были немедленно  представлены генералом фон Лоссовым фельдмаршалу (Гинденбургу - В.А.). Фельдмаршал внимательно поздоровался со всеми нами, сказал, что он рад видеть представителей Кавказа и казачества у себя и пригласил нас к столу».

Во время завтрака делегаты «Юго-Восточного союза» сидели между Гинденбургом, Людендорфом и обер-квартирмейстером германского штаба генералом Паркенсверфером. Гинденбург и Людендорф, очень интересовавшиеся казачеством, Кавказом и Закавказьем, очень подробно расспрашивали гостей о племенах, наседляющих Кавказ, о количестве населения, о том, сильно ли пострадало население от войны. После завтрака фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф сердечно распрощались с делегатами «Юго-Восточного союза», напомнив им еще раз о назначенной на следующее утро аудиенции у кайзера Вильгельма и о том, что после Высочайшей аудиенции делегация может возвращаться прямо в Берлин.

Рано утром на следующий день был подан автомобиль. Делегации предстояло проехать 110 верст по шоссе до Авесне. Шоссе оказалось довольно плохим, разбитым армейскими грузовиками, так что ехать по нему быстро было невозможно. Около полудня делегация прибыла в маленькое французское селение Авесне, сильно пострадавшее от артиллерийского обстрела. Проехав деревушку, автомобиль свернул направо, в лес, где и остановился перед германским штабным поездом, стоявшем на проведенном в лесу запасном пути. Напротив поезда была разбита палатка. Это и был поезд германского Императора. Выйдя из автомобиля, делегаты, в сопровождении генерала фон Лоссова, направились к палатке кайзера. Навстречу им вышел сам Император Вильгельм II Гогенцоллерн.

Вновь предоставим слово князяю Тундутову-Дундукову:

«Генерал фон Лоссов представил нас. Император милостиво поздоровался со всеми и знаком предложил сесть на скамейку на площадке перед палаткой.

Император спросил, когда и как мы приехали, подробно опять расспрашивал о Кавказе и казачестве, о жизни там, причем (в отличие от Гинденбурга и Людендорфа! - В.А.) проявил большую осведомленность о тех племенах, которые населяют Кавказ. «Какая ужасная ошибка, что мы, соседи, воевали друг против друга! (курсив наш - В. А.)» - несколько раз повторил император. В 1 час был сервирован в палатке завтрак. Мы были посажены по левую руку императора. Во время завтрака было подано шампанское, император Вильгельм поднял бокал за процветание Юго-Востока и Кавказа и за установление дружеских отношений между Германией и Россией (курсив наш - В.А.).

По окончании завтрака император сказал: «Возвращайтесь в Россию (курсив наш - В.А.), все указания мною преподаны генерал-фельдмаршалу Эйхгорну, который сейчас в Киеве и ведет переговоры с донским атаманом Красновым».

Пожелав делегатам счастливого пути, германский Император сердечно простился с ними и направился к своему вагону. Сев в автомобиль, делегаты тронулись в обратный путь. В Берлине Чхенкели с грузинской делегацией остались еще на несколько дней, а князь Тундутов-Дундуков и Бамматов, простившись с генералом фон Лоссовым, выехали в Киев.

Жалует Царь, да не жалует псарь…

Как это ни парадоксально, но именно быстрые начальные успехи в деле восстановления закона и порядка на Украине, направленные на превращение ее в «ячейку порядка» на территории бывшей Российской империи (как это позднее случилось с Баварией - в отношении Германии, поверженной Ноябрьской революцией 1918 года!), превратили «продавшегося немцам» гетмана Скоропадского в злейшего врага как красной Совдепии, так и белой России. «Непредрешенец» генерал Деникин, беззаветно сражавшийся за Россию - «Великую, Единую, Неделимую» - честил своего бывшего боевого товарища и Георгиевского кавалер Павла Скоропадского не иначе, как «вторым Мазепой». В то же время красный наркомвоенмор Лев Давыдович Троцкий, бредивший «Мировой революцией», в огонь которой он мечтал «подкинуть Россию, как охапку дров», именовал Гетмана Скоропадского не иначе, как «украинским Бонапартом».

Причем, по трезвом размышлении, представляется, что из этих двоих деятелей, на первый взгляд, равно несправедливых в своих обвинениях, ближе к истине был все-таки подлинный германский ставленник - «демон революции», в то время как обвинении, возводившиеся на якобы «германского агента» Скоропадского генералом Деникиным, слепо уповавшим на помощь Антанты, были, мягко говоря, совсем не справедливыми. На деле же Гетман Скоропадский, пользуясь своими хорошими отношениями  с немцами (как, кстати, и другой «германский ставленник» - Атаман П.Н. Краснов), переправлял с Украины на белый Дон большие партии оружия и боеприпасов, которые затем, при посредстве Краснова, попадали в «непоколебимо верную союзникам» России по Антанте Белую армию Деникина. К тому же именно на Украине, «под крылышком германского ставленника» Скоропадского находили себе прибежище многие тысячи русских офицеров и политических деятелей старой России, бежавшие от большевицкого террора, и активно действовали вербовочные бюро той же Добровольческой армии генерала Деникина. Как писал позднее сам Гетман Скоропадский, «все невзгоды Добровольческой армии я принимаю близко к сердцу, и мне чрезвычайно тяжело тут спокойно сидеть в такую минуту, когда я всю жизнь и всю войну был с ними и разделял все радости и горести их». Да это и не удивительно. Ведь в русских Белых армиях против большевиков сражались многие недавние боевые товарищи русского генерала Скоропадского, бывших в годы Великой войны либо его начальниками, либо подчиненными, либо сослуживцами. Так, например, Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генерал А.И. Деникин, как командующий войсками Юго-Западного фронта в 1917 году был начальником Скоропадского, а будущий командующий белой Кавказской армией в составе ВСЮР, а позднее - Главнокомандующий пришедшей на смену Вооруженным Силам Юга России Русской армией генерал барон П.Н. Врангель в начале Великой войны, наоборот, командовал эскадроном в полку П.П. Скоропадского и был лично Скоропадским - будущим Гетманом «незалежной» Украинской Державы! - представлен к Георгию IV степени за взятие в конном строю германской батареи полевой артиллерии!

Развязка

Трагическая развязка для Гетмана Скоропадского наступила в ноябре рокового 1918 года. В условиях существования многочисленных внутренних врагов, постоянной угрозы со стороны Советской России и неприязни к «германскому ставленнику» со стороны двуличной Антанты гетман мог реально устоять и спасти свою «ячейку порядка» на пространстве бывшей Российской империи, только опираясь на тяжелые, но верные германские штыки. Однако в ноябре 1918 года произошла революция в Германии, и казавшиеся несокрушимыми войска «железных тевтонов» начали готовиться к эвакуации.

В срочном порядке заложив основу будущих армейских корпусов, Гетман Скоропадский пытался создать силу, способную противостоять  натиску «армий Мировой революции». И сделал шаг, абсолютно неприемлемый для «украинского националиста-самостийника». Он протянул руку своему естественному союзнику - армии своей Большой Родины - Белой России. 14 ноября 1918 года Гетман провозгласил Федерацию Украины с будущей небольшевицкой Россией, что означало фактический союз с Деникиным - ревнителем «Единой-Неделимой». Однако именно это давно вынашивавшееся Гетманом заявление стало поистине началом конца его военно-политической карьеры. Решение о федерации с Россией оказалось действенным оружием в руках противников Гетмана из числа подлинных украинских националистов - слепых фанатиков «самостийности во что бы то ни стало». Если прежде они клеймили Гетмана как «заклятого врага украинского рабочего класса и трудового селянства», то теперь объявили его «изменником украинскому делу» и «бывшим царским наймитом». Развернув безудержную агитацию за «спасение неньки Украйны от триклятых москалей», противники Гетмана припомнили ему все, что могли - даже происхождение от прадеда - Гетмана Ивана Скоропадского, подтвердившего, после измены Мазепы, верность казачьей Гетманщины Российской державе…

При фактической поддержке махновских бандитов (гордо величавших себя «анархистами-коммунистами»)[24], давно уже тревоживших гетманские власти бесчисленными, чаще мелкими, но порой и весьма болезненными «булавочными уколами», украинские социалисты и эсеры-«боротьбисты» (которые были ничуть не лучше анархистов - чего стоило одно только убийство эсерами Главнокомандующего германскими войсками на Украине генерал-фельдмаршала фон Эйхгорна[25] в Киеве!) взяли открытый курс на вооруженное восстание, сформировав Директорию во главе с уже упоминавшимися выше В. Винниченко и С. Петлюрой. Они подбили на вооруженный мятеж сечевых стрельцов в Белой Церкви. В бою под Мотовилихой мятежникам удалось разбить сохранившие Гетману верность отборные части - гвардию сердюков и русские офицерские отряды. Через двое суток к бунтовщикам присоединились Лубенский конный полк и полк полковника Болбочана, затем Запорожская и Серожупанная дивизии регулярной гетманской армии. Воспользовавшись вспыхнувшей междоусобицей, умело разжигаемой большевицкой тайной агентурой, через образовавшуюся на северо-востоке брешь хлынули краснозвездные полчища Троцкого. Напрасно Гетман Скоропадский надеялся и на серьезную поддержку консервативных «великорусских» военно-политических кругов. Как и в отношении Донского Атамана П.Н. Краснова, эти круги оказались настолько близорукими, что по-прежнему рассматривали Гетмана, несмотря на всемерную поддержку, оказываемую им русскому Белому движению, как якобы неисправимого «украинского сепаратиста» и «германской марионетки»

В подобной ситуации Павел Петрович, все еще обладавший огромным авторитетом в боготворивших его поначалу войсках и среди малороссийского козачества, еще мог взять верховное командование армией в свои руки. Однако для этого он «оказался слишком хорошо воспитан». Опасаясь обвинений в «диктаторских замашках» он стремился, прежде всего, положить конец братоубийственной сваре исключительно политическими методами, чтобы «не лить братскую кровь». Более того, Скоропадский принял решение, оказавшееся в тогдашней ситуации поистине роковым - назначил командующим армией своего боевого товарища и стойкого монархиста - «первую шашку России», генерала графа Федора Артуровича Келлера, бывшего командующего 3-м конным корпусом Русской Императорской армии, до конца сохранявшего верность Государю Императору Николаю Александровичу - даже после его отречения! - и отказавшегося присягать Временному правительству в феврале 1917 года. Граф Келлер - боевой генерал выдающейся храбрости, пользовавшийся высочайшим авторитетом в военных кругах (о нем у нас еще пойдет речь дальше, в главе, посвященной Донскому атаману генералу П.Н. Краснову), подобно самому Гетману Скоропадскому, считал себя, прежде всего, русским патриотом. Но взглядов своих не считал нужным скрывать - в отличие от Скоропадского, вынужденного делать это применительно к своему положению главы формально независимой державы и сложнейшими политическими обстоятельствами. Перед назначением командующим армией граф Келлер дал Гетману слово «стоять вне политики». Но уже на следующий день «первая шашка России» фактически нарушил данное Гетману и бывшему сослуживцу обещание, пытаясь остановить распространение беспорядков, начавших местами принимать неконтролируемые властями формы. Киев, как уже говорилось выше, был буквально наводнен русскими офицерскими подразделениями. Стремясь к восстановлению закона и порядка, русские офицеры-добровольцы в запале разгромили Украинский клуб, уничтожили несколько бюстов национального украинского поэта Тараса Шевченко (буквально боготворимого «украинофилами», но пользовавшегося вполне заслуженной репутацией заклятого ненавистника Российской Империи и всего, что с ней было связано!), а в ряде случаев совершили еще более тяжкий «грех» - сорвали «жовто-блакитные» украинские «прапоры», заменив их бело-сине-красными трехцветными русскими стягами. В итоге Гетман Скоропадский был вынужден, через четверо суток после назначения, заменить графа Келлера другим «бывшим царским сатрапом» - князем Долгоруковым. Новый командующий был не менее заслуженным боевым генералом Русской Императорской армии, чем отставленный граф Келлер - но в глазах украинской общественности имело значение только то, что он был тоже «кацапузым москалем»! И выступления против Гетмана - теперь уже не столько как «германского агента», сколько как «запроданца Москвы»! - стали принимать все более угрожающий размах.

Наконец стала проявлять признаки беспокойство даже Антанта - по крайней мере на словах. Французский консул месье Энно из Одессы предложил «германскому ставленнику» военную помощь «союзников» (хотя еще неизвестно, в чем эта помощь выразилась бы и как скоро она была бы в действительности оказана!). Но Гетман Скоропадский, слишком трезво оценивавший сложившуюся ситуацию, отклонил это первое и единственное предложение Антанты, ибо считал свое дело обреченным. И не только потому, что ожидал неминуемой победы петлюровской Директории. Но и потому, что, по глубочайшему убеждению Гетмана, Директории было суждено «находиться в Киеве недель шесть, после чего здесь (в Киеве - В.А.) будут большевики», как писал Скоропадский. Он ошибся совсем ненамного. Большевики были в Киеве не через шесть, а всего через три недели после захвата города петлюровцами…

Последнюю, кровавую точку в истории Гетманства на Украине, наиболее подробно описанную в литературе, поставило ночное восстание в Киеве организованное засланными из Совдепии большевиками и украинскими социалистами, сложение Скоропадским с себя гетманских полномочий, повторное провозглашение, на обломках Украинской Державы, новой «Украинской Народной Республики», и отъезд Скоропадского «на германском бронепоезде» (на котором другой «немецкий прихвостень» - Донской атаман П.Н. Краснов мечтал, как мы увидим далее, въехать в Москву!) вместе с покидавшими Киев немецкими войсками, распропагандированными собственными большевиками-«спартаковцами», но все-таки сохранившими хотя бы внешние формы дисциплины и порядка.

Вот текст отречения Гетмана Скоропадского:

«Я, Гетман всея Украины, в течение семи с половиной месяцев прилгал все свои силы, чтобы вывести край из того тяжелого положения, в котором он пребывает. Бог дал мне силы справиться с этим заданием, и ныне я, в соответствии со сложившимися обстоятельствами, руководствуясь исключительно благом Украины, отказываюсь от власти».

В эмиграции «германский наймит» Скоропадский не взял с собой ни гроша государственных средств. Единственное, что его семья везла с собой в изгнание - это старинное фамильное серебро (которое еще предстояло не раз закладывать и перезакладывать ради куска хлеба). В первое время Павел Петрович намеревался раз и навсегда завершить свою политическую карьеру, и даже дописал до конца в 1919 году свои мемуары, охватывавшие поистине роковые события 1917-1918 годов. Однако обстоятельства властно заставили его сыграть немаловажную роль в политической эмиграции.

Укрепление советской власти на захваченной «армией Мировой революции» Украине заставило многих эмигрантов, забыв на время политические разногласия, отказавшись от своих прежних социалистических воззрений, попытаться объединить усилия. В 1920 году в эмиграции возник «Союз хлеборобов-державников», поставивший себе целью освобождение Украины от власти красного Молоха и превращение ее в наследственную монархию. В качестве будущего монарха «хлеборобы-державники» рассматривал в первую очередь Гетмана П.П. Скоропадского.

В 1921 году Скоропадский писал одному из друзей: «Я стою за самостийную Украину потому, что только ясно и определенно поставленный национальный лозунг может спасти Украину от большевицкого ига; кроме того, решительно изверившись в стремлении России всех лагерей к честному разрешению украинского вопроса, я считаю, что только стоя на самостоятельном пути, Украина и Великороссия смогут установить честные, братские взаимоотношения».

В созданное движение затем вошли другие украинские организации. В 30-е годы большая часть его была преобразована в «Союз гетманцев-державников». Самые влиятельные отделения этого «Союза» действовали в Германии (где проживал в эмиграции сам Скоропадский), в Англии и Канаде.

После прихода к власти Адольфа Гитлера бывший Царский генерал и Гетман Украины не пользовался особым доверием национал-социалистических властей. Хотя влияния давнего «германского прихвостня» еще хватало для спасения от репрессий впавших в немилость украинских эмигрантских деятелей. Так, именно Скоропадский добился от германских властей освобождения С. Бандеры, А. Мельника и Я. Стецько.

В конце Второй мировой войны П. П. Скоропадский с дочерью Елизаветой пытался выехать с территории, которой грозила опасность стать в ближайшем будущем зоной советской оккупации. Попав на баварской железнодорожной станции Платтлинг под бомбежку, бывший Гетман был тяжело ранен осколком английской авиабомбы (опять «коварный Альбион»!) и умер 26 апреля 1945 года в госпитале местного католического монастыря. Тело его было перезахоронено на кладбище в Оберсдорфе, где позднее нашли вечный покой и все члены его семьи – «доброго корени добрая поросль»….

Так завершилась жизнь блестящего аристократа и боевого генерала Русской Императорской армии, избравшего в тяжелые годы братоубийственной войны путь служения родной земле - такой, каким он его понимал! - и едва не ставшего, при определенном стечении обстоятельств (более благоприятном, чем это сложилось в действительности), связующим звеном российских, германских и украинских общественных кругов на новой политической основе. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает…


ПЕРОМ И ШАШКОЙ.


«Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь».
Надпись на Баклановском знамени.


«Невостребованный прах»

Его бренные останки покоятся среди так называемых невостребованных прахов жертв политических репрессий советских карательных органов в некрополе московского Донского монастыря, где рядом с мощами Святого Страстотерпца Патриарха Тихона хранится величайшая святыня российского казачества – Чудотворная икона Божьей Матери Донской, по преданию, поднесенная Великому Князю Московскому Димитрию Ивановичу донскими казаками перед судьбоносной Куликовской битвой. И каждый год 1 июня им приходят поклониться немногие уцелевшие ветераны Белого казачества, потомки казаков-жертв красного террора и представители нынешнего казачьего движения – слабого, рыхлого, разобщенного, как никогда, в кровь раздираемого групповщиной и мелкими амбициями «атаманов» (которых, как порою кажется со стороны, гораздо больше, чем рядовых казаков!), но все же существующего, наперекор всему, и служащего живым доказательством того, что - всем расказачиваньям вопреки! – казачьему роду нет переводу. Нет и не будет! И вот, перед мысленным взором православных христиан, приходящих сюда помолиться и поклониться невостребованному (слово-то какое!) праху мучеников, встает видение посмертного парада Всевеликого Войска Донского у гроба Войскового Атамана и его верных соратников, сопровождавших его на протяжении всего его жизненного пути – светлого, как клинок казачьей шашки – и вместе с ним едину чашу смертную испивших.

Лучи яркого июньского солнца озаряют пробудившуюся от подобного смерти зимнего сна природу и заливают морем золота то место, где упокоился Атаман. В конном строю застыли бравые донцы с красными лампасами, с боевыми наградами на груди, заслуженными в кровавых схватках с большевизмом, в лихо сдвинутых набекрень фуражках, с шевелящимися на ветру чубами, обнаженными шашками салютуя праху своего Атамана.

Трепещут эскадронные значки и сине-желто-алые донские казачьи знамена, а впереди – значок командующего, черное Баклановское знамя с адамовой головой – белым черепом, перекрещенными костями и заключительными словами Православного Символа Веры: «ЧАЮ ВОСКРЕСЕНИЯ МЕРТВЫХ И ЖИЗНИ БУДУЩАГО ВЕКА. АМИНЬ». Пританцовывают кони, прядают ушами, втягивают широко раскрытыми ноздрями теплый летний воздух. Вот они, казаки, наши последние рыцари! Они ушли в Вечность, навстречу свету, и мрак не поглотил их, по слову Священного Писания: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его!».

Эта глава родилась из небольшого очерка, задуманного как венок на могилу доблестного генерала от кавалерии Русской Императорской Армии, Атамана Всевеликого Войска Донского, классика русской военной прозы, крупного русского военного мыслителя и ученого, создателя и основоположника новой в истории русской военной школы науки - военной психологии - Петра Николаевича Краснова. Талантливый полководец, он разил врагов России и казачества мечом на поле брани. Талантливый публицист и писатель, он неустанно поражал ее врагов пером. Православный русский воин, он всю свою жизнь, во всех своих ипостасях, нес службу Богу, Царю и Отечеству – службу, бывшую для него нераздельной со службой родному Казачеству, всегда живым в его душе и сердце, а через это - всему миру и человечеству.

За эту свою верную службу он ненавидим всеми, кто вел и продолжает вести Россию (и через нее - и все человечество) - к окончательной гибели. Для колеблющегося, двоедушного, неверного в мыслях и чувствах XX века Атаман Петр Краснов остался образцом чистоты, цельности и несгибаемости. Даже в своей Священной войне с поработившим Россию Коммунистическим Интернационалом – борьбе, которой он придавал поистине сакральные смысл и значение, казачий генерал Краснов был, если не самым сильным и известным, то уж, вне всякого сомнения, самый непримиримым и последовательным - в буквальном смысле слова  «до гробовой доски» - врагом  большевизма изо всех вставших под знамя Белой борьбы Русских генералов еще Царского производства:

- от 25 октября (7 ноября) 1917 года, когда отчаянным натиском остатков 3-го Конного корпуса на Петроград Краснов пытался задушить «великую пролетарскую революцию» в ее колыбели;

- через кровавую гражданскую войну, в которой он, как Донской Атаман, разработал и предложил единственно возможную стратегию победы в этой войне (свои же — не вняли!);

- через двадцатилетний, поистине каторжный по своей неимоверной напряженности общественно-политический  и военно-литературный труд в эмиграции, где перо  было приравнено к мечу;

- через крестный путь Второй мировой войны, ставшей для Краснова, как и для сотен тысяч других русских людей, «Bторой гражданской»[26], к трагедии Лиенца, вместе с белыми казачьими частями в составе германского Вермахта;

- до того черного дня 16 января 1947 года, когда Военная Коллегия Верховного Суда СССР, после однодневного закрытого процесса, увенчавшего собой полтора года допросов, издевательств и болезней, приговорила Краснова П.Н., вместе с другими «главарями вооруженных белогвардейских частей», такими как генералы Шкуро, Султан-Гирей Клыч и фон Паннвиц, к смертной казни через повешение, и немедленно исполнила этот приговор во дворе Лефортовской тюрьмы)

- пролегли огневые версты крестного пути верного сына Тихого Дона.

Потомок героев России

Будущий генерал, атаман и писатель родился 10 (22) сентября 1869 года в Санкт-Петербурге в потомственной генеральской казачьей семье, многими поколениями связанной не только с военной славой России, но и с русской литературой, наукой и культурой. Первым из Красновых навечно вписал свое имя золотыми буквами в историю Отечества прапрадед Петра Николаевича – генерал-майор Иван Козьмич Краснов 1-й (1752-1812 гг.), родом из станицы Букановской на Дону, кавалер Императорских орденов Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV класса, Святого равноапостольного князя Владимира IV степени с бантом, Святыя Анны II степени с алмазами, Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийского Ордена), крестов за Измаил и Прагу. Иван Козьмич был сыном простого казака («из казачьих Войска Донского детей»). На службу был записан казаком в 1773 году, а в следующем году назначен полковым писарем. В 1781 году стал сотником, а в 1785 году в бою на Кинбурнской косе, будучи ординарцем у А.В. Суворова, при выполнении его приказа был ранен «в сильнейшем огне» пулей в правую ногу (произведен в капитаны), участвовал во взятии турецких крепостей Очакова и Бендер (ранен в левую ногу и получил чин секунд-майора).

При Измаиле «употреблен был от Главнокомандующего в ночное время для измерения крепостного рва, что и выполнил с точным успехом», а в ходе штурма захватил три турецких орудия (произведен в премьер-майоры). В Мачинском сражении 25 июля 1791 года отнял у турок два знамени (за что получил похвальную грамоту от Государыни Императрицы Екатерины II и именную золотую медаль для ношения на груди). Геройски проявил себя в кампаниях 1792 и 1794 годов против польских конфедератов, был «жестоко» ранен пулей в правую ногу, награжден чином подполковника (в 1792 году) и орденом Святого Георгия IV класса. В 1796 году получил чин полковника, 8 марта 1799 года – генерал-майора. В конце царствования Императора Павла I уволен в отставку. Вернувшись на службу в 1803 году, И.К. Краснов был назначен атаманом Бугского казачьего Войска и занимал эту должность до нашествия Наполеона и с ним «двунадесять язык» на Россию. 22 марта 1812 года И.К. Краснова, по личному прошению атамана Всевеликого Войска Донского М.И. Платова, отозвали в действующую армию. После битвы под Смоленском Иван Козьмич возглавлял девять казачьих полков. В арьергардном бою у Колоцкого монастыря накануне Бородинского сражения 24 августа 1812 года французское ядро раздробило ему правую ногу. Врачи были принуждены произвести срочную ампутацию (в присутствии самого атамана Платова), но спасти жизнь Краснова не оказалось никакой возможности. Герой скончался на следующий день после 14 часов мучений и был похоронен 27 августа 1812 года в Московском Донском монастыре (где через сто тридцать пять лет упокоился и «невостребованный» прах его праправнука, осужденного неправедным большевицким судом за «измену Родине») при скоплении огромных толп народа, провожавших его в последний путь. После гибели генерал-майора И.К. Краснова в нем была напечатана статья с портретом в «Русском Вестнике» — такой чести удостаивались тогда лишь немногие! С 26 августа его имя, как вечного шефа, стал носить 15-й Донской казачий полк.

Судьба славного родоначальника донских Красновых как бы «задала тон» жизни всех его потомков, посвятивших ее беззаветному служению Отечеству. И здесь невольно приходит на ум следующая аналогия. 15 сентября 1921 года в Новониколаевске (теперь  Новосибирск) перед «революционным трибуналом» предстал командир Азиатской Казачьей дивизии генерал-лейтенант барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг[27], непримиримый враг большевиков и стойкий монархист, покоривший для России Монголию (за одно это он стократ заслуживает, если не памятника, то, по крайней мере, отмены приговора неправедного большевицкого суда!), женатый церковным браком на принцессе Манчжурской династии Цин, освободивший главу ламаистской «желтой веры» Богдо-гэгэна от красных китайцев, объявленный монголами Белым Богом войны, мечтавший о создании духовно-военного буддийского Ордена для освобождения России, Европы и всего мира от марксистской чумы и подло выданный кучкой изменников клевретам Третьего Интернационала.

Генерал барон фон Унгерн-Штернберг, не веривший до последнего дня в гибель от рук большевицких убийц Великого Князя Михаила Александровича, по благословению Далай-Ламы и Богдо-гэгэна вел своих казаков, бурят, монголов и тибетцев в бой под злато-багряным знаменем с ликом Спаса Нерукотворного, державными двуглавыми орлами, Царской короной и вензелем Императора Михаила II. В своей снискавшей всемирную известность, вышедшей уже после расстрела барона, политической утопии «За Чертополохом», П.Н. Краснов придал восстановившему Престол Романовых в России Императору Всеволоду Михайловичу, сыну Михаила Александровича, возвратившемуся в разоренную большевиками страну от Далай-Ламы из Тибета во главе состоявшего из монгол, бурят, тибетцев и казаков православного Белого воинства, черты барона Романа Федоровича фон Унгерн-Штернберга, а сопровождавшему его казачьему атаману Аничкову – черты другого столь же непримиримого врага большевизма – атамана Анненкова, также павшего жертвой коварства и подлости слуг Коминтерна, предательски заманивших его в ловушку и предавших лютой смерти.

Впрочем, сходной была и судьба других казачьих вождей, к примеру, атаманов Дутова и Семенова. Степные рыцари, они привыкли сражаться с врагом по старинке, в чистом поле, на верном коне, с острой шашкой в руке. А погибали от черной измены, от подлого удара в спину…

Участь барона фон Унгерн-Штернберга, как и всегда в подобных случаях, была предрешена еще до начала судебной комедии телеграммой Ульянова-Ленина, смысл которой сводился к следующему: «Судить и, в случае установления вины, в чем не может быть ни малейших сомнений (!), немедленно расстрелять». Но главный красный обвинитель, небезызвестный Ярославский-Губельман, замыслил напоследок покуражиться над беззащитным пленником. Вздумав сыграть на «русских национальных чувствах» публики в их самом низменном варианте, он попытался представить Унгерна гнусным отпрыском «остзейских баронов», всегда «сосавших из России кровь» и якобы одновременно «продававших ее Германии». И спросил подсудимого издевательским тоном: «Чем отличился ваш род на русской службе?»

Барон фон Унгерн-Штернберг спокойно ответил: «Семьдесят два убитых на войне».

Этот эпизод вполне мог бы послужить эпиграфом и к судьбе самого Петра Николаевича Краснова, весь род которого пролитой за Россию на полях сражений кровью навеки запечатлел сворю верность Отечеству, какие бы изменнические ярлыки не наклеивали на фамилию «Краснов» выкормыши и последыши большевицкой партии национальной измены.

Сам генерал П.Н. Краснов вспоминал о своих предках в автобиографической повести «Павлоны» в следующих выражениях: «Я коренной донской казак. Мой отец был офицером Лейб-Гвардии 6-ой Донской Его Величества батареи, мой дед служил и был командиром Лейб-Гвардии Казачьего Его Величества полка, мой прадед служил в Войске Донского Атаманском полку, прапрадед, сотрудник Суворова (упомянутый выше Иван Козьмич Краснов – В.А.), служил в Донских полках, был в походах в Турции, Польше и на Кавказе и был убит под Колоцким монастырем накануне Бородинского сражения».

Прославились и старшие братья П.Н. Краснова – Андрей Николаевич (1862-1914), крупный ученый, географ и ботаник, основавший, между прочим, в 1912 году знаменитый Батумский ботанический сад, и Платон Николаевич (1866-1924), выдающийся русский математик, переводчик, литературный критик и публицист.

Донской казачий род Красновых поколениями служил Отечеству «пером и шпагой», а верней – «пером и шашкой».

Как говорится, «не из семьи, а в семью» был и сам Петр Николаевич. Еще шестилетним мальчуганом знал он назубок воинские поучения Суворова, под чьими знаменами его прадед добывал славу России, а к двенадцати годам стал «издавать» свой домашний журнал, совмещая в одном лице автора, редактора, художника и издателя. Эта длившаяся несколько лет литературная игра стала для Петра Краснова порой литературного «ученичества».

Тяжело в учении - легко в бою

Получив, подобно большинству мальчиков его круга, начальное образование дома, юный Краснов поступил в 1-ю Петербургскую классическую гимназию. Через пять лет он, по собственному горячему желанию – как видно, сказалась «военная косточка!» - сменил пятый класс этой гимназии на пятый класс Александровского Кадетского корпуса.

Учился в корпусе блестяще по всем предметам и, окончив его вторым в выпуске, был выпущен из него вице-унтер-офицером, после чего поступил в славившееся суровой дисциплиной Павловское Военное училище.

Павловское училище вело свое начало от Сиротского Дома, учрежденного Царем-рыцарем Павлом I в 1798 году. Все поступившие в него сразу же зачислялись на действительную военную службу нижними чинами «на казенный кошт», что было немаловажно для отпрыска многодетной семьи генерала Краснова, которая – вопреки утверждениям большевицких борзописцев! – подобно огромному большинству военных, да и вообще дворянских семей тогдашней России, отнюдь не купалась в «немыслимой роскоши». Блестяще закончив  курс – первым в выпуске! – фельдфебелем 1-й Государевой роты, с занесением имени золотыми буквами на мраморную доску, Петр Николаевич Краснов, по Высочайшему повелению, был произведен в хорунжие, с прикомандированием к Лейб-Гвардии Атаманскому Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича полку. С производством в офицеры «павлонов» поздравлял сам Государь Император Александр III: «…Громко и отчетливо сказал нам Государь. Каждое его слово запоминалось нами на всю нашу воинскую службу:

Поздравляю вас, господа, офицерами! Служите России и Мне, как служили ваши отцы и деды. Заботьтесь о солдате и любите его! Будьте ему, как старшие братья! Будьте хорошими наставниками. Учите солдат добру, смелости и воинскому искусству. Кому доведется служить на далекой глухой окраине, не скучайте, не тоскуйте, помните, что вы охраняете Российскую Империю. На вас, юнкера Павловского училища, я всегда надеюсь и верю, что, как вы были прекрасными юнкерами, так будете и образцовыми офицерами Моей славной Армии…Мы закричали ура…Флигель-адъютанты передавали каждому из нас Высочайшие приказы о производстве в офицеры. Это были толстые тетради сероватой «казенной» бумаги. На верху крупными, какими-то «казенными» буквами было напечатано: Высочайший приказ. По военному ведомству. 10-го августа 1889-го года. В Красном Селе.

Ниже мелкими обыкновенными буквами шло перечисление училищ и произведенных из них юнкеров…Каждый из нас листал тетрадь приказа, ища свою фамилию в длинном списке произведенных…Моей фамилии долго нет. Прошли произведенные из нашего училища в артиллерию, в саперные батальоны и, наконец:

По казачьим войскам:

В хорунжие: - из фельдфебелей Краснов в комплект Донских казачьих полков, с прикомандированием по Высочайшему повелению к Лейб-Гвардии Атаманскому Е.И.В.Г.Н.Ц. (Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича – В.А.) полку.

 Дальше я не смотрел. У меня от волнения и усталости темнело в глазах. Я свернул приказ трубкой и положил его под погон…».

В 1890 году хорунжий Краснов был зачислен в Лейб-Гвардии Атаманский полк. Всей душой отдавшись службе, Петр Николаевич очень скоро стал исправным строевым офицером и выдающимся спортсменом-конником. Посетители конных соревнований в Михайловском манеже и скачек в Красном Селе нередко видели среди участников конных состязаний молодого красивого «атаманца» Краснова. Плотная загрузка в полку, не оставлявшая, на первый взгляд, и крупицы свободного времени, отнюдь не помешала раннему проявлению фамильной литературной одаренности Петра Николаевича.

Литературный дебют

17 (29) марта 1891 года в газете «Русский инвалид» была опубликована его статья «Казачий шатер полковника Чеботарева». Ее появление ознаменовало собой начало необычайно плодотворной литературно-публицистической деятельности генерала Краснова. С этого памятного дня его статьи и очерки, под общим, принятым в те годы названием «фельетонов», регулярно помещались на страницах «Русского Инвалида». Кроме того, Петр Николаевич, в качестве журналиста и военного обозревателя, стал также привлекаться к сотрудничеству в журналах «Разведчик», «Вестник русской конницы» и многих других солидных и серьезных изданиях тогдашней русской периодики.

В 1893 году вышел в свет его первый сборник «На озере», вслед за которым с завидной периодичностью, почти что ежегодно, в дополнение к журналистской работе, стали появляться интересные, часто весьма объемные, книги молодого военного литератора. П.Н. Краснов до конца своих дней отличался завидной, если не сказать – поистине чудовищной работоспособностью. Его умение с невероятной быстротой, в отсутствие элементарных условий, казалось бы, необходимых для нормального литературного творчества (досуг, отдельный кабинет, библиотека под рукой и проч.), творить абсолютно разноплановые и разные по жанру произведения вызывало неизменное изумление у современников и продолжает вызывать его у потомков. Естественно, все это неизбежно сказывалось на глубине проработки деталей и в особенности стиля отдельных произведений Краснова, с чем автор, вообще-то бывший (не в пример многим другим) чрезмерно скромным в оценке собственного творчества, впрочем, всегда сам самокритично и охотно соглашался.

«Мы академиев не кончали…»

1894 год был ознаменован в жизни  Петра Николаевича событием, являвшимся осуществлением самой заветной мечты для множества русских офицеров. Он был принят в Николаевскую Академию Генерального Штаба. Но по прошествии всего года учебы в Академии, по собственному желанию вернулся в полк. Дело в том, что всесильный тогда генерал Сухотин позволил себе в крайне бестактной форме задеть самолюбие молодого офицера, что и вынудило Петра Николаевича бросить Академию. Возможно, данный эпизод из жизни Петра Николаевича и не заслуживал бы упоминания, если бы за ним не скрывалось гораздо более важного и печального для судьбы Русской Армии, а тем самым – самой Российской Империи, как государства, в первую очередь, не торгового, не промышленного, а военного, «чье предназначение – внушать страх и ужас соседям» - обстоятельства. По мнению ряда видных русских генералов – в частности, Н. Головина и Ф. Винберга – мнению, мало известному широкой российской публике даже тогда (а тем более в наше время!), Академия Генерального Штаба и практиковавшийся в ней стиль преподавания стали резко портиться с конца 80-х – начала 90-х годов XIX века. Столь необходимое для армии широкое военное образование и просвещение стало как бы исподволь заменяться зубрежкой возможно большего количества учебников, а качество образования - подменяться количеством вдалбливаемых слушателям сведений. Талантливые офицеры нередко «срезались» на не имевших никакого значения мелочах.

Как пишет в своей книге «Крестный путь» генерал Ф. Винберг: «Академия стала походить на дореформенную бурсу. Сильно развивавшаяся конкуренция между учащимися развращала нравы как обучаемых, так и обучающих. Качественный уровень профессорского персонала стал сильно понижаться. Во взаимных отношениях стали все чаще наблюдаться недостойные военной среды заискивание, искательство, интриги, карьеристические происки».

Репутация Академии Генерального Штаба неуклонно падала, а вместе с ней падал и уровень офицеров, поступавших в Академию из чисто карьерных соображений, и пополнявших затем кадры Генерального Штаба. Создавался тип выскочки-честолюбца.

Как писал тот же Винберг: «Создалась среда, в которую легко могли проникнуть масонские влияния, гораздо легче, чем в строевой состав Армии, огражденный корпоративным духом полковых традиций».

С начала 1900-х годов, когда резко усилилось влияние Генерального Штаба на войсковую жизнь и проникновение выпускников Академии на командные должности в обход строевых офицеров, выпускники этой Академии заслужили в Русском Офицерском Корпусе мало почетное прозвище «моменты». К 1917 году уже три четверти всех полковых командиров всех родов войск (кроме кавалерии!) и большинство начальников дивизий были выходцами из «Черного Войска», как в Армии полупрезрительно именовались кадры Генерального Штаба. На совести Генерального Штаба было много неудач Русской Армии в Великой войне, которых могло и не быть. В частности – преступное уничтожение кадров доблестной Императорской Гвардии в совершенно второстепенных операциях, и многое другое. Пороки и недостатки своего Генерального Штаба незадолго до февраля 1917 года осознал, наконец, и сам Верховный Главнокомандующий – Государь Император Николай Александрович, сказавший в частной беседе, что после войны Генеральный Штаб ответит Ему за все. Не исключено, что именно эти слова, неосторожно сказанные Царем, и послужили детонатором февральского переворота. Чтобы не попасть на суд пред Очи Государевы, «моменты» предпочли опуститься до участия в заговоре против Государя, содействия государственному перевороту и отречению Царя. Переворот 1 марта (роковой день, в который в 1881 году был сражен бомбой террориста-«народовольца» Царь-Освободитель Александр II) 1917 года стал возможным лишь благодаря наличию масонского ядра в центре и толще нашего Генерального Штаба.

После «октябрьской революции» немалое число «моментов» в высоких чинах поспешило перейти на службу к большевикам.

Сказанное, разумеется, не означает, что среди многочисленных выпускников Академии Генерального Штаба до самых последних дней ее существования не было верных, порядочных, честных и храбрых офицеров и даровитых военачальников. Не о них здесь речь, ибо не они, к несчастью, владели «контрольным пакетом» в рамках организации, которая была призвана самый смысл своего существования видеть в спасении Родины и Государя, а вместо этого способствовала гибели сперва Государя, а затем и Родины. Впервые во всей Русской истории высшие военачальники страны нарушили в роковом феврале 1917 году Присягу и Крестное целование, ввергнув Отечество и себя самих в пучину бедствий, конца которым не видно и по сей день.

Что же касается судьбы Петра Николаевича Краснова, то неудачный дебют в Академии окончательно и бесповоротно определил весь его дальнейший жизненный путь – путь строевого кавалерийского офицера и военного писателя-публициста.

В 1896 году Петр Николаевич сочетался законным браком с Лидией Федоровной Грюнейзен (1870-1949), известной камерной певицей, ставшей его верной спутницей и другом во всех тяготах, походах и скитаниях его героической жизни вплоть до трагического дня 28 мая 1945 года а австрийском городке Лиенце – месте казачьей Голгофы - когда она почувствовала и поняла, что больше никогда не увидит своего Генерала. Четыре года прожила она после этого в одиночестве, пережив казнь мужа на два года, и тихо угасла 23 июля 1949 года в местечке Вальдензее близ Мюнхена.

А пока что на дворе 1896 год. П.Н. Краснов – блестящий офицер блестящего Атаманского полка в самой благополучной и могущественной стране мира – Российской Империи – и вся жизнь впереди.

Пути-дороги

Скитания, правда, начались уже в следующем 1897 году, когда, по Высочайшему Повелению, сотник Краснов, в качестве Начальника казачьего Конвоя Русской Миссии полковника Артамонова, был послан в далекую, полусказочную Абиссинию (как тогда называлась Эфиопия). Эта командировка стала первым серьезным испытанием его энергии, воли и бесстрашия. Опасности пути, ежедневные лишения, тяжелые переходы по безводным пустыням Абиссинии и по ее непроходимым девственным лесам, воспетым Николаем Гумилевым, закалили богато одаренную натуру будущего Генерала и Атамана.

Из Абиссинии П.Н. Краснов был послан в Россию курьером с весьма нужными секретными бумагами, которые доставил на 30-й день, затратив на пробег на муле 1000-верстного расстояния от Аддис-Абебы всего 11 дней.

«Дневник Начальника Конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии» был напечатан в 1898 году в «Военном Сборнике» и обратил на себя всеобщее внимание. П.Н. Краснов был приглашен в «Русский Инвалид» постоянным сотрудником. На страницах этой газеты, ставшей при редакторе полковнике Поливанове крупным военным литературным органом, реалистично живописующим быт Армии, еженедельно появлялись фельетоны, подписанные Гр.А.Д. (Град – имя любимой строевой лошади Петра Николаевича).

Статьи Петра Николаевича и его художественные и исторические произведения живо интересовали офицерство, оценившее его тонкое понимание души военного человека, профессиональное описание военного быта, походов, сражений и их участников – от рядовых бойцов до высших офицеров, и с огромным интересом читались на всем необъятном пространстве Российской Империи.

В 1901 году, в период занятия русской армией Маньчжурии – стратегически важной для Российской Империи территории на Дальнем Востоке - был опубликован цикл статей П.Н. Краснова – своего рода путеводитель по боевым действиям. В результате из-под его пера вышел целый ряд научных статей и серьезных очерков.

В 1902 году последовала командировка Краснова в Закавказье. С поста на пост, верхом, Петр Николаевич объездил всю турецкую и персидскую границы. Об этом нигде не говорится, но, кажется, Петр Николаевич был (подобно другому казачьему сыну - генералу Л.Г. Корнилову) ко всему, еще и очень неплохим полевым разведчиком.

Стратегические маневры Армии под Курском в 1903 году вновь привлекают перо военного обозревателя П.Н. Краснова. Популярность его растет, и материалы его просят к публикации такие массовые издания, как «Нива», «Биржевые ведомости» и «Петербургская газета».

В 1904 году – с началом Русско-японской войны – Петр Николаевич немедленно командируется в штаб Маньчжурской Армии фронтовым корреспондентом. Но, видно, не раз пришлось лейб-гвардейцу менять перо на шашку: об этом красноречиво свидетельствуют полученные им боевые ордена, включая «Анну» IV степени с надписью «За храбрость».

Орден Святого Равноапостольного князя Владимира IV степени с мечами и бантом, а затем и мечи к Станиславу III степени отметили его боевой путь.

А сразу после войны в Санкт-Петербурге был прекрасно издан капитальный труд военного журналиста П.Н. Краснова «Год войны» - талантливое описание войны с Японией, охватывающее период с февраля 1904 по апрель 1905 года, содержащее глубокие выводы о том, как воевать, чтобы не быть побежденными, и сохранившее актуальность и в наши дни (а может быть, именно в наши дни приобретшее небывалую дотоле актуальность!).

В промежутках между вышеперечисленными командировками шла напряженная строевая служба. С 1902 по 1907 год П.Н. Краснов состоит в Лейб-гвардии Атаманском полку полковым адъютантом, а затем командиром 3-й (штандартной) сотни. К этому времени относится следующее событие, оставившее глубокий след в душе будущего генерала Краснова, в котором он всегда вспоминал с большим волнением.

В январе 1906 года, когда Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу было всего полтора года, Государь Николай Александрович решил показать Его, как Шефа, Лейб-Гвардии Атаманскому полку:

«Государь взял на руки Наследника и медленно пошел с ним вдоль фронта казаков. Я стоял, - вспоминал генерал Краснов, - во фланге своей 3-ей сотни и оттуда заметил, что шашки в руках казаков первой и второй сотен качались. Досада сжала сердце: «Неужели устали? Этакие бабы! Разморились!» Государь подошел к флангу моей сотни и поздоровался с ней. Я пошел за Государем и смотрел в глаза казакам, наблюдая, чтобы у меня-то, в моей штандартной вымуштрованной сотне, не было качанья шашек. Нагнулся наш серебряный штандарт с черным двуглавым орлом, и по лицу бородача красавца вахмистра потекли непроизвольные слезы. И по мере того, как Государь шел с наследником вдоль фронта, плакали казаки, и качались шашки в грубых мозолистых руках, и остановить это качанье я не мог и не хотел».

В 1907 году П.Н. Краснов решает продолжать свое образование. Жизнь профессионального военного в Императорской России представляла собой обязательное чередование службы и учебы, и интеллектуальная подготовка тогдашнего русского офицера ни в чем не уступала строевой. На этот раз он выбрал Офицерскую Кавалерийскую Школу – лучшее в Империи учебное заведение для офицеров-конников. Как всегда – первый выпускник школы, после прохождения обязательного двухгодичного курса Петр Николаевич был оставлен при Школе начальником Казачьего отдела.

Тяжелая и ответственная работа по формированию кадров наилучших конников из числа казачьих офицеров не освобождает Краснова от других, не менее важных командировок. Так, в мае 1909 года он отправляется для проверки качества боевой подготовки на учебных сборах с льготными казаками в Донском и Оренбургском войске. В июле с той же целью командируется в Терское и Уральское казачьи войска.

В 1910 году Краснов получает новое звание и назначение: «За отличие по службе производится в полковники с зачислением по Донскому казачьему войску и назначается командиром 1-го Сибирского Ермака Тимофеева полка, оставаясь в прикомандировании к Офицерской Школе». Командуя полком, временно командует бригадой, временно исполняет должность начальника гарнизона города Джаркента.

Под командованием П.Н. Краснова полк, расположенный на границе с Китаем в Степном генерал-губернаторстве, в тысяче верст от ближайшей железнодорожной станции, становится одним из лучших полков во всей Русской Императорской Армии. Полковник Краснов честно и исправно нес нелегкую службу по охране Российской Империи. Будь Император Александр III еще жив, он остался бы доволен Cвоим Павловским юнкером. Воспоминания об этом счастливом времени, «На рубеже Китая», генерал издал, много лет спустя, в Париже, перед началом Второй мировой войны.

Хотят ли русские войны?

Поздней осенью 1913 года полковника Краснова перемещают с китайской границы на австрийскую, из «пустыни Тартарии» в город Замостье (ныне – Замосьц, центр Замосцьского воеводства на юго-востоке Польши) командиром 10-го Донского казачьего генерала Луковкина полка. Именно Замостью всего через несколько лет было суждено стать ареной ожесточенных боев между поработившими Россию, покорившими Тихий Дон и рвавшимися, под лозунгом: «Даешь Варшаву, дай Берлин, уж врезались мы в Крым!» раздувать пламя мировой революции в Европу (чтобы все было «по Марксу-Энгельсу»!) конными армиями красных и польскими легионами «начальника панства» Юзефа Пилсудского (благополучно забывшего социалистические идеалы своей юности, приведшие его в сибирскую ссылку по тому же делу о покушении на жизнь Священной Особы Царя-Миротворца, за участие в котором был повешен старший брат Ульянова-Ленина, Александр). Именно об этих боях под Замостьем пели «былинники речистые» большевицкой Красной кавалерии свою людоедскую песню:

На Дону и в Замостье тлеют белые кости,
Над костями шумят ветерки.
Помнят псы-атаманы, помнят польские паны
Конармейские наши клинки!

«Польские паны» – это про «белополяков» Юзефа Пилсудского. «Псы-атаманы» – про соратников П. Н. Краснова.

Но до этой, Первой Гражданской, войны, было еще далеко. А вот  до начала Первой мировой войны оставалось меньше года. 10-й полк являлся полком прикрытия границы и подлежал 6-часовой мобилизации в случае угрозы войны. В своей необычайно интересной книге «Накануне войны» Петр Николаевич подробно описал подготовку полка к войне и его участие в боевых действиях на начальных этапах.

Он отмечает гигантскую работу, проведенную командованием Русской Императорской Армии  после японской войны с целью устранения упущений в боевой подготовке и материальном снабжении российских войск. По всем параметрам наша армия 1914 года стояла выше армий возможных противников (во всяком случае – австро-венгров), что и показала со всей наглядностью поистине блестящая Галицийская операция 1914 года. Генерал Краснов говорит о прекрасном офицерском составе, об урядниках и казаках полка, об укомплектовании его сверх штата (имея в виду 6-часовую мобилизацию) людьми, конским составом и всевозможным воинским довольствием. Сотни полка насчитывали по 16 рядов во взводах (вместо штатных 14-15).

Один из лучших инструкторов кавалерии в Императорской Армии, полковник Краснов, за отпущенное ему недолгое время, сумел отшлифовать вверенную ему часть до гвардейского блеска по выездке и боевой подготовке, что отмечалось высоким начальством и, в частности, генералом А.А. Брусиловым (который сам был Божьей милостью конником) сразу после маневров. Да, все в полку Краснова было готово к грядущей войне. Но хотели ли мы ее? – вспоминал генерал Краснов свои тогдашние мысли и чувства. Военных часто обвиняют, что именно они – главная причина возникновения войны. Их честолюбие, их славолюбие и даже, будто бы, корысть увлекают их на войну.

Хотели ли мы войны? …

Петр Николаевич убедительно показывает, что строевой русский офицер, строевой начальник – как охранитель покоя и безопасности Российской Империи – не мог хотеть войны с Германией и не хотел ее.

Но было, - пишет он далее, – у нас, кадровых офицеров, людей военной касты, отдавших всю жизнь военному делу, одно совсем особенное чувство.

Мы сознавали, что теперь мы готовы к войне, и мы знаем, что такое война, и как в ней нужно поступать. У нас не повторятся ошибки Русско-Японской войны, и потому было сознание, что теперь мы победим, хотя бы и самих немцев, о непобедимости которых мы были наслышаны со школьной скамьи. И было это чувство подобно чувству школьника перед экзаменом из какого-нибудь особенно трудного предмета. И страшно…и хочется быть вызванным, потому что знаешь, что ответишь хорошо. Мы знали, что на новой войне мы ответим хорошо…на двенадцать баллов! Как переменилась Русская армия после Японской войны! Нельзя и сравнивать того, что было, с тем, что есть. Я помню Донские армейские полки за год до Японской войны на больших курских маневрах. Плохие лошаденки, небрежная неряшливая седловка, оборванные вьюки, сосновые пики различной длины, потому что они ломались, и ломались обычно на конце, где петля, и их не заменяли, но перевязывали, петлею к обломку, и такие пики производили впечатление игрушечного дреколья; на маневре жиденькая одно-шереножная лава, вялое гиканье, стрельба с коня и джигитовка. В пехоте – густые цепи, близкие поддержки в сомкнутом строю, атаки с музыкой и барабанным боем, плохое самоокапывание, батареи на открытых позициях, выровненные, как на картинке – все это теперь, а прошло едва десять лет, казалось нам точно прошедшим веком. У нас было все новое и по-новому. Мы знали между тем, что соседей наших (австро-германцев) это новое почти не коснулось. И потому – в общем нежелании войны – было и некоторое хотение помериться силами, держать экзамен, ибо знали мы, что на этот раз выдержим и победим. В Японскую войну кавалерия выступала без биноклей, даже и у офицеров. Теперь И.Н. Фарафонов в полковом цейхгаузе с гордостью подвел меня к стене, увешанной длинными рядами биноклей в футлярах.

- Эти, в желтой кожи футлярах – цейсовские, на всех офицеров полка, - сказал он мне.

- А те, в черных, очень хорошие призматические – на урядников полка.

И вот в душе боролись сложнейшие чувства: с такими людьми и лошадьми и с таким богато снаряженным полком мы, несомненно, победим…И нам хотелось победы. Но, победив, мы потеряем и людей, и лошадей, и все это снаряжение и имущество…Болью сжимало сердце, ибо, с чем останешься?

- Так вы думаете, Иван Николаевич, - выходя из цейхгауза, сказал я, - войны не будет?

- Кто это знает, кроме Бога? Но верю – Государь не допустит войны. Ну, а когда все это в войне потеряем? Что останется? Вы знаете, что «дома» делается. Пропаганда и брожение придавлены, но они идут, а если мы все это потеряем – Фарафонов широким жестом показал на цейхгауз, у которого полковой каптенармус с разводящим навешивали замки и накладывали печати, - с чем и с кем мы пойдем бороться с подлинными врагами России?...

Мыслящие офицеры Русской Императорской армии в 1914 году понимали, кто является подлинным врагом России.

 К несчастью, худшее из того, что могло случиться, случилось.

«В 1914 году, говоря словами самого Петра Николаевича из его романа «За Чертополохом», - тем, кому нужно было погубить Россию, мировому масонству, удалось втравить ее в войну».

Иван Николаевич Фарафонов, войсковой старшина, помощник по хозяйственной части командира полка и прекрасный боевой офицер, принявший П.Н. Краснова в 10-й полк в мае 1915 года, человек «кристаллической» честности, аскет, бессребреник и фанатик военного дела, доведший материальную часть полка до совершенства – «хоть завтра в поход!», вплоть до постоянно обновляемых карт противостоящих австрийских частей, доведенных до каждого офицера полка, был убит зимой 1917 года большевиками. Как позднее писал П.Н. Краснов в своей патриотической антиутопии «За Чертополохом»:

«И стали гибнуть лучшие люди. И когда они погибли, подняла голову…пьяная, паршивая Русь, все отрицающая, над всем смеющаяся, и сорвала в несколько часов остатки красоты былой Руси, Руси Царской. Руси Императорской…И стала советская республика. Олицетворением ее стал Ленин. Вы видали его портреты! Ведь это тот самый пьяный мужик, вшами покрытый, грязный и никчемный, только вырядившийся в короткий пиджак и примаслившийся партийной ученостью».

А что касается «выдуманных» (якобы!) «черносотенцами» масонов, то «Комсомольская правда» 24-миллионным тиражом в № 132 от 24 июля 2001 года на стр. 21 совершенно откровенно сообщила в своем интервью с Председателем Российского Дворянского Собрания Америки князем Алексеем Щербатовым, одним из последних друзей А.Ф. Керенского, о том, что Государя Императора Николая II арестовали по приказу масонов, что республику в России 1 сентября 1917 года (не дожидаясь решения Учредительного Собрания о будущем государственном устройстве нашей страны!) масон 33-й степени Александр Федорович Керенский объявил по приказу масонов и т.д. Все это со слов самого Керенского, из его бесед со Щербатовым. Разумеется, во всем этом нет ничего нового для людей, знакомых с вопросом, кроме одного, весьма многозначительного, обстоятельства. Газета с таким тиражом и влиянием не может не быть под руководством тех самых, не к ночи будь помянутых. За гораздо более скромные сообщения о роли масонов в «буржуазно-демократической» Февральской революции 1917 года еще сравнительно недавно был подвергнут остракизму даже вполне прокоммунистический советский историк профессор Н.Н. Яковлев (тот самый, что получил публично оплеуху от академика А.Д. Сахарова за критические печатные отзывы о супруге последнего), осмелившийся опубликовать их в своей книге «1 августа 1914», увидевшую свет в 1974 и с великим трудом переизданную только в 1993 году.

Это спокойное и откровенное сообщение «Комсомольской правды», прозвучавшее на весь «бывший Советский Союз», непреложно свидетельствовало о том, что к моменту его публикации власть «вольных каменщиков» на территории бывшей Российской Империи стала настолько сильной, что они уже правды не боятся. Впрочем, все это – лирические отступления, а в конце июля 1914 года полковник П.Н. Краснов, отправив жену с остальными полковыми дамами на автобусе в Варшаву и навсегда оставив за собой созданный за восемнадцать лет семейной жизни скромный домашний уют, удостоился «высокого счастья» выступить во главе своего любимого 10-го Донского полка на Первую мировую, или, как до конца своих дней говорили ее участники – Великую, Вторую Отечественную (или Великую Отечественную) Войну.

На Великой Отечественной

Настало время дать отчет за все годы службы и накопленные знания и умения. Петр Николаевич Краснов, мало сказать хорошо, блестяще справляется с этой очень нелегкой задачей, утвердив за собой заслуженную славу не только талантливого, но и удачливого – «счастливого» - командира Русской Императорской конницы. В кровавой мясорубке величайшей из войн, которые до 1914 года вело человечество за всю свою письменную историю, генерал Краснов прославился тем, что с минимальными потерями победоносно выходил из самых безнадежных ситуаций, возбуждая и поддерживая в своих подчиненных непоколебимую веру в свое воинское счастье. Его пример лучше других разоблачает ложь советского официоза о том, что «царские генералы-де не берегли солдата, исходя якобы из принципа: «Бабы еще нарожают!». Такой людоедский и «шапкозакидательский» принцип был характерен как раз для советских «героев мировой революции», которым русской крови действительно было не жалко – ведь Россия со своим народом была для них не более чем «вязанкой дров в костер мировой революции» - по «крылатому» выражению Троцкого, сформулированному Лениным в еще более краткой, но оттого не менее убийственной форме: «А на Россию мне плевать! Я большевик!». А вот П.Н. Краснов всегда берег казака и солдата, почитая (и справедливо!) их «золотым фондом», лучшими людьми страны. Радовался их воинским достижениям и всем сердцем любил казака и мужика, одетых в форму Российской Императорской Армии. В ноябре 1914 года П.Н. Краснов, произведенный за боевые заслуги в генерал-майоры, стал командиром бригады в 1-й Донской казачьей дивизии 3-го кавалерийского корпуса генерала графа Ф.А. Келлера. Факт почти мистический: в составе 3-го конного корпуса генерал Краснов вступил в Первую мировую войну и командиром его закончил эту войну, демобилизовав и распустив его по домам в январе кровавого 1918 года.

Вскоре из командиров бригады 1-й Донской дивизии генерала Краснова переводят в командиры 3-й бригады так называемой Туземной, или Дикой, Дивизии – одной из лучших кавалерийских частей Русской Императорской Армии, под командованием невероятной храбрости командира – брата Самого Царя, Великого Князя Михаила Александровича. После шести месяцев боев и походов во главе 3-й бригады Туземной дивизии, генерал Краснов летом 1915 года получает под свое начало 2-ю Сводную Казачью дивизию, командуя которой до лета 1917 года, он удостаивается многочисленных боевых наград, включая Золотое оружие (награждение которым приравнивалось к награждению Императорским Военным Орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия). 10 июня 1917 года генерал П.Н. Краснов был переведен в начальники 1-й Кубанской казачьей дивизии и командовал ею до 26 августа 1917 года, когда, вызванный в Ставку Главковерхом Корниловым, принял командование 3-й конным корпусом, уже двинувшимся в эшелонах на Петроград. На высокой строевой должности командира этого знаменитого корпуса и завершилось личное участие Петра Николаевича в Великой Отечественной войне.

Но расскажем об этом славном периоде жизни генерала Краснова чуть подробнее.

1914 и 1915 годы были для Петра Николаевича временем непрерывных походов, стычек и боев, то авангардных – в пору наступлений наших армий в 1914 году, то арьергардных – при отходе 1915 года под ударами «тарана Маккензена», когда, из-за изменнической деятельности Думы и других врагов Российской государственности, на фронте почти не было снарядов и патронов. Именно в это трагическое время казачьи части под командованием генерала Краснова успешно выполняли ответственные задания по прикрытию отходящих пехотных и артиллерийских частей.

В 1916 году возобновились наступательные действия Русской Императорской армии, в ходе которых генерал Краснов принял участие в знаменитом Луцком прорыве генерала Каледина (составной части Брусиловского прорыва).

Самыми значительными изо всех многочисленных боевых действий с участием П.Н. Краснова были:

- взятие с 10-м Донским казачьим полком 1/14 августа 1914 года с боя местечка

Белжец и станции Любича, со взрывом железнодорожного моста у этой станции, за

каковое дело Петр Николаевич и был награжден Георгиевским оружием;

- участие в составе ХIХ армейского корпуса генерала Горбатовского в Томашевском сражении с 6/19 по 17/30 августа. В ходе этого сражения полковник Краснов с 10-м и 39-м Донскими казачьими полками и, временами, с 6-й Донской казачьей батареей на широком фронте в течение многих суток сковывал неприятеля, сдерживал пехотную бригаду австрийской армии Ауфенберга; при этом брались пленные, пулеметы и орудия; за боевые отличия в этих делах полковник Краснов был произведен в генерал-майоры;

- ноябрьские бои под Дзвоновицами (Дзволовицами), где П.Н. Краснов участвовал

в рукопашном бою и взял за три дня 3000 пленных.

О боях под Дзволовицами казаки 3-й сотни 10-го Донского полка сложили (причем сами, без малейшего участия офицеров!) бесхитростную песню. Вот две строфы из нее:

Налетел орлом крылатым
Генерал-майор Краснов.
Он с полком своим Десятым
Бьет Отечества врагов…
Уж казаки вытесняют
Вражью цепь из Дзвоновиц
И в стодолы заглядают,
Не засел ли там австрийц…

В феврале и в первых числах марта 1915 года разгорелись кровопролитные бои у Незвиска, где генерал Краснов был ранен пулей в плечо, но и раненый остался в строю. В зимний буран он во главе казачьей сотни атаковал венгерскую пехоту и взял в плен целый батальон со всем командным составом. Тогда же, при занятии Незвиска, было взято в плен 14 германских кавалерийских офицеров, 45 нижних чинов, 4 пулемета и много лошадей.

В марте 1915 года П.Н. Краснов участвовал в упорных трехдневных боях по обороне моста через Днестр. В конце марта-начале апреля, как командир бригады 1-й Донской казачьей дивизии 3-го конного корпуса графа Келлера, внес значительный вклад в блестящую победу корпуса над австрияками у Ржавенцов и Топороуца. Взял с боя деревню Малинцы, причем в плен было взято до 3000 австрийцев и захвачено различное войсковое имущество. В мае 1915 года командир 3-й бригады Кавказской Туземной дивизии генерал-майор П.Н. Краснов был награжден самой высшей из русских боевых наград – Орденом Святого Великомученика и Победоносца Георгия IV степени (далее цитируем Представление к Ордену): «За то, что, командуя 29 мая 1915 года в арьергардном бою у города  Залещики, отрядом из 214 и 215 ополченских дружин, одной роты 211 дружины, Черкасским, Ингушским, Дагестанским и Кабардинским конными полками, одной сотней Татарского конного полка, 3-м и 4-м Заамурскими при 4 конногорных орудиях, весь день удерживал натиск превосходных сил неприятеля, а когда вечером неприятель прорвал расположение наше, атаковал прорвавшие части в конном строю четырьмя сотнями Заамурцев, смял и опрокинул их и прогнал за Днестр, при чем около 100 человек взял в плен».

Эта атака спасла положение всего конного корпуса. Свою победу и высокую награду сам П.Н. Краснов приписывал исключительно высокому боевому духу руководимых им войск и глубочайшей вере русского солдата (как христианского, так и мусульманского вероисповедания!), всегда готового положить свою душу за Бога, Царя и Отечество:

«В 1915 г. я командовал 3 бригадой Кавказской Туземной дивизии, состоящей из магометан: черкесов и ингушей.

 В мае мы перешли через р. Днестр у Залещиков и направились к р. Прут. Утром мы вошли в селение Серафинце. Впереди неприятель. Дальше движение с огнем и боем. Я вызвал командиров и дал им боевую задачу. Старший из них, командир Ингушского конного полка полковник Мерчуле, мой товарищ по Офицерской кавалерийской школе, сказал мне:

- Разреши людям помолиться перед боем.

- Непременно.

На сельской площади полки стали в резервных колоннах. Перед строем выехали полковые муллы. Они были одеты так же, как всадники, в черкесках и папахах.

Стали «смирно». Наступила благоговейная тишина. Сидели на конях в шапках с молитвенно сложенными руками. Заключительное слово муллы. Еще мгновение тишины. Муллы подъехали ко мне.

- Можно вести! Люди готовы…

Люди были готовы на смерть и раны. Готовы на воинский подвиг. Они его совершили, проведя две недели в непрерывных боях до Прута и за Прут, и обратно, в грозном отходе за Днестр, к Залещикам, Дзвинячу и Жезаве. Сколько раз приходилось мне наблюдать, как Русские солдаты и казаки, получив приказание идти в бой, особенно в последний его эпизод – атаку, снимали фуражки и крестились.

…В старой, православной великой России вера отцов трогательно говорила нам о бессмертии души, о ее жизни бесконечной у Бога, там, где нет ни болезней, ни печали, ни воздыхания…

…Государство, которое отказывается от религии и от воспитания своей молодежи в вере в Бога, готовит себе гибель в материализме и эгоизме. Оно будет иметь трусливых солдат и нерешительных начальников. В день великой борьбы за свое существование оно будет побеждено людьми, сознательно идущими на смерть, верующими в Бога и бессмертие своей души».

В июле 1915 года генерал Краснов получил назначение начальником 2-й Казачьей сводной дивизии в 4-м конном корпусе генерал-лейтенанта Я.Ф. Гилленшмидта. Петр Николаевич получил дивизию в момент, когда той, усталой и измотанной в непрерывных боях, выпала труднейшая задача прикрывать отступление наших отходящих армий. Входившие в состав потрепанной дивизии сильно поредевшие сотни имели по 7 рядов во взводах (вместо предвоенных 16 рядов!). С этими более чем скромными силами Красновская дивизия на 75-верстном фронте прикрывала безудержно откатывающуюся под артиллерийским «огневым валом» Макензена русскую пехоту, спасая ее от верной гибели. Только искусный маневр начальника дивизии смог компенсировать недостаток сил. И это – при минимальных потерях! П.Н. Краснов воевал не по-жуковски («Война все спишет!»), а по-суворовски («Бей врага не числом, а умением!»). По официальным данным потери дивизии, в период командования ею П.Н. Красновым, были действительно минимальными, как по сравнению с ее потерями при других командирах, так и по сравнению с другими дивизиями в аналогичной обстановке. Это разительно отличалось от установок иных «заслуженных» командующих: «Нет потерь – нет дела!» или: «Трупиков побольше!». Всей своей пламенной душой казак и генерал Петр Николаевич Краснов ненавидел эту, по сути дела, пораженческую установку. И это нередко мешало ему быстро продвигаться в чинах и званиях. Как говорится: «Жалует Царь, да не жалует псарь!».

В трагические лето и осень 1915 года произошел совершенно замечательный случай. Две сотни волгцев, чтобы отбросить наседающую с флангов германскую пехоту, ночью, в конном строю, хватают крестьянские косы (!) и ураганом выносятся из захваченного села, озаренные огнями рвущихся шрапнелей. Черные разрывы тяжелых снарядов и гранат, блеск лезвий кос - и германцы, не выдержав, под ударами шашек и кос, бросаются в рассыпную, бегут! Обе сотни волгцев в полном составе получают георгиевские кресты. Сразу после этого невероятного дела дивизию Краснова перебрасывают на стык Юго-Западного и Северо-Западного фронтов. «И отдыха нет на войне», как писал сэр Редьярд Киплинг. Враг, нащупав слабое место на стыке фронтов, угрожает глубоким прорывом. С форсированного марша 2-я Казачья Сводная дивизия вступает в бой. Фронт прикрытия – 190 верст – и это при 7 рядах во взводах! Для перехвата инициативы у противника генерал Краснов задумывает и осуществляет глубокий рейд по вражеским тылам, в районе Ковеля. Паника в тылу германцев. Захвачены планы, секретные документы, уничтожены обозы, тыловые учреждения и штаб германской кавалерийской дивизии генерала фон Бернгарди, все перепутано и вражеское наступление сорвано! Захвачены богатые трофеи. Причем потерь с нашей стороны практически нет. Но вместо отдыха дивизия Краснова получает новое задание и бьется насмерть у Кухоцкой Воли. В лесах и болотах дерутся героические казаки героической дивизии, находясь круглые сутки под убийственным огнем германской артиллерии. В результате наголову разбита германская пехотная бригада, взята штурмом мощная железобетонная цитадель, прикрывающая данный участок фронта, взяты многочисленные пленные и  трофеи. Наши потери:

Убито – 3 офицера, 37 казаков;

Ранено – 7 офицеров, 145 казаков.

И вновь, вместо заслуженного отдыха, дивизии Краснова придают бригаду 3-й Кавказской дивизии, и доблестные орлы Дона, Терека, Кубани и Оренбургских степей вновь совершают сокрушительный набег вглубь германского расположения.

Вновь паника среди германцев, и гордо реет среди бегущих толп врагов черный «значок смерти» знаменитого героя Кавказской войны казачьего генерала Бакланова, осеняющий теперь другого донского генерала – П.Н. Краснова. Там, где он – нет отступления, и звучит гимн победы. На черном шелковом полотнище значка, вышитом руками монахинь, «адамова голова» - белый череп над перекрещенными костями – обрамленный заключительными словами православного Символа Веры: «ЧАЮ ВОСКРЕСЕНИЯ МЕРТВЫХ И ЖИЗНИ БУДУЩАГО ВЕКА. АМИНЬ».

После набега – нервная позиционная окопная война до мая 1916 года, а затем Красновская дивизия снова выходит на широкий фронт. В период легендарного Луцкого прорыва генерала Каледина – на решающем участке знаменитого Брусиловского прорыва! – дивизия генерала Краснова вносит в победу решающий вклад. В ходе трехдневных упорных боев его дивизия спешенными полками, при поддержке всего одного батальона пехоты, берет сильно укрепленную позицию неприятеля у деревни Вулька-Галузийская, захватив 800 пленных. Действия 2-й Сводной Казачьей конной дивизии в этих боях были отмечены в приказе по 4-му Кавалерийскому корпусу в следующих выражениях:

«Славные Донцы, Волгцы и Линейцы, ваш кровавый бой 26-го мая у Вульки-Галузийской – новый ореол Славы в Истории ваших полков. Вы увлекли за собой пехоту, показав чудеса порыва. Бой 26 мая воочию показал, что может дать орлиная дивизия под руководством железной воли генерала Петра Краснова».

В этом бою Краснов был ранен ружейной пулей в ногу. 6/19 августа 1916 года конной атакой Донской бригады, сокрушившей австро-германцев у селения Тоболы, был спасен наш Червищенский плацдарм на реке Стоходе. В ходе этой блестящей атаки было взято более 600 пленных и разное военное имущество.

Участие в боевых действиях Великой войны (с полным основанием именуемой ее русскими участниками Второй или Великой Отечественной!), да еще в качестве командира высокого ранга, непрерывно пребывающего в войсках первого эшелона, на передовой, отнимало у генерала Краснова все время и силы. Но даже в таких невероятно трудных условиях он не оставлял литературной работы. В «Русском Инвалиде» регулярно публиковались его описания боевых действий, а в 1915 году целых два (!) романа П.Н. Краснова – «Погром» (о русско-японской войне) и «В житейском море». Работа Краснова в «Русском Инвалиде» продолжалась до самого закрытия издания после февральского переворота 1917 года, восхвалявшегося врагами исторической России «Великой бескровной» революцией (хотя в действительности эта «великая бескровная» началась с убийства офицера Лейб-гвардии Волынского полка своим подчиненным и истребления на улицах Петрограда городовых - последних защитников Богом установленного монархического строя и сопровождалась вакханалией убийств полицейских, офицеров и генералов Русской армии, пока «плавно» не переросла в уже неприкрытую кровавую резню лучших представителей русского народа остервенелой большевицкой сворой)!

Черные дни «великой бескровной»

В инсценированной масонским Временным правительством февральских «демократов» пародии на Русскую Императорскую Армию под названием «Армия и Флот Свободной России» генерал Краснов принять участия не пожелал. Хотя наверняка не знал о том, что британский посол в Париже Ф. Берти, получив известие о «буржуазно-демократическом» февральском перевороте 1917 года в России, писал: «Нет больше России. Она распалась, и исчез идол в лице императора и религии, который связывал разные нации православной веры. Если только нам удастся добиться независимости буферных государств, граничащих с Германией на Востоке, то есть Финляндии, Прибалтики, Польши, Украины и т.д., сколько бы их удалось сфабриковать, то по мне остальное может убираться к черту и вариться в собственном соку…» (Цитируется по сборнику «Национальная политика России и современность» под редакцией В.А. Михайлова, М., 1997, с. 255). Свои переживания в период событий 1917 года, гибели Армии и Державы, Петр Николаевич описал в воспоминаниях «На внутреннем фронте», изданных в I томе «Архива Русской Революции» под редакцией Гессена (Берлин, 1922; Москва, «Терра», 1991, с. 97-190). Расскажем об этих черных днях, опираясь на мемуары самого генерала.

Февральский переворот 1917 года 2-я Сводная казачья дивизия встретила на фронте, на боевых позициях, в непосредственной близости к неприятелю. До августа 1917 года, когда ее, наконец, сменили и отвели в тыл для отдыха, дивизия держалась – почти как при «старом режиме». Сам начальник дивизии и все его офицеры верили (точней - хотели верить), что февральская «Великая бескровная революция» (при всем их отвращении к ней!), наконец, завершилась, что Временное Правительство, в полном соответствии со своим названием, пойдет быстрыми шагами к Учредительному Собранию, а Учредительное Собрание – к конституционной монархии, во главе с Великим Князем Михаилом Александровичем, в пользу которого отрекся от прародительского Престола Государь Император Николай II. На Совет солдатских и рабочих депутатов смотрели как на что-то вроде нижней палаты будущего всероссийского парламента.

Но такое относительно благополучное положение сохранялось только до апреля 1917 года. Сразу же после отвода в тыл Красновская боевая дивизия стала немедленно разлагаться под влиянием красных агитаторов, постепенно превращаясь, подобно всей российской армии, в вооруженную банду.

Сознавая очевидную бессмысленность пребывания в рядах такой, с позволения сказать, армии, Петр Николаевич подал в отставку. Но командующий Особой Армией, генерал Балуев, его отставку не принял, ссылаясь на приказ Керенского – никаких  отставок старших офицеров не принимать – и предложил ему возглавить 1-ю Кубанскую дивизию.

10 июня генерал Краснов прибыл в расположение своей новой дивизии в окрестностях Мозыря. До августа 1917 года он, с переменным успехом, пытался привести эту второочередную, состоявшую в основном из казаков старших сроков службы, дивизию в Божеский вид. Сначала дело, как ему казалось, пошло на лад. Страдавшая от бескормицы и плохого снабжения дивизия, стараниями ее начальника, постепенно принимала сытый и довольный вид. Краснову удалось даже начать занятия с казаками. Но, как пишет далее генерал в своих мемуарах: «Несмотря на все эти внешние успехи, на душе у меня было смутно… Внешне полки были подтянуты, хорошо одеты и выправлены, но внутренне они ничего не стоили. Не было над ними «палки капрала», которой они боялись бы больше, чем пули неприятеля, и пуля неприятеля приобретала для них особое страшное значение.

Я переживал ужасную драму. Смерть казалась желанной. Ведь рухнуло все, чему молился, во что верил и что любил с самой колыбели в течение пятидесяти лет – погибла армия.

И все-таки надеялся…Думал, что постепенно окрепнет дивизия, вернется былая удаль – и мы еще сделаем дела и спасем Россию…

Между тем в армии неуклонно росла рознь между солдатами и офицерами, начало которой положил пресловутый Приказ № 1, составленный в недрах Петроградского Совета Солдатских и Рабочих Депутатов, при еще не вполне ясных по сей день обстоятельствах, и, кстати, формально адресованный отнюдь не всей русской армии, а только Петроградскому гарнизону. Этот приказ состоял из семи пунктов. Солдатам предписывалось:

1) Избирать полковые, батальонные и ротные комитеты, а также комитеты в военных учреждениях и на судах военного флота;

2) Посылать депутатов в Петроградский Совет – по одному от роты;

3) Политически гарнизон подчиняется Совету и Комитетам;

4) Решения Совета преобладают над параллельными приказами военной комиссии Думы;

5) Держать оружие в распоряжении комитетов и «ни в коем случае не выдавать его офицерам даже по их требованию»;

6) Солдаты могут пользоваться всеми гражданскими свободами, предоставляемыми русским гражданам революцией, и не должны отдавать честь командирам вне службы;

7) Солдаты не должны терпеть грубого обращения командного состава, не должны титуловать командиров, запрещается обращаться к солдатам на «ты», а надо обращаться на «вы».

Приказ №1 был немедленно проведен в жизнь в Петроградском Гарнизоне – издан 1

марта  1917 года и на следующий день появился в «Известиях Совета».

В тысячах копий он немедленно разошелся по стране и, как злокачественная опухоль, мгновенно разъел живую ткань действующей армии. Как не поняли думцы, какую петлю им набросили на шею? Как не стыдно было генералу Корнилову и другим, даже после этого хамского приказа (вместо того, чтобы броситься в ноги Царю-Батюшке и, встав во главе верных частей, вырубить до корня и Кронштадта – всех, весь мятежный гарнизон, а, если надо, и весь город, с возомнившими себя «свободными» буржуями, интеллигентами и пролетариями!), поддерживать всю эту сволочь, мразь и хамов, да еще гордиться своим участием в аресте Государыни? А ведь 1-2 марта еще можно было повернуть колесо Истории вспять!

Правда, по словам адмирала Колчака, генерал Корнилов уже в апреле 1917 года резко изменил свое прежде довольно терпимое отношение к революционным «свободам» (участие в аресте Государыни с больными Царскими детьми и награждение унтер-офицера Волынского полка Кирпичникова за подлое, выстрелом в спину, убийство своего же офицера-«реакционера», положившее начало измене присяге всего петроградского гарнизона, Георгиевским крестом – да еще, по некоторым сведениям, на красной ленте![28]) и стал предлагать Временному правительству навести, наконец, порядок в стране и армии – любой ценой, пока еще возможно. Не дали! Однако не удивительно, что имя генерала Корнилова – а не, к примеру, Брусилова, которого неистовые толпы, как некоего революционного «папу», носили по улицам в красном кресле! - становится популярным в офицерской среде. «Офицеры ждали от него чуда – спасения армии, наступления, победы и мира, потому что понимали, что продолжать войну уже больше нельзя, но и мир получить без победы тоже нельзя. Для солдат имя Корнилова – наоборот – стало равнозначащим смертной казни и всяким наказаниям.

«Корнилов хочет войны», - говорили они, - «а мы желаем мира».

Сведений об июльских днях в Петрограде и первой попытке большевиков захватить власть силой оружия в действующей армии практически не было, так что понять и оценить роковое значение начавшейся в верховном руководстве страны борьбы за власть, было трудно.

Поэтому полученная 24 августа телеграмма из Ставки от генерал-майора Д.П. Сазонова – бывшего помощника Походного Атамана Великого князя Бориса Владимировича («23 августа, 16 часов 57 минут Наштаверх приказал представить вас назначению коман-кор. Третьяго коннаго. Будьте готовы по телеграмме выехать к корпусу. Прошу заехать Ставку, Штаб-атаман, Генерал Сазонов.») не могла вызвать у Петра Николаевича ничего, кроме удивления.

По имевшимся у него данным, 3-й конный корпус, которым командовал генерал Крымов, находился где-то на юге, в Херсонской губернии, и добираться к нему через Ставку, делая огромный крюк, было, по меньшей мере, странно.

О том, что 3-й конный корпус в действительности находился в движущихся на Петроград эшелонах, никто в окружении Краснова и не подозревал.

Будь это назначение в старое, дореволюционное время, генерал был бы счастлив. 3-й конный корпус, находившийся ранее под командой лучшего и храбрейшего кавалерийского командира Русской Императорской Армии, генерала от кавалерии графа Федора Артуровича Келлера (1857-1918), пользовался необычайно громкой боевой репутацией (о нем мы уже упоминали в описании жизненного пути генерала и гетмана П.П. Скоропадского).

Граф Ф.А. Келлер, о котором мы упоминали ранее в главе о «германском прихвостне» и «запроданце Москвы» - доблестном русском генерале и бесталанном (в исконном старорусском смысле этого слова, означавшем не «бездарный», как сегодня, а «несчастливый») гетмане Украины П.П. Скоропадском, был едва ли не единственным из крупных русских военачальников, который, узнав об отречении Государя Императора Николая II, не поверил в  добровольность этого отречения и предложил в телеграмме Царю все свои лучшие в русской кавалерии многие тысячи клинков на подавление петроградского бунта. И весь корпус, как один человек, готов был идти за обожаемым командиром на выручку плененного, как казалось (и правильно казалось!) Государя. Не скрой предатель генерал Алексеев эту телеграмму от Царя, еще неизвестно, как повернулась бы Российская история. Когда в войсках был получен текст присяги Временному правительству, граф Келлер отказался присягнуть этому правительству, сказав: «Я христианин. И думаю, что грешно менять присягу». Если бы так считали и все остальные генералы, офицеры и солдаты Российской Императорской армии, «великая бескровная» Февральская революция окончилась бы, не начавшись, и жили бы мы в какой-то другой, и думается, много лучшей стране. Видно, мало уже было в ту пору христиан (а тем более – христианских рыцарей!) в Русской Армии, и за это отвернулся от нас Господь Бог! Генерала графа Келлера под угрозой обвинения в бунте отрешили от командования 3-м конным корпусом, и в апреле 1917 года корпус принял генерал Крымов, популярный в войсках командир, человек выдающейся личной храбрости, но – увы! – не отличавшийся моральными устоями графа Келлера.

По некоторым данным, Крымов, наряду с генералами Алексеевым и Рузским, входил в петербургскую масонскую Военную ложу и имел тесные сношения с ненавистником Императора Николая II A. Гучковым, так что его роль в отречении Государя до сих пор еще не вполне выяснена.

Будучи, тем не менее, русским патриотом – в соответствии с собственными представлениями о патриотизме, разумеется! – генерал Крымов, осознав, после провала «Корниловского мятежа», в котором он играл решающую роль, и резкого разговора с Керенским, что с армией, а значит – и с Россией покончено, застрелился на своей квартире в Петрограде 31 августа 1917 года (или ему «помогли» застрелиться). Но это будут позже, а мы пока вернемся в 24 августа 1917 года, к моменту получения генералом Красновым упомянутой телеграммы из Ставки.

«Я имел счастье, - писал генерал, - в рядах этого корпуса командовать 10-м Донским казачьим полком и принять участие в громкой победе корпуса над австрийцами у селений Баламутовка, Малинцы, Ржавенцы и Топороуц, где мы захватили более 6000 пленных и большую добычу.

1-я Донская дивизия, входившая в состав этого корпуса, была для меня родною дивизией. Я в ней командовал полком в мирное время в Замостьи и с нею проделал весь поход с 1914 г. и до конца апреля 1915 г. Все офицеры, и даже казаки, были моими друзьями. Иметь ее в своем корпусе по-настоящему, это было бы величайшим счастьем».

Но в августе 1917 года, при общем развале армии и крушении всех идеалов – это сулило лишь новые горькие разочарования. За два дня, с 24 по 26 августа 1917 года, прошедшие между первой телеграммой, сообщавшей Краснову о планируемом назначении, и второй, от 26 августа, подписанной лично Корниловым, о немедленном прибытии в Ставку, в соседних частях произошел «эксцесс»: были убиты комиссар фронта Линде, начальник пехотной дивизии генерал-лейтенант Гиршфельд, а с ним – командир одного из полков и несколько офицеров. Генерал Краснов пытался, но не смог предотвратить эти убийства с помощью своих казаков, поскольку те в серьезных ситуациях сразу выходили из повиновения. Сердечно прощаясь со своим полковым командиром генералом Гилленшмидтом, очень полюбившим Петра Николаевича за два года, после двух лет сражений плечом к плечу, генералы заговорили о том, что все время дамокловым мечом висело тогда над каждым русским офицером: угрозе смерти от руки своих же солдат. «Лишь бы не мучили, сказал мне Гилленшмидт…»

«Я не признаю мучений, отвечал я ему. Страшен первый удар. Но он несомненно вызывает притупление чувствительности, полубессознательное состояние, и дальнейшие удары уже не дают ни болевого, ни морального ощущения…»

Какие милые темы для разговоров между боевыми генералами действующей Русской армии, не правда ли? И это – летом 1917 года, еще задолго до большевицкого переворота!

28 августа 1917 года генерал Краснов прибыл в Могилев. Всю войну генерал провел «на позиции», по-теперешнему – на передовой, и в Ставке был впервые. Здесь он узнал, что Корнилов объявил Керенского изменником (а Керенский, в свою очередь, сделал то же самое по отношению к Корнилову), что необходимо арестовать Временное правительство и прочно занять Петроград верными Корнилову войсками. Тогда можно будет продолжать войну и победить германцев. С этой целью генерал Корнилов двинул на Петроград 3-й конный корпус, который, с приданной ему Кавказской Туземной дивизией, разворачивается в армию, командовать которой назначен генерал Крымов.

Туземная дивизия, с приданием к ней 1-го Осетинского и 1-го Дагестанского полков, в свою очередь, разворачивается в Туземный корпус. А генерал Краснов должен принять у генерала Крымова 3-й конный корпус, чтобы освободить Крымова для командования новой армией.

Генерал Краснов сразу же отметил, что все эти развертывания осуществляются на ходу, и при этом не в настоящем боевом походе, а в железнодорожных эшелонах, представляющих собой идеальную питательную среду для большевицких и прочих заразных революционных бактерий.

Краснова очень удивило, что Корнилов, к несчастью для себя и России, не предпринял даже попытки выгрузить войска из эшелонов, устроить им смотр, провести по Могилеву церемониальным маршем, сказать войскам несколько зажигательных слов (не речь, Боже сохрани, не речь!), обещать награды здесь и венцы праведников – Там. Словом, придать творимому им государственному перевороту столь необходимый элемент театральности с харизматическим Вождем на белом коне, и столь необходимое русскому человеку ощущение Санкции Свыше. Как все это отличалось от того, как вел в атаку свой корпус граф Келлер!

«Я помню, - пишет генерал Краснов, - как граф Келлер повел нас на штурм Ржавенцов и Топороуца. Молчаливо, весенним утром на черном пахотном поле выстроились 48 эскадронов и сотен и 4 конные батареи. Раздались звуки труб, и на громадном коне, окруженный свитой, под развевающимся своим значком явился граф Келлер. Он что-то сказал солдатам и казакам. Никто ничего не услышал, но заревела солдатская масса «ура», заглушая звуки труб, и потянулись по грязным весенним дорогам колонны. И когда был бой – казалось, что граф тут же и вот-вот появится со своим значком. И он был тут, он был в поле, и его видели даже там, где его не было. И шли на штурм весело и смело»…

Ничего подобного при так называемом «Корниловском мятеже» не было и в помине. Медленно ползли по ниткам железных дорог эшелоны, часами стояли на узловых и просто станциях, и личный состав частей – еще вчера бывших цветом и гордостью Русской армии – подвергаясь воздействию многочисленных агитаторов (а трудно ли обработать 40 человечков или 8 лошадей в отдельно взятом вагоне!) – превращался в навоз для «русской» и мировой революций.

Результат: по прибытии, согласно приказу Главковерха, в Псков, вновь назначенный комкор-3 генерал П.Н. Краснов был арестован комиссаром Северного фронта, сразу после получения известия о том, что генерал Крымов застрелился (?) в Петрограде. «Мятеж Корнилова» закончился, так и не успев начаться, подавленный – и кем! – ничтожным Керенским! И храбрые русские генералы, которые еще в феврале советовали Государю уйти (без него-де они управятся лучше!), теперь прикладывали к виску холодные стволы или покорно шли в Быховскую тюрьму дожидаться расправы.

Генерала Краснова, однако, тогда миновала их участь – слишком очевидно было, что его «присоединили» к «мятежу» в самый последний момент, не введя совершенно в курс дела, и так и не дав вступить в командование 3-м конным корпусом. Он был освобожден из-под ареста и вновь утвержден командиром 3-го конного корпуса, но уже генералом Алексеевым – временным начальником штаба Верховного Главнокомандующего (на сей раз уже не Корнилова, а Керенского). Как бы то ни было, 3-й конный корпус являлся, на тот момент, единственной реальной силой, помешавшей большевикам захватить власть в столице и в стране еще в августе 17-го, и потому генерал Краснов принял новое назначение, сочтя Керенского все-таки меньшим злом, по сравнению с товарищами Лениным и Троцким.

Штаб корпуса находился в то время в Царском Селе, а части корпуса были дислоцированы в близлежащих к столице городах. Их присутствие вызывало постоянную нервную дрожь у будущих «вождей Великого Октября», непрерывно требовавших через Совет рабочих и солдатских депутатов увода страшного им корпуса подальше от Петрограда.

В противовес этим истеричным требованиям изменников Родины, генерал Краснов подал на имя Керенского тщательно проработанный проект формирования мощнейшей конной группы из верных Временному правительству кавалерийских и казачьих частей с сильной артиллерией и бронеавтомобилями. Согласно проекту Краснова, часть этой группы должна была постоянно находиться в самой столице, а часть – в непосредственной близости от Петрограда, в постоянной боевой готовности.

Проект был вручен генералом Красновым командующему войсками Петроградского военного округа, который принял у него этот рапорт-проект и передал его Керенскому. Трудно сказать, в каком из этих двух звеньев произошла утечка информации (а попросту говоря – обыкновенная измена), но уже на следующий день текст красновского проекта каким-то «непостижимым» образом был напечатан в пробольшевицких газетах с соответствующими критическими комментариями и требованием немедленно убрать «реакционный» корпус подальше от Петрограда.

«Душка» Керенский, неутомимо пиливший последний сук, на котором сидел, поддался этим наглым требованиям «партии национальной измены», и 3-й конный корпус в сентябре 1917 года был переброшен в район городов Псков-Остров, и передан в распоряжение Главкома Северного фронта генерала Черемисова (сторонника большевиков, после октябрьского переворота открыто перешедшего на сторону победоносных агентов кайзера Вильгельма). Части корпуса были немедленно разбросаны на пространстве в сотни верст от Витебска до Ревеля. Начинался последний этап агонии Временного правительства, а с  ним – и последних остатков исторической России.

Октябрьский переворот

25 октября (7 ноября) 1917 года генерал Краснов получил от Керенского паническую телеграмму с приказом спешно перебросить 3-й конный корпус под мятежный Петроград. На следующий день в Псков к Краснову прибыл и сам трусливо бежавший из Петрограда Керенский. Он приказал Краснову вести на Петроград весь наличный состав его корпуса (6 сотен 9-го Донского полка и 4 сотни 10-го Донского полка – всего семьсот казаков – вот и все, что осталось, стараниями того же Керенского и иже с ним, от доблестного 3-го конного корпуса графа Келлера!). Генерал Краснов испытывал к Керенскому брезгливое презрение за его глупость, трусость и всю его мерзкопакостную деятельность по развалу России и армии, но в данном случае им обоим угрожал один общий враг. Точнее говоря, большевицкую братию генерал Краснов ни в тот момент, ни потом – до последних секунд своей земной жизни – не почитал за врагов в обычном смысле слова. Большевики были для него нежитью, нелюдью, нечистью, бесами, выползшими из преисподней. Загнать их обратно в преисподнюю (в союзе с кем угодно, хоть с самим Керенским!) Краснов, как верующий православный христианин, считал не просто военно-политической задачей, а своим долгом пред Господом.

Не жалкого, ничтожного, все на свете загадившего и предавшего Керенского защищал генерал Краснов в те трагические осенние дни, ведя с 26 октября/8 ноября по 1/14 ноября 1917 года  с остатками своих войск отчаянно-смелый натиск на красный Петроград, пробиваясь сквозь многократно (более чем в 10 раз!) превосходившие его по численности отряды «красной гвардии» и «революционных матросов», от Гатчины на Царское Село (и взяв-таки его!) – нет, самого Сатану, выползшего красною гадюкой на Божий белый свет, намеревался он принять на свою казацкую шашку! Не последнюю роль в тотальном неприятии Красновым большевизма сыграл и факт практически 100%-го иудейского состава первого большевицкого правительства. Многовековое противоборство христианства и иудаизма (во всех его обличиях и масках!) П.Н. Краснов рассматривал как опрокинутое в пласт земного бытия онтологическое противоборство Божественного начала с сатанинским. Компромисса здесь для него быть не могло. Что за мир у Христа с велиаром? Согласно некоторым данным, архиважным для будущей судьбы генерала Краснова (а может быть, и всей России в целом!), при решающем военном столкновении у Пулковских высот (всего 3 убитых и 28 раненых у казаков, более 400 убитых у большевиков – не считая раненых!), по поручению Ленина присутствовал будущий «кремлевский горец» и генсек ВКП (б) товарищ И.В. Сталин, который оказался так напуган натиском казачьих сотен (пусть малочисленных и смертельно усталых после трех лет оказавшейся бессмысленной войны!), что этого своего испуга он, со свойственной ему злопамятностью, не простил ни казакам, ни лично генералу Краснову даже тридцать лет спустя. Память у будущего красного генералиссимуса была отменная, и уже одно это может объяснить его, безусловно, повышенный интерес к личности и творчеству казачьего вождя.

Все же что-то символическое видится нам в том, что именно 3-му конному корпусу, которому изменники не дали спасти Россию в феврале 17-го, было предназначено судьбой сделать последнюю, отчаянную попытку спасти обломки России в октябре того же 1917 года.

Но неравенство сил было уж слишком вопиющим, и наступление 3-го корпуса на Петроград кончилось, как и следовало ожидать, окончательным разложением остатков утомленных боями казачьих сотен, мирными переговорами большевиков с «солдатскими комитетами», через голову «генералов», и увозом самого Краснова  в бывший Смольный институт на большевицкую расправу.

Впрочем, вмешательство казаков 1-й Донской казачьей дивизии помешало «вождям Мировой революции» немедленно расправиться с командиром ненавистного корпуса. Краснов был отправлен, до поры-до времени, под домашний арест. Кстати, вопреки широко распространенному заблуждению, усердно тиражируемому многими историками и «популяризаторами истории», никакого обещания «прекратить борьбу против Советской власти и трудового народа» Краснов не давал, да никто от него такого обещания и не требовал. Матросы Гвардейского Экипажа помогли генералу и его людям выбраться из Смольного и отвезли их к Краснову домой в санитарном автомобиле. 6/19 ноября Донской Казачий Комитет раздобыл генералу пропуск на выезд из красного Питера.

Вечером 7/20 ноября генерал с женой, начальником штаба корпуса полковником С.П. Поповым и подхорунжим Кравцовым на автомашине штаба корпуса, в военной форме, при погонах и оружии, вырвались за заставу и в 10 вечера были уже в Новгороде, где и остановились взять бензин. В это время на пустую петроградскую квартиру генерала явился, по приказу Троцкого, отряд «красной гвардии», чтобы арестовать Краснова. Но на этот раз щупальца красного спрута не смогли до него дотянуться.

Генерал Краснов поездом прибыл в Великие Луки, где расформировал части своего корпуса и отправил их по домам.

В Великих Луках генерал Краснов также составил официальное «Описание действий 3-го конного корпуса под Петроградом против советских войск с 25 октября по 8 ноября». В описании этом он воспроизвел все приказы свои и Керенского, все телеграммы и юзограммы, относившиеся к походу. Описание было напечатано в 100 экземплярах в типографии штаба корпуса. При разгроме штабного эшелона красными в Царицыне в январе 1918 года большевики с особым усердием – помимо самого Краснова, заочно приговоренного ими к смертной казни – искали и уничтожали эти книжки. Единственный экземпляр, оставшийся у генерала, был передан им Павлу Николаевичу Милюкову и «пропал» у того в Киеве. Текст «На внутреннем фронте» был восстановлен Петром Николаевичем по памяти в июле 1920 года. Последний долг перед старой Россией был выполнен, и дальнейший путь Краснова лежал на Дон – единственное место, где гонимый генерал рассчитывал найти убежище от цепких лап главарей «мирового пролетариата» - ведь «с Дону выдачи нет!».

Всевеликое Войско Донское

Казаки присягали на верность Великим Государям Московским и Всея Руси (позднее – Императорам и Самодержцам Всероссийским). С падением монархии в России данная присяга лишалась всякой законной силы. Это понимал даже Михаил Шолохов, у которого старый казак дед Гришака в «Тихом Доне» говорит: «Я, брат, белому царю присягал, а мужикам я не присягал, так-то!».

Генерал Краснов прибыл в столицу Войска Донского – Новочеркасск – 2/15 февраля 1918 года, на другой день после похорон застрелившегося от сознания всеобщей, полной безнадежности Атамана А.М. Каледина.

Новый Донской Атаман Назаров 11/24 февраля отправил Петра Николаевича в сопровождении нескольких офицеров в станицу Константиновскую – формировать отряды для борьбы с большевиками. Но, когда генерал поздним вечером 12/25 февраля прибыл в Константиновскую, там уже была «установлена советская власть». Вскоре пришло и известие о бессудном расстреле атамана Назарова большевиками, после взятия ими Новочеркасска. Пришлось Петру Николаевичу и офицерам, бывшим с ним, скрываться от красных и прожить до середины апреля в постоянном ожидании ареста и расстрела. Свои тогдашние мытарства генерал Краснов позднее описал в очерке «В донской станице при большевиках (февраль 1918 года)».

8-го февраля (старого стиля) 1918 года был заключен мир между Центральными державами (Германией, Австро-Венгрией и Турцией) и Советской Украиной, поэтому последняя обязалась снабжать эти страны продовольствием, а 3(16) марта аналогичный мир был заключен с Советской Россией, от которой, помимо Украины, были отрезаны все западные и северо-западные земли, образовавшие ряд самостоятельных «буферных» государств под протекторатом Германии.

Но подписать мир было легче, чем выполнить. Вся территория бывшей Российской Империи пылала революционным пожаром, и Украина не являлась исключением. Чтобы вывезти из нее столь необходимые для выживания Германии и Австро-Венгрии продукты, следовало восстановить в этой житнице России элементарный порядок.

И вот несколько австро-германских корпусов, разбросанных на огромном Восточном фронте, стремительно и смело двинулись по железным дорогам Украины на Восток, наводя ужас на большевиков, бегущих перед ними, и порядок в очищенных от красных местностях. Так претворялся немцами в жизнь оперативный план «Фаустшлаг» («Удар кулаком»), разработанный германским Генеральным штабом и утвержденный Кайзером Вильгельмом II 13 февраля 1918 года. Согласно этому оперативному плану, войскам Второго рейха и его союзников надлежало выйти на ближние подступы к Петрограду и Смоленску, а на Украине как можно дальше проникнуть в глубь страны.

В  своем радиообращении к начавшим 18 февраля 1918 года наступление по всему Восточному фронту германским войскам их Главнокомандующий принц Леопольд Баварский подчеркнул следующее:

«Исторической задачей Германии издавна было: установить плотину против сил, угрожавших с Востока. Теперь с Востока угрожает новая опасность: моральная зараза (курсив наш – В.А.). Нынешняя больная Россия стремится заразить своей болезнью все страны мира! Против этого мы должны бороться!..»

Под «моральной заразой» принц Леопольд подразумевал агрессивный большевизм. И это словосочетание знаменовало собой глубокую трещину, разверзнувшуюся в отношениях между двумя врагами исторической России – Лениным и Кайзером Вильгельмом II.

Поводом к давно назревавшему разрыву послужил конфликт, разразившийся на рубеже 1918 года между петроградским Совнаркомом и киевской Центральной Радой. В этом конфликте Берлин принял сторону Киева.

К апрелю 1918 года программа операции «Фаустшлаг» оказалась реализована в России «на все сто», а на Украине даже перевыполнена.

Немцы прочно заняли Таганрог и Ростов, немецкая кавалерия занимала всю западную часть Донецкого округа, станицы Каменская и Усть-Белокалитвенская были заняты германскими гарнизонами. Немцы продвигались к Новочеркасску, и аванпосты баварской конницы стояли в 12 верстах к югу от столицы Всевеликого Войска Донского. В Херсоне немцами была вооружена местная русская Белая гвардия, давшая сокрушительный отпор большевикам. Как вспоминал ветеран казачьей борьбы А.В. Голубинцев в своей «Русской Вандее», изданной в Мюнхене в 1959 году: «Еще 25 апреля из станицы Усть-Хоперской была послана в Вешки депутация просить оружие, но надежды на скорое получение было мало, поэтому я решил попытать счастья и достать его у немцев, по слухам, занимавших станцию Чертково. С этой задачей был послан подъесаул Грошев; миссия его увенчалась успехом и через несколько дней, а именно 7 мая, я получил первый транспорт оружия…»

О том же вспоминал и сам Краснов, подчеркивавший: «Что касается станиц Донецкого округа, то немцы их заняли по приглашению самих казаков (курсив наш – В.А.)»

Словно по мановению волшебной палочки, оказался повсеместно восстановленным старый буржуазный порядок…

Очищение Украины от большевиков было закончено в кратчайшие сроки. Почти одновременно с этим на Украине, при явном попустительстве немцев, произошел государственный переворот, и вместо социалистического правительства Центральной Рады, во главе Украинской Державы встал Гетман Всея Украины Павел Скоропадский. Примерно в то же время в Крыму укрепилось независимое от Украины правительство генерал-лейтенанта М.С. Сулькевича.

В конце марта восстал Дон, в начале распропагандированный большевиками, но не долго терпевший грабежи, реквизиции, расстрелы, раздел казачьих наделов крестьянами и прочие прелести новой власти.

25 апреля/8 мая 1918 года одновременным натиском казаков с востока и немцев – с запада  был взят Ростов. В Ростове немцы остановились, отвлекая на себя силы красных на Кубани.

К Ростову же, на соединении с добровольцами, отступающими после неудачного штурма Екатеринодара (где погиб от большевицкого снаряда генерал Корнилов), пробивался с Румынского фронта полуторатысячный отряд полковника М. Г. Дроздовского. Этот отряд вышел из Ясс 26 февраля 1918 года и с боем прошел всю Украину, опережая на несколько переходов наступающих немцев. В Страстную Субботу 21 апреля/4 мая дроздовцы неудачно штурмовали Ростов и вынуждены были отойти в Чалтырь. А 23 апреля/6 мая они, неожиданной атакой, помогли донцам полковника С.В. Денисова и Походного Атамана П.Х. Попова выбить большевиков из Новочеркасска – столицы Всевеликого Войска Донского – и закрепить его за собой.

Вместе с победоносными войсками белых вошел в Новочеркасск и генерал Краснов. Добровольческая армия Деникина также вступила на донскую землю в конце апреля, заняв 21 апреля/4 мая станицу Егорлыкскую.

Начинался новый этап гражданской войны в России. Немцы на Украине, Гетман (как ранее - Центральная Рада), благожелательно отнесшиеся к народному восстанию казаков, образовали на западе железный оградительный щит против большевиков.

Восставшие на Таманском полуострове кубанские казаки также немедленно получили из Крыма помощь от немцев, перебросивших туда два полка с артиллерией, и прочно закрепили за собой этот богатейший полуостров, твердой ногой становясь на территории Кавказа, угрожая Анапе и Новороссийску.

Не останавливаясь сейчас, по условиям места и нашей задачи, на гибели половины Черноморского флота в Новороссийской бухте и уходе его второй половины  во главе с дредноутом «Воля» (Александр III») в Крым, отметим только, что очищение немцами Новороссийска от красного флота значительно облегчило Добровольческой армии овладение в августе 1918 года Новороссийском и вообще Черноморским побережьем.

Половина же Черноморского флота, ушедшая в Крым, попала в дальнейшем в руки белых, что сохранило за ними до конца войны господство на Черном море и дало им, наконец, возможность эвакуировать в ноябре 1920 года Русскую армию барона П.Н. Врангеля из Крыма практически без потерь (погибли только те пятьдесят с лишним тысяч «врагов трудового народа», что поверили обещанной большевиками амнистии, отказались эвакуироваться с Русской армией и пали жертвой красного холокоста).

Таким образом, с юга непосредственной опасности Дону и Добровольческой армии, благодаря прочному немецкому заслону, также не возникало.

В такой обстановке с 28 апреля/11 мая по 5/18 мая 1918 года а Новочеркасске собрался Круг спасения Дона – так называемый «серый круг», получивший такое название от серых фронтовых шинелей его делегатов – простых казаков - без болтливой интеллигенции и партийных склок. Этот Круг составили 130 донских патриотов из освобожденных от красных станиц.

Избрание Краснова Атаманом

Единственной целью Круга было спасение Дона от большевиков – любой ценой! Круг принял решение о создании своей. Донской власти, осуществляющей всю полноту этой власти до созыва Большого Войскового Круга. На время прекращения работы Круга спасения Дона вся полнота власти по управлению областью Войска Донского и ведению борьбы с большевизмом передавалась в руки избранного Войскового Атамана. 3(16) мая Войсковым Атаманом (Главнокомандующим Донской армией и Правителем Дона) был избран генерал-майор Петр Николаевич Краснов, известный всему Дону своей безупречной службой, славными победами, беззаветной любовью к казакам и Дону и, наконец, известный всем в Русской Армии своим воинским счастьем. Так начался самый блестящий период истории Дона в гражданской войне. При этом следует заметить, что генерал Краснов отказался принять на себя атаманские функции, пока Круг не утвердил Основные законы, которые Атаман считал нужным ввести в Войске Донском, чтобы иметь возможность выполнять поставленные перед ним Кругом спасения Дона задачи.

Эти законы представляли собой почти полную копию Основных законов Российской Империи, с добавлением нескольких простых и понятных законов об Атаманской власти, правах и обязанностях казаков и граждан Всевеликого Войска Донского, о Донском гербе, гимне и флаге и т.п.

По этим законам вся власть из рук коллектива, каковым являлся большой или малый Круг, передавалась в руки одного лица – Атамана. Как писал потом сам Атаман Краснов в исторической очерке «Всевеликое войско Донское»:

«Перед глазами Круга спасения Дона стояли окровавленные призраки застрелившегося Атамана Каледина[29] и расстрелянного Атамана Назарова[30]. Дон лежал в обломках, он был не только разрушен, он был загажен большевиками. К этому привела работа Кругов, потому что и Каледин и Назаров боролись с их постановлениями, но победить не могли, потому что не имели власти. Коллектив разрушал, но не творил.

Задачей же Донской власти было широкое творчество. «Творчество» - сказал в одной из своих речей уже перед большим войсковым Кругом Атаман П.Н. Краснов – «никогда не было уделом коллектива. Мадонну Рафаэля создал Рафаэль, а не комитет художников»…

Донскому Атаману предстояло творить, и он предпочитал остаться один вне критики Круга или Кругом назначенного правительства (своего рода «мини-Императором Дона»; и правильно – был бы только Атаман Краснов! – В.А.).

«Вы хозяева Земли Донской, я ваш управляющий» - сказал Кругу новый Атаман. «Все дело в доверии. Если вы мне доверяете – вы принимаете предложенные мною законы, если вы их не примете – значит, вы мне не доверяете, боитесь, что я использую власть, вами данную, во вред войску. Тут нам не о чем разговаривать. Без вашего полного доверия я править войском не могу».

Введением Основных законов отметалось все то, что громко именовалось «завоеваниями революции» и ее «углублением». И это высказали Атаману, но Атаман этого и хотел. Законы Императорской власти были привычные народу законы, народ их знал, понимал и исполнял. После революции Временное Правительство спешно издало целый ряд законов, которые не были известны в народе, к которым народ не привык…А затем последовал ряд безумных декретов народных комиссаров.

Все перемешалось в мозгах несчастных российских граждан и многие не знали, что из себя представляет закон Правительств Львова или Керенского, и что – декрет Ленина. Атаман счел необходимым вернуться к исходному положению – до революции. В особенности это было важно для войска, да еще в виду военного времени, чтобы совершенно аннулировать приказ  №1, разрушивший всю великую Армию Русскую.

На вопрос одного из членов Круга, не может ли он что-либо изменить или переделать в предложенных им Законах – Атаман Краснов ответил: «Могу. Статьи о флаге, гербе и гимне. Вы можете предложить мне другой флаг – кроме красного, любой герб, кроме еврейской пятиконечной звезды или иного масонского знака, и любой гимн, кроме «интернационала».

Как писал впоследствии казачий поэт Николай Туроверов, как и все донцы, по праву гордившийся новым сине-желто–алым (казаки-калмыки-иногородние) флагом Тихого Дона:

И над дворцом зареял гордо,
Плеща по ветру, новый флаг;
Звучало радостно и твердо
И  danke schoen и guten Tag.
И все собою увенчала
Герба трехвековая сень,
Где был казак нагой сначала,
Потом с стрелой в боку олень.

Следует заметить, что донской казачий Атаман имел полное основание к отождествлению красной пятиконечной звезды большевиков с иудаизмом и масонством.

Об иудейско-масонских корнях большевицкой символики

В самом конце кровавого 1918 года, когда краснозвездные и краснознаменные полчища Ленина-Троцкого, буквально обезумевшие от сознания казавшейся им уже столь близкой «Мировой революции», рвались на Ригу, на пути у них встало русско-немецкое белое ополчение, вошедшее в историю Гражданской войны под названием «Охраны Прибалтийского края» или Балтийского ландесвера (о нем еще пойдет речь в дальнейших главах нашей книги). Знаки различия русских, балтийских («остзейских»)[31] и немецких чинов этого белого ополчения представляли собой серебряные звездочки и галунные полоски, носившиеся на воротнике. Звездочки на воротниках у  офицеров Балтийского ландесвера  были четырехугольными (как это было принято в германской армии). Вероятно, вступившие в ряды ландесвера бывшие офицеры русской армии согласились сменить принятые в ней пятиконечные звездочки на четырехугольные, не в последнюю очередь, из чувства глубочайшего отвращения к имевшей однозначно масонские корни большевицкой символике, в которой пятиконечная (в геральдике: «пятижальная») звезда (именуемая у масонов «звездой Соломона» или «звездой пылающего разума») играла первостепенную роль. Этот, пожалуй, древнейший (встречающийся еще на шумеро-аккадских глиняных табличках, датируемых 3-м тысячелетием до Рождества Христова) колдовской знак, именовавшийся адептами тайного общества пифагорейцев «пентальфой», а гностиками и магами античности, Средневековья и Ренессанса «пентаграммой» (с добавлением первоначально серпа и плуга, а затем – серпа и молота в центре звезды) был введен в качестве эмблемы «рабоче-крестьянской» Красной армии в 1918 году наркомвоенмором (военным и военно-морским министром) Совдепии Л.Д. Троцким (Бронштейном), прозванным «демоном революции». Интересно, что т. Троцкий ссылался при этом на следующий исторический прецедент: в 132-136 гг. новой эры красная пятиконечная звезда была изображена на знамени палестинских революционеров Симона Бар-Кохбы, или, в православной традиции, Вар-Кохбы (чье прозвище по-арамейски, собственно, и означало «Сын Звезды»), восставших против Римской империи. Симон Бар-Кохба (или, как его еще называли, Бен-Косиба), жестокий гонитель христиан Палестины, взбунтовал иудеев против Римской власти, объявив себя «Мессией»[32] (то есть, с точки зрения всякого верующего христианина – Антихристом, ибо истинный Мессия, Господь наш и Спаситель Иисус Христос, уже приходил) и пытался восстановить Иерусалимский храм, в чем, однако, не преуспел, по обращенному к нему слову «сионского мудреца» рабби Акибы (Акивы): «Трава успеет прорасти через твои челюсти, прежде чем явится Мессия». Тем не менее, любопытно, что именно неудачливого кандидата в Антихристы Симона Бар-Кохбу считали своим прямым предшественником создатель Красной армии и организатор всех ее побед наркомвоенмор тов. Троцкий, а вместе с ним, надо думать, и другие достойные представители ленинской гвардии – «стальной когорты большевиков – беззаветных и несгибаемых борцов за счастье трудящихся всего мира».

Вообще-то говоря, вопрос масонского генезиса символики большевизма и мирового коммунизма - Знаков Зверя - еще ждет своих исследователей. Мы же ограничимся здесь лишь указанием на некоторые моменты, которые невозможно не заметить, только если очень этого не хотеть. Красная пятиконечная звезда поистине гермафродитически сочетает в себе Мужской и Женский принципы - как, впрочем, и другой фундаментальный символ большевизма и коммунизма вообще: пресловутое сочетание Серпа и Молота. Серп, как известно, испокон веков считался символом и ритуальным атрибутом Кроноса-Сатурна (подобно революции, пожирающего собственных детей), а также одноименной планеты и свинца - металла, которому планета Сатурн соответствует в алхимии и астрологии. Сатурн считается астрологами мрачной, вредоносной планетой, связанной с наиболее телесными, материальными аспектами существования (и в этом смысле наилучшим образом подходящей в качестве символа материалистического лжеучения марксизма-ленинизма). Свинец же считается в алхимии, в свою очередь, символом тела, то есть наиболее грубой и материальной составляющей человеческого существа. Кроме того, известно, что на древнеримских празднествах, посвященных Сатурну - Сатурналиях – рабы на время занимали место господ во время ритуальных действ. В период Сатурналий вся нормальная логика жизни как бы упразднялась. В действие вступали обратные законы - законы Хаоса, Абсурда, шутовской жестокости и непристойности.

А самым главным символом и атрибутом Сатурна, как мы уже указывали выше, является серп. Этим  ритуальным серпом Сатурн-Кронос (а Кронос не только по созвучию, но и по сути ассоциировался древними греками с Хроносом, то есть - временем) срезает цветок человеческой жизни, когда наступает конец человеческого жизненного цикла[33]. Поэтому смерть, убийства, насилие следует расценивать ни в коем случае не как случайные или необязательные эпизоды коммунистической истории, не как неизбежные во всяком большом деле «издержки», «перегибы» или «извращения позитивной самой по себе идеи», но как логическое проявление самого «духа» большевицкой партии, неумолимо, изначально действовавшей под знаком Смерти-Свинца-Сатурна.

Не лишен тесной связи со Смертью и другой компонент большевицкой эмблемы – пресловутый «пролетарский» Молот. Символизм Молота более всего связан с его формой - формой буквы «Т» («Тау»). Молот-Т означает собственно Смерть и Конец, ибо представляет собой так называемый Тау-крест, то есть крест, лишенный вертикали, направленный вверх по отношению к горизонтальной черте. Если в обычном Кресте вертикаль, пересекающая горизонталь, воплощает собой духовные влияния, идущие с неба (сверху) на горизонталь человеческой (и космической) жизни, то отсутствие верхней части Креста указывает на следующее. Небесная, духовная перспектива восхождения потеряна и осталась только перспектива нисхождения вниз, в «подчеловеческие», инфернальные, адские регионы бытия. Конечно, в эзотерической Традиции символ Тау-креста имел, наряду с описанным выше негативным, еще и позитивный смысл - как необходимое инициатическое испытание, как посвятительное «снисхождение в Аид (а это значит - в Ад)», но вне традиционного контекста вся «прагматическая» позитивность подобной концепции, естественно, пропадает. Кроме того, в древнееврейском алфавите буква «Тау» («Тав»), соответствующая звуку «т» - последняя, знаменующая собой конец всего, и потому она в символическом смысле соотносится с греческой «Омегой».

Помимо «гармонического» сочетания этих двух в равной степени зловещих и смертоносных символов в эмблеме большевизма, между ними существует и иерархическое соотношение (то есть отношение господства и подчиненности). Так, Серп теснейшим образом связан с Женским Началом. Поэтому именно серп служит атрибутом многих языческих богинь античности - в первую очередь богинь хтонических или теллурических (то есть, связанных с Землей). В сущности, богини Земли несли в язычестве (чей «духовный» арсенал был взят на вооружение масонством) сакральные (священные) функции, близкие к функциям Сатурна, являя собой как бы материальную. Телесную, субстанциональную поддержку Проявленного Творения. Но, кроме того, культ Богини-Матери-Земли был связан с ритуальным оскоплением (кастрацией) мужчины, с потерей мужчиной своего символического «олимпийского» качества, своего духовного начала, и растворении формы в хаосе материальных потенций. Это оскопление осуществлялось именно ритуальным Серпом (не отсюда ли идет сохранившееся в глубинах народной памяти, хотя, естественно, в донельзя вульгаризированной форме, выражение «серпом по яйцам»?). Поэтому не удивительно, что серп встречается и в мифе о Сатурне-Кроносе, оскопленном восставшим на него - Отца! - сыном, Зевсом-Юпитером. С другой стороны, Молот - орудие мужчины, как имеющий определенно фаллический характер и связанный с образами Богов-кузнецов (в частности, с Кабирами и с Гефестом-Вулканом), а тем самым - и с вечным, подземным «Адским огнем», на котором Боги-Кузнецы куют формы существ и вещей. Хотя и являющийся атрибутом мужчины, как носителя Духа, Света и Порядка, Молот все же неразрывно связан с нижними, адскими сферами бытия, с подземным миром Преисподней.

Кстати, половая специфика этой инфернальной пары инструментов, Серпа и Молота, составляющей эмблему коммунизма, блестяще отражена в известном памятнике скульптора Мухиной «Рабочий и Колхозница». Как Рабочий, так и Колхозница вооружены символами, совершенно точно соответствующими их мифологическому контексту. «Рабочий», «Пролетарий», «Хозяин Нового Мира», действительно является активным, мужским началом коммунистической лжетеории, основным носителем марксистско-ленинской идеи на практике. По отношению к «Рабочему» «Крестьянка» (то есть Крестьянство) всегда остается подчиненным, второстепенным, пассивным и потому подлинно женственным в рамках их взаимоотношений - как символических, так и реальных, классовых - элементом. Рабочий с Молотом символизирует принцип Адского Огня, Жара Преисподней. Колхозница с Серпом, в свою очередь, олицетворяет принцип Оскопления, Кастрации, Холода, Инерции и Пассивной (влажной, Женской) Материи.

Гермафродитически совмещая в себе оба этих начала, красная пятиконечная звезда большевиков указывает своим цветом на Огонь (то есть, на активный мужской принцип), а своей формой связана с женским принципом и с идеей кастрации (ибо в отличие от шестиконечной звезды-гексаграмме - символа Универсального Человека! - у пятиконечной звезды недостает шестого, нижнего - «фаллического» - луча!).

С другой стороны, красный цвет сам по себе является не только цветом Адского Огня и Крови, но и цветом той глины (по-древнееврейски глина называется «адама», то есть «красная», о чем еще пойдет речь ниже), из которой наполовину состоят ноги колосса, привидевшегося во сне вавилонскому царю Навуходоносору, о чем повествуется в известной ветхозаветной книге пророка Даниила. Появляющийся там образ «истукана (идола, колосса) на глиняных ногах» является достаточно наглядным выражением циклической концепции четырех «веков» («эонов») человеческой истории  - Золотого, Серебряного, Медного и Железного. Голова истукана - из золота, грудь и плечи - из серебра, бедра - из меди, ноги - наполовину железные, наполовину глиняные. Именно благодаря наличию этой глины колосс обречен на падение от «камня, сорвавшегося без помощи рук человеческих», то есть именно из-за глины мир обречен на неизбежный конец. Разница между железом - простым, неблагородным металлом (первым неблагородным из всех четырех, как и капитализм представляет собой первую нерелигиозную, нехристианскую формацию) и глиной, являющейся вообще чужеродным в мире металлов элементом, логически противоположным металлам как таковым (ибо если основная идея металла состоит в его твердости, то основная идея глины заключается, напротив, в ее податливости) символизирует глубочайшее различие между «метафизикой» капитализма и «метафизикой» социализма, обреченных, тем не менее, на достаточно длительное сосуществование. Причем особенно любопытным представляется то, что «глина» - это материальная основа человечества в перспективах библейской концепции Творения. Ибо «глина», повторяем, по-древнееврейски - «адама» (от чего происходит слово «Адам», то есть человек, сотворенный Богом из глины - или, как сказано в русском переводе Библии, из «персти земной», то есть, из щепотки земли). Но в то же время слово «адама» означает и «красный», что делает символ еще более точным и тревожно узнаваемым. Подобно тому, как «глина» является в теле «Колосса Истории» имманентной (то есть, изначально присущей ему) причиной падения «истукана» (при том, что истинная причина его падения остается в Божьей Воле - в «камне, сорвавшемся без помощи рук человеческих! - курсив наш - В.А.), так и пришествие «во имя свое» красных логически (во всяком случае, по представлениям сторонников традиционных Христианских воззрений, к каковым мы дерзаем себя смиренно причислять) должно привести к концу  всего цикла истории, послужив поводом и проводником Конца Времен (предшествуя Преображению Мира во Втором Страшном и Славном Пришествии Господа Иисуса Христа).

Кроме указанных соответствий «пролетарской» коммунистической символики достаточно универсальным символам, можно обнаружить и еще один тип удивительных совпадений, носящих еще более определенный характер. Речь идет о сугубо масонской интерпретации коммунизмом некоторых сакральных доктрин. Конечно, документация, подтверждающая исторические контакты масонов и большевиков, крайне фрагментарна. Но, как бы то ни было, на уровне использования вполне определенных символов эту постоянно ощущающуюся, пусть даже в неявной, невысказанной форме, как бы «висящую в воздухе» связь можно, при желании, проследить достаточно четко. Хотя и следует подчеркнуть, что речь в данном случае идет об особой, весьма «иррегулярной» (по терминологии самих «вольных каменщиков») разновидности масонской теории. Во-первых, сразу же бросается в глаза соответствие коммунистической символики символике масонской степени «подмастерьев» («компаньонов») - второй, промежуточной степени между «учеником»[34] и «мастером»[35]. Кстати, термин «компаньон» переводится на русский язык и как «товарищ», став не только обращением к товарищу по партии, но и синонимом «человека» в любой стране с коммунистическим режимом и среди коммунистов в государствах с иным общественным строем («тут пришел один товарищ», «группа товарищей» и т.д.).

Ложа товарищеской степени, ложа товарищей неразрывно связана у масонов с числом «пять» - пять ступеней перед столпами-колоннами «Воаз» и «Иахин» в товарищеской ложе, пять светильников, пять ударов молотком мастера стула при ритуальном выстукивании, пять символических «лет жизни» масона и т.д. Кроме того, отличительным признаком именно товарищеских масонских ассоциаций - «компаньонажей», «Одд феллоуз», то есть «Лишних (невостребованных) подмастерий»[36] является пятиконечная (а не шестиконечная, как в ложах других степеней) пламенеющая звезда. Степень духовной компетенции «товарищей» («подмастерьев») изначально распространялась на так называемый «средний мир» (именуемый в оккультизме «астральным миром»), в отличие от «ученика» (самая низшая, первая степень в масонской иерархии), компетентного лишь в вопросах телесной реальности, и «мастера» (третья, высшая в иоанновом масонстве, степень), достигшего высшего духовного и сверхиндивидуального уровня. Хотя «средний мир» масонов-«товарищей» и не является сам по себе чем-то сугубо отрицательным, но именно в этом психологическом плане, промежуточном между миром телесным (земным) и миром духовным (небесным), согласно учению христианской Традиции, обитает «князь воздушный» - Падший Ангел, Сатана-Люцифер, дословно (в переводе с латыни) - «Светоносец», «Светоносный», «Светозар» - что снова подводит нас к символизму «пламенеющей звезды». Если человек в ходе своего духовного развития успешно преодолевает испытания («мытарства») в «среднем мире», полном всяческих соблазнов, то он становится «Мастером» («Магистром», «Мэтром»), «Господином», и неразрывно соединяется с Духом по ту сторону иллюзий «среднего мира». Но «средний мир» таит в себе множество опасностей. В рамках «Великой легенды франкмасонства» о Хираме Абиффе (Адонираме) - Великом Зодчем израильского царя Соломона (а эта легенда является подлинной парадигмой, то есть фундаментальной основой для всей масонской доктрины и всего масонского ритуала в целом, невзирая на различия между масонскими «системами»), говорится о предательстве Мастера тремя «товарищами»-подмастерьями, которые, из жадности и желания узнать недоступное им «слово мастера» (тайный пароль), убивают самого Великого Зодчего и Великого Мастера - Адонирама. Особенно важно, что преступление совершают именно «товарищи» - масоны второй степени, а не «ученики» (первая степень) и не «мастера» (третья степень). Таким образом, источник Зла коренится именно в «среднем мире»!

Сам характер вероломного преступления, совершенного тремя «товарищами» - убийства их Хозяина, Господина и Учителя (все эти понятия соответствуют изначальному смыслу латинского слова «мастер») - как нельзя лучше отвечает основной логике марксистского учения о «диктатуре пролетариата» - восстании против «господ», «хозяев», носителей высшего знания, самый ходкий ленинский лозунг «грабь награбленное», более элегантно формулируемый товарищами Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом как «экспроприация экспроприаторов» (незаконное овладение «паролем», «словом мастера», как ключом или кодом, дающим доступ к материальному благосостоянию) и т.д. Сходится буквально все - вплоть до последней детали - раненого Адонирама, получившего первый удар - линейкой - у Южных ворот строящегося Иерусалимского Храма Соломонова от первого «товарища» и второй удар - угольником - у Западных храмовых ворот от второго «товарища», приканчивает у Восточных ворот третий «товарищ». Причем добивает он своего Мастера и Господина при помощи молота - того самого молота, который золотом сиял, вместе с серпом, на большевицких боевых орденах и знаменах, на знамени евразийской «псевдоимперии» (а точнее -антиимперии») СССР, знамени бывшего «Восточного блока» («Социалистического лагеря») - словом, на том красном знамени, которое, кстати сказать, и само по себе непременно участвует в масонском ритуале, символизируя окровавленную простыню, которой накрывают убитого «товарищами» Адонирама). Не остались от этой тревожной логики символизма и советские юные пионеры-ленинцы, большевицкий вариант масонских скаутов (следопытов или разведчиков) перенявшие у последних весьма многое – от трехконечного галстука с масонским узлом до девиза: «Будь готов!» - , чей «пионерский салют» в точности повторял (а кое-где еще и повторяет) тайное приветствие баварского тайного общества масонского толка - так называемых «иллюминатов» Адама Вейсгаупта (по прозвищу «Спартак» - связь иллюминатской традиции с большевизмом прослеживается на самых разных уровнях, начиная с создания германскими коммунистами тайного союза «Спартак» и борьбы «спартаковцев-смелых борцов» за насильственное присоединение Германии к советскому «Отечеству пролетариев всего мира» в 1918-1923 гг., и кончая почти дословным совпадением текстов «гимна» советских пионеров «Взвейтесь кострами, синие ночи! Мы пионеры – дети рабочих!» и исполнявшегося на тот же мотив масонского гимна: «Взвейтесь сердцами выше всех звезд, блещет пред нами Розовый Крест!») - поднятая ко лбу ладонь - изначально символизировала естественный жест защиты от ослепительного света, исходящего от «среднего мира», мира Пламенеющей звезды, мира Денницы-Люцифера, о которой современный русский поэт Николай Боголюбов с полным основанием написал:

Над погостом алеет звезда,
Ядовитая, как мухомор.

Кстати, и слова из известного стихотворения А.С. Пушкина (отдавшего в молодости дань масонству, вступив в Кишиневскую ложу «Овидий»):

Товарищ, верь, взойдет она,
Звезда пленительного счастья!
Россия вспрянет ото сна
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!

может быть правильно понята лишь в этом сугубо масонском контексте, где сочетаются «вольнокаменщицкие» термины товарищ, звезда и восстание против самовластья, то есть - против законной и оправданной власти господ, хозяев, мастеров. Не лишенным интереса в этой связи представляется, кстати, и уникальность самой даты большевицкой «Великой Октябрьской Социалистической революции». В книге пророка Даниила, в том же самом сюжете о «колоссе на глиняных ногах», упоминаются размеры истукана - 60 на 60 «локтей» (всего 360). Но, как мы видели, речь идет не о пространственном, а о временном цикле, и, следовательно, цифры эти необходимо понимать как цифры, как зашифрованные данные, касающиеся длительности определенных сакрально-символических периодов истории человеческого общества. Многие представители Традиции именуют период продолжительностью в 360 лет «циклом Даниила» или «днем Даниила». Соответственно, «неделя Даниила» будет равна 2520 годам. Если взять за точку отсчета саму дату пророческого сна Навуходоносора в котором он увидел «истукана» («Колосса Истории») - 603 год до Рождества Христова - и прибавить к нему «неделю Даниила» (2520 лет), то получится именно 1917 (год)! Как говорили древние римляне, Sapienti sat, то есть: «Мудрому – достаточно!».

Подводные камни

Услышав слова о донском гербе, флаге и гимне, Круг рассмеялся и принял Законы, предложенные Атаманом Красновым, в полном объеме. Законы эти создали Атаману множество врагов. Прежде всего – среди выползшей, подобно тараканам, из всех щелей «демократической» интеллигенции, дотоле прятавшейся в этих щелях от большевиков. Склонная всегда разрушать, а не творить, она повела широкую кампанию травли против Атамана, обвиняя его в «диктаторских замашках», желании «возродить феодальные порядки» (хотя - что там было возрождать, ведь феодализма на Дону никогда не было!) и т.п.

Не удовлетворяли новые законы и генерала Деникина, не желавшего смиряться с тем, что Дон вступает на путь самостоятельного развития и что с ним возможны только союзнические отношения. Поскольку Дон не признал Деникина своим диктатором, Краснова сразу объявили «самостийником», человеком «немецкой ориентации», а слова Атамана: «Здравствуй Царь в Кременной Москве, а мы казаки на Тихом Дону» (выражение эпохи Смуты на Руси, до призвания Романовых на Царство), создали Атаману Краснову в «непредрешенческой» Добровольческой армии прочную репутацию «монархиста». Причем, дорогой современный читатель, монархические убеждения были, по-видимому, в глазах многих «убеленных сединами доблестных  вождей» белых добровольцев большим недостатком, как бы ставившем на человеке некое неизгладимое позорное клеймо!

Что же касается «немецкой ориентации» Краснова, то – помилуй Бог! – какая еще могла в то время быть ориентация у подлинного русского патриота (будь он, по воле судьбы, вынужден, чтобы избежать еще худшего зла, стать на время Украинским гетманом или Донским атаманом!), а не проантантовского дурачка без Царя в голове, в которого так «успешно» играли генерал Деникин и иже с ним, доведя дело освобождения «Единой-неделимой» от большевиков «при помощи союзников» до всем известного печального финала!

4 мая состоялось последнее заседание Круга спасения Дона. 5 мая Круг разъехался, оставив Атамана одного править войском.

Все в области Войска Донского лежало в обломках и запустении. Церкви поруганы, станицы разгромлены. Из 252 станиц Войска Донского только 10 были свободны от большевиков. Самый Дворец Атаманский в Новочеркасске был загажен так, что поселиться в нем без ремонта было нельзя.

Но все это были пустяки по сравнению с тем ужасным злом, которое сотворили большевики в душах населения. Все понятия нравственности, чести, долга, честности были совершенно стерты и уничтожены. Сама совесть людская была опустошена и испита до дна. Люди отвыкли и не желали работать, не считали себя обязанными подчиняться законам, платить подати, исполнять приказы. Необычайно развилась спекуляция, занятие куплей-продажей, которое стало своего рода ремеслом целого ряда лиц, и лиц интеллигентных.

Большевицкие комиссары насадили взяточничество, которое стало обыкновенным и как бы узаконенным явлением (и остается таковым до сих пор! – В.А.).

В стране, заваленной хлебом, мясом, жирами и молоком, начинался голод. Не было товаров, и сельчане не хотели везти свои продукты в город. Не было денежных знаков – их заменяли разные суррогаты, вроде купонов.

Союз с Германией

В своей беззаветной борьбе за спасение от красной напасти, для начала, хотя бы Дона, П.Н. Краснов, подобно П.П. Скоропадскому на Украине, ни на минуту не перестававший сам осознавать себя и быть прежде всего русским генералом, готов был опереться на любых союзников – немцев, украинских самостийников, независимую («под сенью дружеских штыков», на этот раз – не русских, а германских!) Грузию, автономные Кубань, Кавказ и Крым. Все для него было подчинено решению первоочередной задачи: «Большевицкий Карфаген должен быть уничтожен!». Все остальное, в том числе и государственное устройство России, освобожденной от красного гада, могло подождать.

Донской Атаман установил немедленно связь с германским Императором Вильгельмом II и украинским Гетманом Скоропадским, объявив им о благожелательном нейтралитете Дона, и просил впредь, до освобождения всей России от большевиков, считать Дон самостоятельной республикой, управляемой Основными законами (об этом мы уже писали в предыдущих главах нашей книги).

28 июня 1918 года П.Н. Краснов (уже повышеный в звании до генерала-от-кавалерии) направил Кайзеру Вильгельму II письмо, содержание которого мы приводим ниже.

Письмо Донского Атамана Императору Вильгельму

Ваше Императорское и Королевское[37] Величество.

Податель сего письма, Атаман Зимовой станицы[38] Всевеликого Войска Донского при Дворе Вашего Императорского Величества Герцог Лейхтенбергский и его товарищ[39] Генерал-Майор Черячукин[40], в Германии уполномочены мною, Донским Атаманом, приветствовать Ваше Императорское Величество Могущественного Монарха Великой Германии и передать нижеследующее. Два месяца борьбы доблестных Донских казаков, которую они ведут за свободу своей родины с таким мужеством, с каким в недавнее время вели борьбу против Англичан родственные Германскому народу Буры, увенчались на всех фронтах нашего Государства полной победой, и ныне земли Всевеликого Войска Донского на 9/10 освобождены от диких красногвардейских банд.

Государтсвенный порядок внутри страны окреп, и установилась полная законность. Благодаря дружеской помощи войск Вашего Императорского Величества создалась тишина и на Юге войска, и мною приготовлен корпус казаков для поддержания порядка внутри страны и воспрепятствования натиска врагов.

Молодому государственному организму, каковым в настоящее время является Донское Войско, трудно существовать одному и потому оно заключило тесный союз с главами Астраханского и Кубанского войск полковником князем Тундутовым и полковником Филимоновым с тем, чтобы по очищении земли от большевиков составить прочное государственное образование на началах федерации Всевеликого Войска Донского, Астраханского войска с калмыками Ставропольской губернии, Кубанского войска, а впоследствии, по мере освобождения, и Терского войска, а также народов Северного Кавказа. Согласие всех этих держав имеется, и вновь образуемое государство в полном согласии с Всевеликим Войском Донским решило не допускать до того, чтобы земли его стали ареной кровавых столкновений и обязались держать полный нейтралитет. Атаман Зимовой станицы нашей при дворе Вашего Императорского Величества уполномочен мной просить Ваше Величество признать права Всевеликого войска Донского на самостоятельное существование, а по мере освобождения Кубанского, Астраханского и Терского войск Северного Кавказа, права на самостоятельное существование и всей федерации под именем Доно-Кавказского Союза.

Просить Ваше Императорское Величество признать границы Всевеликого войска Донского на прежних географических и этнографических его размерах, помочь разрешению спора между Украйной и Войском Донским из-за Таганрога и его округов в пользу Войска Донского, которое владеет Таганрогским округом более 500 лет и для которого Таганрогский округ является частью Тьмутаракани, от которой и стало Войско Донское.

Просить Ваше Величество содействовать присоединению к войску по стратегическим соображениям городов Камышина и Царицына Саратовской губернии и города Воронежа, станции Лиски и Поворино и провести границы войска Дрнского, как это указано на карте, имеющейся в Зимовой станице.

Просить Ваше Величество оказать давление на советские власти Москвы и заставить их своим приказом очистить пределы Всевеликого Войска Донского и других держав, имеющих войти в Доно-Кавказский Союз, от разбойничьих отрядов красной гвардии и дать возможность восстановить нормальные мирные отношения между Москвой и Войском Донским. Все убытки населения войска Донского торговли и промышленности, происшедшие от нашествия большевиков, должны быть возмещены Совесткой Россией.

Просить Ваше Императорское Величество помочь молодому нашему государству орудиями, ружьями, боевыми припасами и инженерным имуществом и, если признаете это выгодным, устроить в пределах Войска Донского орудейный (так в тексте – В.А.), ружейный, снарядный и патронный заводы.

Всевеликое Войско Донское и прочие государства Доно-Кавказского Союза не забудут дружеской услуги Германского народа, с которым казаки бились плечом к плечу еще во время Тридцатилетней войны, когда Донские полки бились в рядах армии Валленштейна, а в 1807 году и 1813 г. Донские казаки со своим Атаманом графом Платовым боролись за свободу Германии и теперь, после почти трех с половиной лет кровавой войны на полях Пруссии, Галиции, Буковины и Польши, казаки и германцы взаимно научились уважать храбрость и стойкость своих войск, а ныне, протянув друг другу руки, как два благородных бойца, борются за свободу родного Дона.

Всевеликое войско Донское обязуется за услугу Вашего Императорского Величества соблюдать полный нейтралитет во время войны народов, не допускать на свою территорию враждебной германскому народу вооруженной силы, на что дали свое согласие и Атаман Астраханских войск князь Тундутов и Кубанское Правительство и, по присоединении, остальные части Доно-Кавказского Союза.

Всевеликое Войско Донское предоставляет Германской Империи право преимущественного вывоза избытков за удовлетворением местных потребностей хлеба зерном, мукой, кожевенных товаров и сырья, шерсти, рыбных товаров и изделий, скота и лошадей, вина виноградного, растительных и животных жиров и масла, изделий из них, табачных товаров и других продуктов садоводства и земледелия, взамен чего Германская Империя доставит сельскохозяйственные машины, химические продукты и дубильные экстракты, оборудование экспедиции заготовления государственных бумаг соответствующим запасом материалов, оборудование суконных, хлопчато-бумажных, кожевенных, химических, сахарных и других электротехнических принадлежностей[41].

Кроме того, Правительство Всевеликого Войска Донского предоставит германской промышленности особые льготы по помещению капиталов в Донские предприятия торговли и промышленности, в частности, по устройству и эксплуатации новых водных и иных путей.

Тесный договор сулит взаимные выгоды и дружбу, спаянную кровью, пролитой на общих полях сражений воинственными народами германцев и казаков, станет могучей силой для борьбы со всеми нашими врагами.

К Вашему Императорскому Величеству обращается с этим письмом не дипломат, тонкий знаток международного права, но солдат, привыкший в честном бою уважать силу германского оружия, а поэтому прошу простить прямоту моего тона, чуждую мелких ухищрений, и прошу верить в искренность моих чувств.

Уважающий Вас Петр Краснов,
Донской Атаман Генерал-Майор.

Нам представляется необходимым отметить, что данный текст письма П.Н. Краснова Кайзеру Вильгельму II (составленного, как мы видим, отнюдь не в «лакейско-верноподданическом тоне», а написанного равным – равному) в отличие от текста, орубликованного в 1-м издании труда Краснова «Всевеликое Войско Донское» (Архив Русской Революции, т. 5, Берлин, 1922 г.), в редакционном примечании к которому содержалось указание на то, что «текст взят из разосланного господином М.В. Родзянко письма, почему за точность выражений не ручаемся (курсив наш – В.А.)» дается по тексту, обнаруженному членом редколлегии казачьей газеты «Станица» хорунжим А.Н. Азаренковым в Государственном Архиве РФ в фондах бывшего Пражского Казачьего архива, перевезенном в СССР после Второй мировой войны и помещенном в Спецхран по ведомству НКВД. Папка, в которой хорунжий Азаренков обнаружил письмо Атамана Краснова (фонд 102, опись 1, дело 20, листы 1, 1об, 2, 2 об), хранится в фондах «Всевеликое войско Донское: канцелярия атамана 1917-1920 гг.» (в документах калмыцкого отдела Войска Донского. Вероятно, как пишет (со слов автора находки) историк казачества К. Э. Козубский в своей статье «Доброе имя Атамана», опубликованной в № 1 (47) газеты  «Станица» за 2006 год, данный текст письма (с которого, очевидно, и был сделан «список» Родзянко – «февралиста», «единонеделимца» и ярого ненавистника казачьей автономии!) не стал известен казачьим историкам ранее потому, что «если донцы более или менее часто заглядывают в архивы по своему войску и работают с документами, то калмыками в составе Донского, Астраханского и Терского войск мало кто интересуется»[42].

Результатом усилий, предпринятых П.Н. Красновым на посту Донского Атамана, стал «зеленый свет», полученный от германского командования на вооружение спешно формируемой Донской (а через Донскую – и Добровольческой) армии!

За первые же полтора месяца Дон получил с Украины через немцев 1 600 винтовок, 88 пулеметов, 46 артиллерийских орудий, 109 000 артиллерийских снарядов и 11 500 000 ружейных патронов. Причем из этого количества 35 000 снарядов и 3000 000 патронов были донцами за это время совершенно безвозмездно переданы Добровольческой армии. Благодарности за это Краснов, впрочем, так и не дождался. «Немецкий прихвостень», что с него взять, истинно русскому патриоту и руку то ему подать зазорно…

Командующим Донской армией был назначен генерал С.В. Денисов, начальником штаба – полковник И.А. Поляков. С молниеносной быстротой очищается от большевиков вся территория Всевеликого Войска Донского. В июне 1918 года донские части ведут бои уже на северо-восточных границах Области, а местами – переходят их.

Если бы рассмотреть события, происходившие на Дону летом 1918 года, с  высоты птичьего полета, или, может быть, заснять их для потомства, или хотя бы застенографировать по всем условным точкам пространства-времени, то изумленному свидетелю могло бы показаться, что неумолимое время замедлило свой ход или повернуло вспять. Как легендарный град Китеж – из-под объявших его вод – так на поверхность бушующей стихии на месте бывшей Российской Империи всплыла Область Всевеликого Войска Донского, в сказочно короткий срок освобожденная от большевицких банд. Но мало этого! Земля эта принесла небывалый, невиданный дотоле урожай! Заработали в полную мощь восстановленные заводы, в том числе военные! Возобновились занятия в школах, гимназиях, реальных училищах, в Донском кадетском Императора Александpа III корпусе. В донском Новочеркасском Военном училище – впервые в истории русских военных учебных заведений! – по личному приказу Атамана Краснова был введен курс военной психологии, и лично Атаман приезжал в Училище читать этот курс. Генерал Н.Н. Головин (по чьей просьбе П.Н. Краснов возобновил его чтение  на военно-научных курсах генерала Головина в 30-е годы в Париже) считал это нововведение, осуществленное Атаманом Красновым еще в 1918 году, фактом громаднейшего значения в истории русской военной школы. Идеи и мысли, изложенные генералом Красновым в его капитальном труде «Душа Армии», еще подлежат изучению и освоению новой Российской армией (если ей суждено пронести в будущее это славное имя). Работали также Донская Офицерская школа, аналогичного типа самолетная школа и военно-фельдшерские курсы.

Части Донской Армии под командованием славного генерала С.В. Денисова были вновь, как и встарь, скованы железной дисциплиной Императорских Уставов, одеты по положению до февраля 1917 года, имели нормальный российский штат и не испытывали никакого недостатка ни в вооружении, ни в амуниции. Не знаю, как там «у Котовского», а у Краснова «амуниция» была действительно «в порядке, как при Николае» (по выражению большевицкого барда Эдуарда Багрицкого)[43].

К августу 1918 года было почти закончено формирование постоянной Донской Армии, так называемой Молодой армии, из казаков 19-20- летнего возраста.

Эта казачья молодежь, не прошедшая четырехлетнюю мясорубку русско-германской войны, не уставшая, не развращенная демократической и большевицкой пропагандой, не знавшая комитетов и комиссаров, была сведена в две пехотные бригады – пластунскую и стрелковую, три конных дивизии, саперный батальон и технические части, а также части легкой, конной и тяжелой артиллерии. Эти части были нормального российского штата, имели казенных лошадей, получали все казенное обмундирование и снаряжение от Войска, штатный обоз. Они были воспитаны, вымуштрованы и обучены по старым русским уставам царского времени и составляли особую гордость Войска Донского. Общая численность их превышала 30 000 штыков и сабель. Именно эти молодые донцы должны были идти с Деникиным освобождать Москву от ига Коминтерна. Их особо тщательно снаряжали, особенно тщательно воспитывали и прививали им идею освободительного похода для спасения России.

По Дону ходил флот из шести вооруженных речных кораблей под донским Андреевским флагом с древним казачьим гербом - оленем, пронзенным стрелой – контролировавших обстановку во всей области Войска Донского и в значительной части Воронежской губернии. Этот небольшой флот оказал значительную поддержку Донской армии в освобождении казачьих столиц от большевиков. Два морских парохода доставляли на Дон из портов Румынии и Севастополя для Донской армии тяжелые морские орудия для бронепоездов, пулеметы, аэропланы, десятки тысяч снарядов и сотни тысяч ружейных патронов. Для подготовки личного состава Донского флота был сформирован в городе Таганроге морской батальон. Ожидалось, что через полгода Дон сможет перейти на самоснабжение.

29 июля Украина признала старые границы Донского войска, нарушенные Брестским миром, и донские власти вошли в Таганрог и Таганрогский округ. Донские войска, преодолевая слабеющий натиск большевиков, вышли за пределы земель Войска Донского и победоносно вступили в Воронежскую и Саратовскую губернии. Германские гарнизоны сохраняли по отношению к донцам (как, впрочем, и к добровольцам – невзирая на антигерманские эскапады петушившихся вождей последних!) дружественный нейтралитет.

Дон был весь свободен от большевиков и достиг большого процветания внутри. В невиданно короткий срок Атаману Краснову удалось превратить вверенную его попечению область в «Oрднунгсцелле» («ячейку порядка») – то есть, то, во что Гетман Павел Скоропадский безуспешно пытался превратить вверенную ему Украинскую Державу и в то, чем через год стала, после разгрома Советской республики, Бавария для Германии, охваченной, вслед за Россией, революционной смутой. В этой обстановке 15 августа 1918 года в столице Войска, Новочеркасске, собрался Большой Войсковой Круг. После всего вышеизложенного, для всякого непредвзятого человека было бы естественно ожидать, что члены Круга первым делом низко поклонятся Атаману Краснову в ножки за все сделанное, им, начиная с мая месяца, для родного Дона и лично для них, за то, что живы-здоровы, «сыты-пьяны, и нос в табаке». Со стороны рядовых «серошинельных» казаков, в том числе и делегатов Круга, отношение к Атаману было действительно восторженное. Но совсем иначе отнеслось к нему руководство Круга.

На внутреннем фронте

Дело в том, что Большой Войсковой Круг уже не был тем сплошь однородным «серым» кругом, каким был Круг спасения Дона. В него вошла интеллигенция, а также, что еще хуже – полуинтеллигенция  - «образованщина», по Солженицыну (народные учителя и т.п.), ухитрившаяся, на первых порах, овладеть умами казаков. Круг разбился не только по округам и станицам, но и по политическим партиям. Председателем Круга, вместо пылкого донского патриота Янова, был избран хитрый думец-кадет В.А. Харламов, немедленно развязавший против Атамана подпольную борьбу. Подобно борьбе подрывных левых сил против гетмана Скоропадского на Украине, борьба против генерала П.Н. Краснова велась по двум направлениям:

- «прогерманская ориентация» Атамана;

- его «монархические убеждения».

Если с первым обвинением «серая» казачья часть Круга разобралась довольно быстро – уж слишком явными были практические успехи Донской власти, во многом ставшие возможными благодаря благожелательному отношению Германии, то со вторым было сложнее. За полтора года демократическая и большевицкая пропаганда сумела противопоставить в умах русских людей понятия «Царь» и «монархия» понятию «свобода». А без «свободы» русский человек – Вы сами понимаете! – прожить никак не может! Без Бога может, без Царя может, без Отечества (как показывает опыт) тоже, без денег, дома, работы, семьи и даже без штанов – запросто, но вот «свобода» для него – это святое! Только равенства, братства, да еще компактной гильотины на каждую отдельно взятую семью и не хватает!

Между тем, Атаман Краснов отслужил торжественную панихиду по Царю, зверски убитому большевиками[44], предварительно отдав об этом официальный приказ.

Офицерская газета «Донской край» редактировалась талантливым и опытным писателем И.А. Родионовым, считавшимся ярым монархистом, и в ней помещались статьи, в которых в благожелательном тоне шла речь о восстановлении монархии в России. Левые партии Дона потребовали в связи с этим немедленной отставки «реакционера» Родионова (кстати, настоятельно рекомендуем всем прочитать книгу И.А. Родионова «Дети дьявола», переизданную в 2003 году в Санкт-Петербурге «Русским Имперским Движением»). Обстановка накалилась до такой степени, что Атаман Краснов, заявив, что оставляет свой пост и взяв из рук есаула золотой атаманский пернач, бросил его на стол с такой силой, что расколол верхнюю доску, и в гневе ушел из зала заседаний.

Но тут уж взволновалась «серая» часть круга – станичники и фронтовые казаки, знавшие и любившие своего славного генерала и Атамана. Немедленно в Атаманский дворец была отправлена депутация от Круга во главе с Председателем, уговорившая Атамана Краснова остаться на своем посту до предстоящих выборов. Эти выборы завершились триумфом Атамана Краснова, несмотря на все попытки левых заменить его кандидатом «проантантовской» ориентации – генералом Богаевским. Рядовые члены круга пришли в полный восторг, воочию узрев колоссальные достижения Дона, достигнутые под властью Атамана Краснова. Наибольшее впечатление на них произвел торжественный парад частей донской Молодой армии. Казалось, сама Русская Императорская Армия 1914 года воскресла перед ним в лице этих лихих казачат. И Атаман Краснов, вместо ожидавшейся левыми отставки, был произведен – через чин! – в полные генералы (от кавалерии). Ему устроили настоящую овацию.

Не прошло и недели после парада в Новочеркасске, как телеграф принес известие о новой громкой победе 1-й Пластунской бригады и 2-й Донской Казачьей Дивизии над большевиками в Чирском районе. Части Молодой армии наступали, как на том параде, не ложась, не кланяясь пулям, держа винтовки на ремне – и красные бежали перед ними. А когда они залегли и открыли меткий огонь по врагу, то сильные позиции большевиков вскоре были покинуты теми. Так Молодая армия Краснова получила боевое крещение.

Участники Круга разъехались по домам и станицам с горящими от восторга глазами, а Атаман Краснов остался один – нести дальше свой тяжкий Крест борьбы за спасение как своей «малой Родины» - Дона, так и «большой Родины» - России.

К сожалению, время работало против него. На одни только бесплодные заседания Круга ушел почти месяц. Из-за скрытого и явного противодействия со стороны командования Добровольческой армии так и не были решены главные стратегические задачи: освобождение сердца России – Москвы - и свержение богоборческой большевицкой власти. Отнюдь не по вине Донского Атамана летом 1918 года была упущена единственно реальная - за всю гражданскую войну! – возможность покончить с Советской властью одним ударом соединенных сил Донской и Добровольческой армий и германского бронированного кулака. Оторвать от тела исстрадавшейся Отчизны присосавшихся к ней красных кровососов, выблеванных Сатаной, когда его рвало на нашу многострадальную землю!

«Германский бронепоезд»

Антибольшевицким силам Юга России летом 1918 года представилась действительно уникальная возможность добраться к осени до Москвы «на германском бронепоезде».

Во «Всевеликом Войске Донском» генерал Краснов высказывает эту мысль совершенно ясно и определенно:

«Тогда – и это по тогдашнему настроению и состоянию Красной армии, совершенно не желавшей драться с немцами – несомненно, так и было бы – тогда немецкие полки освободителями вошли бы в Москву. Тогда немецкий Император явился бы в роли Александра Благословенного в Москву, вся измученная интеллигенция обратила бы свои сердца к своему недавнему противнику. Весь Русский народ, с которого были бы сняты цепи коммунистического рабства, обратился бы к Германии и в будущем явился бы тесный союз между Россией и Германией. Это была бы громадная политическая победа Германии над Англией, перед которой ничтожной отказался бы прорыв Линии Гинденбурга на Западном фронте и занятие Эльзаса. И державы Согласия приняли все меры, чтобы не допустить этого»…(Всевеликое Войско Донское, с. 265).

Атаману Краснову было хорошо известно об упорно ходивших - и очень похожих на правду! - слухах (причем известно из весьма солидных, внушавших доверие источников), что Англия к 1917 году, убоявшись могущества Российской Армии, готовой грозным прыжком овладеть и Берлином и Веной, испугавшись, что тогда ей придется исполнить свое данное перед войной клятвенное обещание отдать России Константинополь и проливы и утвердить русское влияние в Персии (что никак не входило в английские планы!), побудила изменников – генералов и сановников – добиться отречения Императора Николая II и вдохнула в умы несчастной русской интеллигенции подлую мысль о мире «без аннексий и контрибуций». Атаман знал, какую роль приписывали во всем этом деле английскому послу Бьюкенену и английскому золоту, но промолчал об этом, потому что еще верил в «благородство союзников».

Создание народной Донской армии и борьба ее – совместно с Добровольческой армией, в союзе с национальными армиями самостийной Украины, Крыма, Кавказа и Грузии  – против большевиков, за окончательное освобождение России от ига III Интернационала, имело тот громадный политический смысл, что превращало классовую гражданскую войну, развязанную большевиками, в национальную войну всех народов России (и в первую очередь - русского народа) – против кремлевских узурпаторов. Тем самым генерал Краснов (быть может, сам того не сознавая!) обращал в свою пользу ленинский лозунг: «Превратим империалистическую (то есть межнациональную – В.А.) войну в гражданскую!». Именно в стихии гражданской войны сам Ленин с братией чувствовали себя, как рыба в воде, освободив своих адептов от «химеры, именуемой совестью»! Краснов же преобразил ленинский лозунг в его противоположность, выбивая тем самым из большевицких лап бич социальной демагогии. По замыслу Краснова, гражданскую войну необходимо было превратить в общенациональную борьбу народов Российской Империи во главе с русским народом и (пусть даже «самостийными» - пока!) казачьими войсками с узурпаторами русской государственности и самой души русского народа, засевшими в сердце Русской Земли – Первопрестольной белокаменной Москве.

Следует подчеркнуть, что необходимость соглашения с немцами была ясна тогда не только Краснову и Скоропадскому, но и многим деникинским добровольцам.

Так, уже упомянутый выше офицер Марковского полка писал:

«Положение Добровольческой армии в этот период (май 1918 г.) из безнадежного становится крайне выигрышным. Перед нею раскрываются широкие перспективы.

Нужно только правильно выбрать дальнейшее операционное направление к Москве и в связи с этим решить вопрос о своем отношении к Германии, предлагающей генералам Алексееву и Деникину через своего командира корпуса в Ростове свою помощь на условиях признания ими прекращения войны с Германией (и только-то! – В.А.).

Реальная политика требовала от наших вождей соглашения с немцами (если не о прямом сотрудничестве, то о сепаратном мире – В.А.).

Это давало сразу же Добровольческой армии блестящее исходное положение, а именно возможность перебросить Добровольческую армию на север и западные границы, Всевеликое Войско Донское – на Московское направление, на непосредственную близость к Москве. Вряд ли бы Советская власть, обладавшая тогда еще незначительной Красной армией, устояла бы под двойным нажимом: с юга Добровольческой и Донской армий, а с востока – чехо-словаков и Народной армии.

В этом случае Добровольческая и Донская армии имели бы позади ближайший, обеспеченный немцами тыл – Украину и Дон.

Произойди это – и судьба России, конечно, сложилась бы иначе. Восстановив же могучую Россию, можно было бы потом и пересмотреть соглашение, заключенное с Германией (хотя – почему, собственно, нужно было бы его пересматривать?). Во всяком случае, в 1918 году соглашение с Германией казалось желанным очень многим русским людям, а настроение среднего и младшего офицерства было, безусловно, германофильское.

«Союзническая» ориентация «единонеделимцев»

Однако генерал Деникин твердолобо держался «союзнической» ориентации. Его штаб сразу же повел работу по дискредитации Атамана Краснова, невзирая на то, что вооружение и снабжение Добровольческая армия получала именно от него (а точнее – при его посредстве от столь ненавистных вождям добровольчества немцев!).

Дело доходило до курьезов. Так, на одной из своих первых встреч с Атаманом Красновым в мае 1918 года в станице Манычской генерал Деникин потребовал от Донского Атамана – ни много, ни мало! – уничтожения (!) диспозиции по уже выигранному бою с красными, в результате которого был освобожден Батайск – только лишь потому, что в диспозиции было указано, что «в правой колонне действуют германский батальон и батарея, в центре – донцы, а в левой колонне – отряд полковника Глазенапа Добровольческой армии». А добровольцы, видите ли, никак не могут действовать заодно с немцами! На это Атаман возразил Деникину, что выигранный бой за Батайск уже стал достоянием истории, а историю уничтожить задним числом нельзя («оруэлловские» эксперименты советских фальсификаторов истории были еще впереди!). Атаман Краснов предложил Деникину совместное наступление в направлении Царицына и Воронежа (что считал единственно разумным и цитированный нами выше Марковский офицер, равно как и генерал Н.Н. Головин).

Но Добровольческая армия, в лице своих «убеленных сединами» вождей Алексеева и Деникина, с плохо скрываемым презрением воротя нос от «донских сепаратистов», вместо подготовки совместного с казаками освободительного похода на Москву, предпочла начать борьбу за освобождение Кубани, дабы иметь на юге широкую базу «обещаний ради будущих благ». Поход на север ее, похоже, не интересовал.

Как известно, 2-й Кубанский поход увенчался большим – тактическим! – успехом – освобождением от красных всего Северного Кавказа и выходом Добровольческой армии на «широкую московскую дорогу»…жаль только, что с опозданием на целый год!

Победы деникинских добровольцев были поистине «пирровыми победами». Шаг за шагом выбывали из рядов Добровольческой армии ее лучшие вожди, военачальники, идейные рядовые добровольцы, и с ними вместе гибли и моральные устои армии. В ее ряды вливалось все больше мобилизованных, среди которых наличествовала масса враждебного Белой Идее элемента.

В течение второй половины 1918 и начала 1919 года Добровольческая армия крепла численно, но слабела морально. А самой невосполнимой потерей была потеря времени. Как говаривал Петр Великий: «Потеря времени – смерти безвозвратной подобна». Добрармия, поставив себе целью решение задачи явно второстепенной (освобождения Кубани) вместо главной (наступления вместе с донцами через Дон на Москву) увязла в борьбе на Северном Кавказе, где потеряла целый год, инициативу в войне и, наконец, Россию.

Начав наступление на Москву лишь поздней осенью 1919 года, Добровольческая армия Деникина встретила на своем пути уже не красногвардейские банды, страшные лишь для мирного населения, а скованную железной дисциплиной и драконовскими мерами дециматора Троцкого регулярную Красную армию силою в миллион штыков и сабель, подгоняемую в спину пулеметами заградотрядов и руководимую отнюдь не последними генералами старого русского Генерального Штаба: Бонч-Бруевич, Парский, Гутор, Зайончковский, Клембовский, Свечин, Лебедев, Брусилов – список «черного войска» мог бы занять целую страницу. Да будут прокляты эти иуды во веки веков!

Финал этой истории всем нам слишком хорошо известен. В мае 1918 года русские люди вновь  - как в черном феврале семнадцатого! – коллективным разумом и коллективными усилиями – безошибочно выбрали наихудший изо всех возможных вариант развития русской истории! Вот что значит без Царя в голове!

Итак, в мае 1918 года Всевеликое Войско Донское во главе со своим Атаманом стояло одно-одинешенько перед тяжелейшей задачей освобождения всех своих войсковых земель от большевиков и начала освобождения от красного ига всей остальной России.

Выше было показано, что с первой задачей Атаман Краснов и восстановленное им Всевеликое Войско Донское, спаянное железной дисциплиной Воинских Уставов Русской Императорской армии, модернизированных с учетом опыта Великой войны, справилось блестяще.

«Большевизму Атаман противопоставил шовинизм, интернационалу – ярый национализм». Разъезжая по станицам и полкам, Атаман везде говорил одно: «Любите свою великую, полную славы Родину – Тихий Дон и мать нашу – Россию! За Веру и Родину – что может быть выше этого девиза!».

Командующий Донской армией генерал-майор С.В. Денисов требовал не только полного соблюдения воинской дисциплины и порядка, но и форменной, щегольской, насколько позволяли обстоятельства, одежды и благопристойного поведения в общественных местах – «как при Николае», или, иначе говоря - в Царской армии до революции. Между тем, общеизвестно, что  самым слабым местом Добровольческой армии была как раз дисциплина. Как говорится, «доблести много – дисциплины мало». Разлад между Доном и Добровольческой армией начался с мелочей и пустяков, но со временем он, вследствие крайне обостренного самолюбия генерала Деникина, очень скоро вылился в крайние формы. Деникина постоянно раздражала мысль, что Войско Донское, в отличие от его собственных «странствующих музыкантов», находится в хороших отношениях с немцами, и что немецкие офицеры запросто бывают у Донского Атамана.

Деникин не думал о том, что именно благодаря этим хорошим отношением Краснова с немцами Добровольческая армия безотказно получала оружие и боеприпасы и что немцы беспрепятственно пропускали через Украину и Донскую область русских офицеров, желавших служить под знаменами Деникина. Напротив, он видел в позиции Атамана Краснова только «измену союзникам» (давно уже продавшим и предавшим Россию!) и неизменно сторонился Атамана.

Пока у Донского Атамана имелась на фронте 60-тысячная армия, а у Деникина (вместе в войсками Кубанской Рады) – 12-тысячная, пока все снабжение «вечно странствукющих» деникинских ратей шло через Донского Атамана, взявшегося быть посредником между Украиной и немцами – с одной стороны, и Добровольческой армией – с другой, Деникин молчал, и только его окружение исподволь готовило грязную клеветническую кампанию по дискредитации генерала Денисова, Атамана Краснова и всех донских казачьих патриотов. Эти слепцы стремились всеми правдами и неправдами свалить Донское правительство и Войско Донское. Впоследствии, при помощи пресловутых западных «союзников», они и впрямь свалили его…но в результате погубили свой последний ресурс в борьбе с большевизмом! Как только война с красными перестала быть национальной, народной войной, она неизбежно стала войной классовой (как того и хотели большевики, всеми силами стравливавшие разные части русского народа между собой!), и как таковая, по выражению генерала Краснова, не могла иметь успеха в беднейшем классе, утратив в его глазах всякую популярность. Кажется, в описываемый период это понимал только Донской Атаман П.Н. Краснов – быть может, потому, что был не только политиком и военным, но еще и писателем.

Упущенные шансы

Казаки и крестьяне отпали от Добровольческой армии – и Добровольческая армия погибла. Говорят об «измене казаков» Деникину, но не мешало бы при этом разобраться, кто кому раньше изменил – казаки ли Деникину, или Деникин казакам. Если бы Деникин не измерил казакам, жестоко оскорбив их молодое национальное чувство, казаки не покинули бы его. И прав был Атаман Краснов, когда, в числе своих врагов считал и генерала Деникина. Быть может, сам того не понимая, генерал Деникин, в сущности, направлял всю свою деятельность на разрушение Донского войска и тем самым, пилил сук, на котором сидел.

Еще раз подчеркнем, что именно в мае 1918 года вождями Белого движения был упущен уникальный исторический шанс не просто вышвырнуть большевиков из Москвы, но и переиграть – в последнюю минуту! – итоги первой мировой войны, сменив противоестественный русско-англо-французский союз на естественный, евразийский, русско-германский. Как писал в своих «Воспоминаниях» гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц, создатель германского Гохзеефлотте (Флота Открытого Моря) и, между прочим, большой русофил: «Я не знаю, найдется ли в мировой истории пример большего ослепления, чем взаимное истребление русских и немцев к вящему прославлению англосаксов!».

В 1918 году был упущен, быть может, самый последний шанс свернуть мировую историю с пути «атлантизма», «глобализма», «мондиализма» и прочих «измов», выгодных только странам «золотого миллиарда», и, прежде всего – англосаксонской, замешанной на сионистских дрожжах и деньгах, цивилизации, на путь расцвета и сосуществования различных культур – в частности, русской, германской и той, что именуется Евразийской. Сам генерал Краснов, хотя и честит тогдашних русских эмигрантов-евразийцев в «За чертополохом» не иначе, как «отвратительной помесью коммунистов и славянофилов», тем не менее, интуитивно, был, несомненно, евразийски мыслящим истинно русским человеком (чьи идеи в определенной мере перекликались даже с идеями послевоенного «евразийца» Л.Н. Гумилева – достаточно внимательно перечитать его книги, чтобы убедиться в правильности этого утверждения).

И конечно, если существует «Мировая Закулиса», она должны была сделать все, чтобы не дать этому случиться. Что же касается генералов Алексеева и Деникина (в отличие от, несомненно, честно заблуждавшегося Л.Г. Корнилова!), то они, очевидно, были весьма удобными для антантовских кукловодов добровольными агентами этой гипотетической (хотя кто знает?) Всемирной Ложи.

Вся лживость и неверность западных «союзников» России, их нагло-потребительское отношение к России в 1914-16 годах, их откровенно предательское поведение по отношению к хранившему им рыцарскую верность Государю Императору Николаю II, и до, и после (в особенности – после!) его злосчастного отречения от прародительского Престола, должны были давно открыть глаза всем русским людям, особенно – военным ранга генералов Алексеева и Деникина – если бы они, конечно, сами пожелали их открыть!

В мае 1918 года еще жив был Государь Император с Царской Семьей и своими верными слугами. У людей, целовавших крест, присягая верно служить Государю (пусть они даже проявили недостойные колебания, как генерал Алексеев год тому назад, в феврале 1917 года – но ведь поклонники Алексеева утверждают, что он вскоре раскаялся в своем февральском недостойном поведении!) имелась уникальная возможность, плюнув на «свое родное» и мировое «общественное мнение», и забыв о существовании «прогрессивной демократической общественности», пусть даже с немецкой помощью, но выгнать красных узурпаторов из Кремля, спасти Государя – и тем отвести от России Гнев Господень, доселе пребывающий на ней.

«За Веру, Царя и Отечество!» - вот та исконно российская формула, которую уж кто-кто, но старые-то, еще царского производства, русские генералы должны были усвоить себе хотя бы спинным мозгом – за неимением соответствующего органа в голове! Заметим себе, что в этой формуле даже Отечество стоит после Царя (а что уж тут говорить о каких-то вероломных лже-союзниках!). Поистине, кого Господь желает погубить – того лишает разума. Ведь «февралисты» даже Царю, а точнее – Царице, тоже ставили в вину - даже с высокой думской трибуны – «измену союзникам», как самое страшное «преступление» - вспомним печально знаменитое милюковское «глупость или измена!». Между тем, всем верным Царским слугам должно было быть совершенно ясно, что союзником для Государевых людей может считаться только тот, на кого Его Императорское Величество им всемилостивейше указать соизволит. Так – в том числе из-за пресловутой «верности союзникам»! – русский генералитет (а за ним и народ) в 1917 году предал Царя, а вслед за тем, в 1918 году предал и Отечество, ибо спасать свое Отечество, терзаемое невиданной еще в истории зверской самозваной властью, генералы Алексеев. Деникин и иные с ними были готовы только на следующих «детсадовских» условиях:

«Если Марианночка[45] и Джонни[46] согласятся нам помочь, то мы попробуем вытащить Верочку, Наденьку и Любочку с их матушкой Софией из воды, а то вон посмотрите – нехороший Вилли-хулиган им весло протягивает! Нет, лучше мы его этим веслом по голове! Пусть уж лучше все они потонут вместе, лишь бы миленькие Марианночка и Джонни не обиделись – а то вдруг они больше с нами в песочек не станут играть!».

Именно так выглядит – в исторической перспективе, разумеется! – поведение верховных военных вождей Добровольческой армии (о поведении ее «духовных» вождей, в лице кадетской и прочей думской сволочи, мы лучше умолчим!) в мае и летом 1918 года – если отбросить всю высокопарную шелуху их речей и писаний!

Все разговоры о том, что вот-де, «союзники», победив Германию, придут (в случае заключения Россией соглашения с Германией) карать Россию «за измену» - представляются нам абсолютно несерьезными. Да если бы германский Император Вильгельм II в самом деле въехал бы - с согласия остатков русской Армии – на белом коне в Москву, в качестве ее освободителя от ига Лениных и Троцких, и восстановил власть Дома Романовых, то свергнуть его с трона – после этого! – не смогла бы никакая в мире сила, возьми даже «союзники» Берлин (в чем автор очень склонен усомниться!). Но, к сожалению, духа наступать на Москву – без формального согласия вождей Добровольчества и заключения с ними соглашения о нейтралитете! – у германского Главнокомандования тоже не хватило. Слишком сильным было, видно, засилье ненавидевших «реакционный царизм» социалистов, а с другой стороны – ставленников мирового финансового капитала - в германском правительстве и рейхстаге – и свой шанс стать подлинно великой державой Германия тоже упустила. Теперь ей оставалось только проиграть мировую войну, что было вопросом нескольких месяцев.

Печальные итоги

Дальнейшее «водительство» (или «вождение»?) Добровольческой армии ее «вождями» (за исключением генерала барона П.Н. Врангеля – но он командовал – причем командовал превосходно! – уже не Добровольческой армией, а Русской армией в Крыму, и не в 1918, а, к сожалению, только в 1920 году) на Владикавказ-Дербент, Петровск, Баку, Сочи, Гагры, а потом на Киев – до странности напоминает рассказ Честертона «Сломанная шпага» из цикла о патере Брауне. В нем речь идет о том, как один храбрый и талантливый британский генерал – Сент-Клэр – погубил свое войско в борьбе с плохо подготовленными и обученными (хотя и многочисленными и обладавшими артиллерией) повстанцами, заставив свой отряд слишком долго топтаться у реки под ружейным и артиллерийским огнем – вместо того, чтобы с ходу форсировать реку и смести инсургентов.

Где спрятать лист? – В лесу. А чтобы спрятать мертвый лист, надо посадить мертвый лес. Страшный грех, говорит патер Браун. В конце рассказа выясняется, что «героический» британский генерал являлся изменником на содержании у повстанцев и был повешен своими уцелевшими после бойни, прозревшими солдатами, но – к вящей славе Англии! – объявлен мучеником и героем.

Мы, разумеется, далеки от мысли обвинять генералов Алексеева (не зря прозванного «дедушкой русской армии»), Деникина и прочих «февралистов», заодно со всеми, примкнувшими к ним, в работе на Антанту за хорошие деньги. Их жертвенный жизненный путь, навек осененный «мечом и венцом терновым», героическая гибель в борьбе с Красным Зверем в России или нищенское прозябание в эмиграции на сто процентов опровергают такую возможность.

Дело в другом. Сознательное отступление в феврале 1917 года от Духа и Буквы Царской присяги, нарушение святости Крестного целования лишило повинных в этом отступлении людей, особенно из среды высшего военного руководства – благодати Божьей, включая военную харизму. А всякое (в том числе и военное!) творчество, как любил повторять Атаман Краснов – плод Духа Святого!

Глас Бога в их душе – а только он может вызвать к жизни высшие творческие способности, в том числе и военные! – сменился (в лучшем случае!) «мнением» о Нем. Вместо этого все громче, с набатной силой, стал звучать в их душах голос «мира сего» - той самой гипотетической (?) Мировой Закулисы. А голос этот, как нынче уже и нам грешным хорошо известно, говорит, что наивысшими ценностями-де являются не Вера, Царь и Отечество, а «идеалы» - свободы, демократии, прав человека и т.п. однообразно-унылая, и притом насквозь лживая, жвачка для бездумно-счастливого «овечества» – вот за них-то и надо полечь, как за правду-истину!

Так перестановка всего лишь нескольких акцентов в душах высших руководителей страны и Армии привели к нелепым решениям и, в конечном счете, к гибели их самих и Отечества, которое они были призваны защищать. Сказанное относится именно к России, потому что она одна из всех вовлеченных в войну стран старалась все-таки до 2 марта 1917 года быть Святой Православной Русью, водимой Помазанником Божьим, а значит, и Божьим Благословением – пока народ был согласен принимать Его! Не случайно только Россия изо всех воюющих держав провозгласила в качестве одной из своих основных целей в войне освобождение Царьграда от османского ига и восстановление Православного Креста на Святой Софии в Константинополе! Этот крест, кстати, был уже отлит и хранился на борту флагмана русского Черноморского флота – линкора «Императрица Мария», затонувшего в 1915 году в результате таинственного взрыва, причина которого не разгадана до сих пор!

Другие-то страны все давно уже были в руках «князя мира сего», и действовали согласно обычным законам и обычному разуму этого мира. Самой близкой из них по духу к России была все же Германия – и по лежавшему в ее основе монархическому принципу, и по сохранившимся остаткам германского идеализма. Не зря германский Император Вильгельм II, искренне верующий христианин, повелел изготовить две точные копии Священного Лабарума – знамени Святого Равноапостольного Царя Константина Великого с монограммой Иисуса Христа – одну из которых подарил римскому папе, а другую хранил в своей дворцовой часовне, откуда она была похищена неизвестными во время Ноябрьской революции в Германии в 1918 году! Поэтому погубить Россию и Германию враги Монархии и Христианства постарались вместе!

Атаман Краснов, как фронтовой, далекий от Ставки и ее интриг генерал, был свободен от февральского иудиного греха – поэтому Дух Божий благословлял и направлял его дела, подарив под его Атаманством последнее счастливое в ХХ веке лето Православному Тихому Дону. Невиданно богатый урожай, почти полное восстановление промышленности (в первую очередь – военной, оборонной), освобождение всей донской территории от врага – и выход на исконные рубежи грядущего наступления на Москву (где ты была в это время, Добровольческая армия?) – и это все при том, что настоящий, полноценный союз с немцами ему заключить так и не дали – сказалось резко отрицательное отношение к нему Добрармии и, конечно, «прогрессивного общественного мнения», резко вылезшего изо всех щелей и активизировавшегося сразу после ухода большевиков с донской земли. Что это было за мнение? Да включите любую программу TV – и узнаете.

Для подтверждения нашего мнения о положении на Дону и общей оценки положения дел на юге России вновь приведем отрывок из воспоминаний одного из основателей русской монархической Южной армии (союзницы Донской) – герцога Г. Н. Лейхтенбергского:

Был конец июля 1918 г. В Киеве, где я тогда проживал со своими старшими детьми, постепенно, под охраной немецких штыков, укреплялось правительство Гетмана Скоропадского, организовывалась правительственная украинская власть, водворялись покой и тишина, и экономическая жизнь края начала возрождаться.

На Дону правил Атаман Краснов и там также нарождалась вооруженная сила и укрепились порядок и тишина.

На Кубани Добровольческая армия успешно боролась с большевиками и старалась всемерно увеличивать свои силы. На юге России, таким образом, создавалась широкая база для действий против Советской Москвы в будущем. Говорю: в будущем, потому что разнородные силы – Украину, Дон и Кубань – надо было еще координировать; теоретически координировать их было бы не трудно одной просто поставленной целью – борьбой с большевизмом, как с мировым злом и мировой опасностью, и восстановлением России. Теоретически большинство деятелей того времени это и понимали, но практически достигнуть соглашения в этом направлении было крайне нелегко: мировая война все еще продолжалась, и Россия, как таковая, выбыла из строя и превратилась в арену междоусобной войны и международных интересов.

На Украине господствовали немцы, и Гетман должен был с ними считаться при каждом своем шаге. Своей армии у него еще не было и неизвестно было, когда немцы разрешат таковую создать…

Добровольческая армия, выкинув лозунг: «верность союзникам до конца», всецело рассчитывала на их, союзников, помощь и, ставя патриотическим лозунгом: Единую, неделимую Россию, не желала признавать Украины, (лишь) поневоле считаясь с Доном и, что было хуже с практической, русской точки зрения, признавала немцев на Украине своими врагами и всячески это подчеркивала.

Один только Дон, своими собственными силами избавившийся в то время от большевиков, не был связан политически ни с одной из боровшихся еще в то время в Европе коалиций и сохранял свою чисто-русскую независимость. Атаман Краснов мог, поэтому, со спокойной совестью искать материальной поддержки и у немцев, и у Союзников, поскольку и те, и другие пожелали бы помогать ему в борьбе против большевиков…

Вся относительная устойчивость положения на Дону рухнула в ноябре 18-го года – когда стало известно, что Кайзер Вильгельм II отрекся от престола и покинул страну. Это известие совершенно убило дух германского офицерства, и армия стала стремительно разлагаться, повторяя путь русской армии 17-го года, может быть, в чуть более цивилизованном варианте.

Ошеломленные переворотом в собственном тылу германские солдаты, как писал П.Н. Краснов, всего неделю назад грозным «Halt»[47] останавливавшие толпы рабочих и солдат на Украине, покорно давали себя обезоруживать украинским крестьянам. Украинские большевики останавливали эшелоны со спешившей домой баварской кавалерийской дивизией, отбирали оружие и уводили из вагонов лошадей». В этой связи можно вспомнить и похожие строки из незабвенной «Белой Гвардии» Михаила Булгакова.

«А днем успокаивались, видели, как временами по…главной улице…проходил полк германских гусар. Ах, и полк же был!.. Лошади в эскадронах шли одна к одной, рослые, рыжие четырехвершковые лошади, и серо-голубые френчи сидели на шестистах всадниках, как чугунные мундиры их грузных германских вождей на памятниках города Берлина.

Увидав их, радовались и успокаивались и говорили далеким большевикам, злорадно скаля зубы из-за колючей приграничной проволоки:

- А ну, суньтесь!».

И вот теперь на Западе области Войска Донского возникла зияющая рана – дыра во фронте длиной в 600 километров, и закрыть ее было нечем.

После капитуляции Германии на Дон прибыли представители «союзных держав», поддерживавших концепцию единого командования Белыми армиями на Юге России, против чего категорически возражали генерал Краснов и назначенный им командующим Донской армией генерал Денисов.

26 декабря 1918 года на станции Торговая состоялось совещание генералов Краснова и Денисова с их штабами.

На этом совещании командующий Донской армией генерал Денисов и его начальник штаба генерал Поляков резко выступили против единого командования. В отличие от них, генерал Краснов согласился на подчинение генералу Деникину – при сохранении автономии Донской области и Законов Всевеликого Войска Донского.

«Вы подписываете себе и Войску смертный приговор» - сказал Атаману генерал Денисов.

Благодарность западных «союзников»

А помощь от западных «союзников» так и не поступала. На Дон неумолимо надвигалась катастрофа. В это самое тяжелое время 1919 года, когда Атаман Краснов тщетно молил генерала Деникина и антантовских «союзников» о помощи, к нему прибыл с чрезвычайными полномочиями начальник французской военной миссии капитан Фукэ. Этот «милый» человек предъявил Донскому Атаману - в качестве предварительных условий любой союзнической помощи – форменный ультиматум следующего содержания:

«Мы, представитель французского главного командования на Черном море, капитан Фукэ, с одной стороны, и Донской Атаман, председатель Совета министров Донского войска, представители Донского правительства и Круга, с другой, сим удостоверяем, что с сего числа и впредь:

1. Мы вполне признаем полное и единое командование над собою генерала Деникина и его совета министров.

2. Как высшую над собою власть в воинском, политическом, административном и внутреннем отношении признаем власть французского главнокомандующего генерала Франшэ д`Эсперэ.

3. Согласно с переговорами 9 февраля (28 января) с капитаном Фукэ все эти вопросы выяснены с ним вместе и что с сего времени все распоряжения, отдаваемые войску, будут делаться с ведома капитана Фукэ.

4. Мы обязываемся всем достоянием войска Донского заплатить все убытки французских граждан, проживающих в угольном районе «Донец» (имеется в виду Донбасс – В.А.), где бы они не находились, и происшедшие вследствие отсутствия порядка в стране, в чем бы они ни выражались, в порче машин и приспособлений, в отсутствии рабочей силы, мы обязаны возместить потерявшим трудоспособность, а также семьям убитых вследствие беспорядков и заплатить полностью среднюю доходность предприятий с причислением к ней 5-типроцентной надбавки за все то время, когда предприятия эти почему-либо не работали, начиная с 1914 года, для чего составить особую комиссию из представителей угольных промышленников и французского консула…».

Атаман прочел это оригинальное условие и смотрел широко раскрытыми глазами на Фукэ.

- Это все? – спросил он возмущенным тоном.

- Все, - ответил Фукэ. Без этого Вы не получите ни одного солдата.

- Так вот она, так долго и так страстно ожидаемая помощь союзников, вот она пришла, наконец…

Ну, что скажете, дорогие читатели? Вы, может быть, ждали (или все еще ждете – даже сейчас! – чего-то иного?).

А Донской фронт остался без резервов. Позади никого нет, а когда позади никого нет – жутко становится на фронте…

Если бы «союзники» действительно пришли помогать, разве было бы так? Невольно напрашивалось сравнение с немцами. Как быстро подавались чести корпуса генерала фон Кнерцера в апреле и в мае 18-го. Не успеешь оглянуться, как уже низкие серые каски торчат перед носом оторопевшего «товарища» и слышны грозные окрики: «halt»[48] и «ausgeschlossen»[49]. А ведь это были враги! Если враги так торопились помочь Атаману, как должны были спешить друзья!

А так и пропаганды не нужно – дело ясное. Помощь западных «союзников» - обман!

«Союзники – сволочи!» - как совершенно справедливо писал в булгаковской «Белой Гвардии» на голландских изразцах печи Николка Турбин.

В конце января 1919 года в Верхне-Донском округе разразилась катастрофа – несколько казачьих полков отказались продолжать вооруженную борьбу и перешли на сторону противника.

На заседании 2 февраля 1919 года Большой Войсковой Круг потребовал отставки генералов С.В. Денисова и И.А. Полякова – героев освобождения Дона от красных летом-осенью 1918 года.

Атаман Краснов заявил, что это недоверие Большого Войскового Круга распространяется и на него, и подал в отставку. Перед этим он сказал, что Дон пошел по пути Февральской России.

Отставка была принята Большим Войсковым Кругом после обработки делегатов по округам, которым было внушено, что «это требование союзников», «это желание генерала Деникина», «без этого нам не будет оказано союзниками никакой помощи».

В нарушение закона баллотировку провели открытым голосованием.

До выборов нового Атамана Круг передал атаманскую власть генералу А.П. Богаевскому. Последнему суждено было нести тяжкий крест звания и обязанностей Донского Атамана до самой своей смерти в Париже в 1934 году.

Отставкой Атамана Краснова закончился самый славный и удачный для белого Дона период гражданской войны. Впереди было военное поражение, расказачивание, уход множества казаков за рубеж, страдания эмигрантов на чужбине, а для оставшихся горе мыкать в родных станицах – использование в качестве пушечного мяса в войне красной Совдепии с «панской» Польшей, раскулачивание, «черные доски», голодомор – в общем, страшный конец Тихого Дона.

Прибывший к концу Круга генерал Деникин выразил лицемерное сожаление и посоветовался с Атаманом Красновым о достойных кандидатурах на пост командующего Донской Армией и начальника ее Штаба. П.Н. Краснов указал на генералов Ф.Ф. Абрамова и А.К. Кельчевского – высокоодаренных, образованных и понимающих военное дело. К назначению предложенных ему в качестве кандидатов Сидорина и Семилетова генерал Краснов отнесся резко отрицательно, как к личностям нечестным, беспринципным и способным на всяческую интригу.

Вот мнение генерала П.Н. Краснова о генералах Сидорине и Семилетове, как и о прочих любимчиках Харламова, Деникина и «прокадетского» Большого Круга:

«Нет, нет, никогда. Только не Сидорин. Это нечестный человек, погубивший наступление генерала Корнилова на Петроград. Это интриган. И притом он пьет», сказал Атаман…По окончании доклада генерала Денисова (на Большом круге 2 февраля 1919 года – В.А.) на трибуну начали выходить один за другим все те генералы и штаб-офицеры, которые были в свое время удалены генералом Денисовым от службы и добились звания членов Войскового Круга. Вышел генерального штаба полковник Бабкин, удаленный за трусость и глупость, вышел генерал Семилетов, лихой руководитель детских партизанских отрядов, эксплуатировавший детей и командовавший партизанами из такого далека, где не слышны были пушечные выстрелы, удаленный за неправильно составленные отчеты, вышел генерального штаба полковник Гнилорыбов, удаленный за трусость и агитацию против Атамана, генерал-лейтенант Семенов, обвиненный в лихоимстве в Ростове, и, наконец, генерал Сидорин. Все они выступили с нападками на генерала Денисова, а косвенно на Атамана Краснова.

Разумеется, генералом Деникиным в командующие были назначены именно они. Причем командующий Донской Армией Сидорин поручил генералу Семилетову организацию боевых дружин из студентов, кадет и гимназистов, что было запрещено при Краснове. Чья-то злобная рука под корень уничтожала надежды донских казаков – казачьих детей.

В день отъезда Атамана были получены со всех 4 фронтов телеграммы на его имя. Казаки требовали не покидать поста в грозную для Войска минуту. Но председатель Круга – кадет и думец Харламов – телеграмм этих Атаману не передал и Кругу о них не доложил. В миниатюре повторилась история с телеграммой генерала графа Ф.А. Келлера Государю, подло скрытой от него генералом Алексеевым. 6 февраля весь Новочеркасск вышел к поезду проводить своего Атамана. Атаману поднесли Адрес от Круга Черкасского Округа, который поспешили подписать и другие члены Большого Круга, а супруге Атамана Лидии Федоровне – прекрасный букет живых цветов.

В Ростове Атамана ожидали новый Адрес и почетный караул Лейб-гвардии Казачьего полка. На дворе станции был собран весь Лейб-гвардии казачий полк.

Генерал Краснов поблагодарил лейб-казаков за уже не причитающееся ему внимание, говорил о Святом Долге защищать Донское войско и во всем повиноваться Атаману генералу Богаевскому.

Вагон Армавир-Туапсинской железной дороги, высланный за бывшим Атаманом его братом, прицепили к Екатеринодарскому поезду, и бывший Атаман покинул Войско навсегда – так, во всяком случае, считал он сам в 1922 году, когда писал свой, до сих пор неоцененный в полной мере историками, труд «Всевеликое Войско Донское».

Годы на чужбине

О дальнейшей судьбе генерала Краснова в годы первой гражданской войны нам осталось рассказать совсем немного. Весну и лето 1919 года Петр Николаевич и Лидия Федоровна провели в Батумской области – как бы в изгнании. В июле 1919 года, по ходатайству генерала от кавалерии Н.Н. Баратова, генерал Деникин рекомендовал Петра Николаевича в распоряжение командующего белой Северо-Западной армией – генерала от инфантерии Н.Н. Юденича. Рядовым добровольцем П.Н. Краснов проделал поход «северо-западников» от Нарвы до Царского Села, высидел всю осаду Нарвы, издавал вместе с А.И. Куприным ежедневную газету «Приневский край». В январе 1920 года генерал Краснов был назначен представителем Добровольческой армии в Эстонии и стал членом комиссии графа Палена по ликвидации Северо-Западной армии. В конце марта 1920 года он, по требованию «властей» марионеточной Эстонии, покинул Ревель (переименованный эстонцами в «Таллинн»). Начались долгие годы изгнания. Военная служба России закончилась. Казалось, навсегда…

Но никто не освобождал его от службы на литературном фронте! Генерал Краснов продолжал свою присяжную службу утраченной Родине и на этом поприще тоже.

В эмиграции им было издано более двадцати томов романов, повестей и мемуаров - и через все проходит красной чертой горячая любовь к России. Помимо чисто литературной деятельности, он участвовал в подготовке кадров будущей Русской армии – как он надеялся – читая на военно-научных курсах генерала Н.Н. Головина (фактически - русской Академии Генерального штаба в изгнании) свой уникальный курс военной психологии.

К числу наиболее знаменитых произведений П.Н. Краснова, опубликованных в эмиграции и получивших, в большинстве своем, мировую известность, относятся «От Двуглавого Орла к красному знамени», «Цареубийцы», «Белая свитка», «Лярго», «Ложь», «Понять-простить» и «За Чертополохом». Между тем, в библиотеках НКВД (и прочих аналогичных ведомств) кто-то неведомый и невидимый составлял подробную подборку сочинений Петра Николаевича и тщательно прорабатывал ее с карандашом в руке. Но об этом – чуть позже.

Всякий непредвзятый читатель согласится, что любому нынешнему литератору даже одной сотой доли ответственности и славы писателя, историка и историософа П.Н. Краснова с лихвой хватило бы для того, чтобы считать себя прижизненным классиком и почивать на лаврах. И тем более интересно будет узнать, как в действительности оценивал сам Петр Николаевич себя и свое место в русской литературе.

«Я казачий, кавалерийский офицер, и только», подчеркивал он в одном из своих писем генерала Головину. «Я не только не генерал от литературы, но не почитаю себя в ранге офицеров. Так, бойкий ефрейтор, который, когда на походе устанет и занудится рота, выскочит вперед и веселой песней ободрит всю роту. Я тот ефрейтор, который ходит в ночные поиски, ладно строит окопы, всегда бодр и весел и не теряется ни под сильным огнем, ни в атаке. Он, несомненно, нужен роте, но гибель его проходит незаметно, ибо таких, как он, много – так и я в литературе, один из очень многих…». Эти строки взяты из статьи генерала Головина, помещенной в «Русском инвалиде» № 138 за 1939 год, посвященной генералу П.Н. Краснову и изданной к 50-летию его пребывания  в офицерских чинах. Генерал Головин пишет далее, что он позволит себе не согласиться с Петром Николаевичем в столь скромной оценке, зная невероятную популярность его произведений у русской молодежи, которая зачитывается его произведениями, учась любить старую, а через нее – и будущую Россию.

Генерал Н.Н. Головин также пишет, что сам был свидетелем того, как исторические произведения генерала Краснова, посвященные трагическому периоду революции и гражданской войны, увлекали американскую молодежь в Калифорнии, открывая ей правду о России, оклеветанной темными силами революции.

Сам же Петр Николаевич (вероятно, под влиянием сотрудничества с ним в газете белой Северо-Западной армии «Приневский край») причислял к «литературным генералам» А.И. Куприна, насквозь лживый «Поединок» - плевок в лицо Русской Императорской армии, встреченный подлинным ликованием всеми врагами России! - которого заслуживает не литературных лавров, а срывания любых погон и разжалования в «литературные рядовые». К сожалению, даже такой независимый мыслитель, как П.Н. Краснов, оказался не вполне свободен от столь презираемого им «прогрессивного общественного мнения», формируемого – как в России дореволюционной, так и в русской эмиграции и тем более в нынешней России – прессой, отличающейся весьма специфическим углом зрения на русскую историю. Видимо, это влияние сказалось на Петре Николаевиче и в его самом известном романе «От Двуглавого Орла к красному знамени», в котором он дает вполне «думскую» и «светско-петербургскую» характеристику Г.Е. Распутина, а, характеризуя Государыню Императрицу, едва ли не преступает границы, дозволенные для верноподданного. В дальнейшем, в написанном в 1930 году романе «Ложь», Петр Николаевич уже сам показывает и разоблачает механизм, созданный врагами исторической России с целью опорочить Светлое Имя Государя Николая Александровича и Его Августейшей Семьи – но на осознание этого даже такому светлому уму, как Краснову потребовалось немалое время. Впрочем, путь первопроходца никогда не бывает легким, а генерал Краснов всю свою жизнь был во многом именно первопроходцем – например, в создании – впервые в истории русской военной мысли! – дисциплины под названием «военная психология» и попытке ее практического внедрения уже в период гражданской войны, на Дону, в курсы подведомственных ему, как Донскому Атаману, военных учебных заведений. Он был первопроходцем и в разработке поистине гениальной концепции, которую так и не смогли понять и оценить окружавшие его лидеры Белого движения – концепции превращения развязанной большевиками гражданской, классовой войны – в национальную войну против Третьего интернационала, что уже тогда давало шанс одолеть большевиков. Особо подчеркнем тот факт, что концепция Краснова осталась не оцененной по достоинству до сих пор. Из современных авторов только у Станислава Рыбаса в его замечательной книге о генерале Кутепове содержится ее верная оценка, данная из уст самого генерала Краснова. Первопроходцем он являлся и во многих своих произведениях, носивших пророческий характер, в которых смог предвидеть многие черты развития Европы и остального мира в конце ХХ века. Разве не близки сердцу современного читателя строки из «За Чертополохом», говорящие о «светлом демократическом будущем»: «Рушились предприятия, кормившие сотни тысяч рабочих, и торжествовал только жирный, разъевшийся, гладко выбритый с лицом упыря шибер[50]. Банки наглели – банковские деятели становились богами».

(Сообщения из газет): «Женева. Лига наций. По поводу войны между Мексикой и Соединенными Штатами – было суждение под председательством представителя республики Монако. Война объявлена вне закона. На республику Эквадор возложено обуздание САСШ как напавшей стороны. Вооруженные силы республики Эквадор состоят из 5 старых ветеранов. Лига наций считает, что важно моральное воздействие».

«В Центральной Африке племя людоедов Уистити образовало самостоятельную демократическую республику. Коммунистическое Конго двинуло на нее вооруженную красную гвардию. Сражение началось».

А чего стоит предсказание об учреждении Сионской Еврейской республики и сокращении территории Британской империи до размеров Англии и Северной Ирландии, причем в Ольстере идет непрерывная война!

Неплохо для 1922 года!

Всякая теория, верно предсказывающая факты – верная теория.

Наряду с этим, к подлинным перлам русской литературы, в том числе, по мнению генерала Головина, можно отнести произведения П.Н. Краснова, содержащие подлинные описания быта и боевых будней Русской Армии (например, описание русско-турецкой войны 1877-1878 годов за освобождение балканских славян в романе «Цареубийцы» - хотя оно проходит там как второстепенная тема). За одни эти страницы Атаман П.Н. Краснов, по заключению генерала Головина, будет причислен к сонму русских классиков, так же точно, как в летописях русской Армии он будет почитаться одним из ее героев-начальников.

Выдающийся русский журналист и писатель П.Н. Краснов вот уже более ста лет неизменно находит себе верных читателей (и почитателей) во всех кругах русского общества, начиная с Государя Императора Николая II, русских офицеров, юнкеров и кадет времен Империи, гражданской войны и Русского Зарубежья – а сейчас мы являемся живыми свидетелями возрождения славы писателя и военачальника Краснова в родной стране. Ведь этому глубоко творческому человеку и патриоту России и казачества, не связанному цепями «прогрессивного общественного мнения», всего за пару месяцев удалось явить миру почти что полностью восстановленный, или воссозданный, кусочек дореволюционной России – и это в адских условиях гражданской войны летом 1918 года!

Всем известно, что П.Н. Краснов всегда был и навсегда остался убежденным сторонником восстановления монархии в России и ярым противником большевизма. Его любимой фразой было: «Я – Царский генерал». В сфере общественно-политической деятельности в эмиграции он являлся активным членом Высшего Монархического Совета и боевой антисоветской организации «Братство Русской Правды» (антибольшевицкую борьбу отрядов «Братства Русской Правды» - повстанческих дружин «Зеленого Дуба» – П. Н. Краснов блестяще описал на страницах своего романа «Белая свитка»), редактировал монархический журнал «Двуглавый Орел» (в 1920-1922 и 1926-1931 гг.). Как писатель, Краснов неустанно подчеркивал свою бескомпромиссно антисоветскую позицию, и свержение коммунизма в России любыми средствами и в союзе с любыми силами считал продолжением Белой борьбы. Понятно, что из всех европейских режимов конца 30-х гг. наиболее близким его идеалам оказался режим национал-социалистической Германии, объявивший «мировому масонству» сначала «холодную» (идеологическую), а затем и «горячую» войну, к которой всей душой стремился и генерал Краснов. Объективности ради, следует подчеркнуть при этом два обстоятельства. Во-первых, атаман Краснов не относился к числу тех, кто примкнул к Гитлеру лишь после его прихода к власти и побед в начальный период Второй мировой войны (как это сделал, например, советский диктатор Сталин, заключивший с «бесноватым фюрером» в 1939 году пакт о ненападении и договор о дружбе и общей границе), а также  вторжения Красной армии в Польшу с востока - одновременно с германскими агрессорами, напавшими на «белополяков» с Запада, что положило конец существованию польского государства - «этого гнилого порождения Версальского договора», как «сказал нам Молотов в своей известной речи»! В отличие от Сталина, Молотова и иже с ними, Царский генерал и русский патриот Петр Николаевич Краснов изначально - например, еще в период написания «За Чертополохом», симпатизировал монархическому крылу антибольшевицкого движения Германии – в частности, германскому «Стальному Шлему» («Штальгельму»), позднее, однако, не оправдавшему его надежд. Во-вторых, П.Н. Краснов, одобрявший многое в области патриотического воспитания германской молодежи в Третьем рейхе (после растленного режима Веймарской республики!), вовсе не считал режим фюрерства (вождизма), равно как и идеал превосходства отдельной нации и расы подходящим для такой многонациональной страны, как Россия. По его глубочайшему убеждению, для нее подходил лишь один режим – только Православная Монархия. Так он и писал в заключительных строках своего романа «Ложь».

 На Второй гражданской

Когда в 1941 года началась советско-германская война, генералу Краснову показалось, что наконец-то, на новом витке исторического развития, начала осуществляться его лелеемая с лета 1918 года давняя, заветная мечта – въехать в Москву «на германском бронепоезде». Да и вообще казаки-эмигранты в основной своей массе приветствовали нападение Третьего рейха на Советский Союз, не без основания считая его превентивным ударом. Как писал современный российский историк казачества Петр Крикунов в своем капитальном труде «Казаки. Между Сталиным и Гитлером. Крестовый поход против большевизма» (Москва, Эксмо, 2006 г., с. 71): «Именно в Гитлере они (казаки – В.А.) видели человека, способного не только уничтожить ненавистный коммунистический режим, но и вернуть их на родину». В день начала Крестового похода против большевизма, 22 июня 1941 года, день летнего солнцеворота (промыслительным образом совпавший с Днем Всех Святых, в земле Российской просиявших) П. Н. Краснов с пламенной убежденностью писал: «Я прошу передать всем казакам, что это война не против России, но против коммунистов, жидов и их приспешников, торгующих Русской кровью. Да поможет Господь немецкому оружию и Хитлеру (так в письме Краснова – В.А.)! Пусть совершат они то, что сделали для Пруссии Русские и Император Александр I в 1813 году.

А на следующий день, 23 июня 1941 года, Краснов дал в письме атаману Е. И. Балабину подробные разъяснения по поводу проводимых им исторических ассоциаций:

Свершилось! Германский меч занесен над головой коммунизма, начинается новая эра жизни России, и теперь никак не следует искать и ожидать повторения 1918 года, но скорее мы накануне событий, подобных 1813 году. Только роли переменились. Россия (не Советы) – является в роли порабощенной (Наполеоном I Бонапартом – В.А.) Пруссии, а Адольф Гитлер (здесь у Краснова фамилия вождя Третьего рейха дана уже в «традиционном» русском написании – В.А.) в роли благородного Императора Александра I. Германия готовится отдать старый долг России. Быть может, мы на пороге новой  вековой дружбы двух великих народов».

28 июня, через шесть дней после начала операции «Барбаросса», пребывавший в Париже Донской Атаман граф М. Н. Граббе издал специальный приказ-воззвание к донским казакам, призвав их во второй раз поднять оружие против большевизма и готовиться к возвращению домой. В его приказе говорилось, в частности:

«Донцы! Неоднократно за последние годы в моих к вам обращениях предсказывал я великие потрясения, которые должны всколыхнуть мир; говорил неоднократно, что из потрясений этих засияет для нас заря освобождения, возвращения нашего в родные края.

22 сего июня Вождь Великогерманского рейха Адольф Гитлер объявил войну Союзу Советских Социалистических Республик. От Ледовитого океана до Черного моря грозною стеною надвинулась и перешла красные границы грозная германская армия, поражая полки Коминтерна. Великая началась борьба.

Донское казачество! Эта борьба - наша борьба. Мы начали ее в 1919 году, в тот момент, когда, пользуясь преходящими затруднениями Империи, интернациональная клика революционеров-марксистов своей лживой демократичностью обманула русский народ и захватила власть в Петербурге – не Донская ли Область первою отринула власть захватчиков? Не Донские ли казаки объявили власти этой войне не на живот, а на смерть, провозгласив для сего (курсив наш – В.А.) независимость Всевеликого Войска Донского?

И можем ли мы забыть ту дружескую помощь, которую оказала нам в борьбе, ведшейся нами рука об руку с не принимавшими большевизма национальными русскими силами, находившаяся в то время на юге России Германская Армия?

В героических, неравных боях за родные очаги, за Тихий Дон, за Мать нашу Святую Русь (курсив наш – В.А.) мы не сложили оружия перед красными полчищами, не свернули своих старых знамен. Все казаки, принимавшие участие в борьбе, предпочли покинуть в 1920 г. Родину, уйти на чужбину, где ждало их неизвестное будущее, тяготы и тяжелые испытания. Войско Донское не подчинилось захватчикам, оно сохранило свою независимость, казачью честь, свое право на родную землю.

В условиях тягчайших, отстаивая право на жизнь, Донское казачество в эмиграции осталось верным казачьим традициям, Дону, исторической России (курсив наш – В.А.). Самим существованием каждого казака на чужбине оно утверждало идейную борьбу против коммунизма и большевиков, ожидая той заветной минуты, когда дрогнут и покачнутся красные флаги над занятым врагами Кремлем.

Двадцать лет надо было ждать, двадцать долгих лет!

Сложили иные из нас свои кости вдали от дедовских могил, но так же, как и прежде, грозит врагу Донское войско. Есть еще порох в пороховницах, не гнется казачья пика!

И вот, наконец, пробил час, столь долгожданный. Поднято знамя вооруженной борьбы с коммунизмом, с большевиками, с советчиной. Поднял это знамя мощный народ, силе которого ныне удивляется мир.

Мы не имеем пока  возможности стать на поле битвы рядом с теми, кто очищает нашу землю от скверны коминтерна; но все наши помыслы, все наши надежды летят к тем, кто помогает порабощенной нашей Родине освободиться от Красного ярма, обрести свои исторические пути.

От имени Всевеликого Войска Донского я, Донской Атаман, единственный носитель Донской власти, заявляю, что Войско Донское, коего я являюсь Главою, продолжает свой двадцатилетний поход, что оружие оно не сложило, мира с Советской властью не заключало; что оно продолжает считать себя с нею в состоянии войны; а цель этой войны – свержение Советской власти и возвращение в чести и достоинстве домой для возобновления и возрождения Родных Краев при помощи дружественной нам Германии. Бог браней да ниспошлет победу знаменам, ныне поднятым против богоборческой красной власти!

Атаманам  всех Донских казачьих и Общеказачьих станиц по всем странам в эмиграции приказываю произвести полный учет всех казаков.

Всем казакам, в станицах и организациях казачьих не состоящим, приказываю в них записаться. Связь со мною держаться всемерно.

Донской Атаман, генерал-лейтенант Граф Граббе»[51].

С аналогичной по содержанию приветственной речью к казакам и всем русским эмигрантам обратился и Атаман Общеказачьего объединения в Германской империи генерал-лейтенант Е. И. Балабин:

«В 1917 году русский народ, обольщенный лживыми обещаниями международной банды вождей Коммунистического Интернационала, восстал против законной, вековой и возвеличившей Россию власти и вступил на путь пагубной марксистской революции, которая привела его к потере всего того, что создавалось в течение тысячелетия трудами и кровью наших предков.

Крепкие духом и разумом казаки не поддались разлагающей пропаганде врагов нашего отечества евреев и интернационалистов и оказывали им сопротивление в течение трех лет.

Изнемогшие в неравной борьбе, потерявшие на поле брани более миллиона своих сынов, лишенные необходимого вооружения, истощенные экономически, казаки не пошли на мир со злодейской властью и ушли со своими вождями, Войсковыми Атаманами, в изгнание.

В течение 20 лет, в невероятно тяжелых условиях жизни хранило казачество идею национального возрождения Родины и ожидало благоприятной обстановки для возобновления борьбы за честь и счастье своей Матери-России (курсив наш – В.А.).

Двадцатилетнее тираническое правление международной еврейской банды, засевшей в кременной[52] Москве и насильственно проводившей в жизнь безумные бредни лжеученого еврея Маркса, довело нашу Родину до неслыханного унижения и разорения. Россия утратила свое международное положение, лишилась того уважения, которым пользовалась среди цивилизованных народов Европы, и обратилась в анонимный союз советских республик, не пользующийся у культурного мира ни уважением, ни авторитетом, ни доверием. Ее неисчислимые естественные богатства бессмысленно расточались на нелепые затеи индустриализации и пропаганды всемирного мятежа. Россия, житница Старого Света, могущая прокормить своими урожаями тройное количество всей Европы, существует в постоянном состоянии голода, и миллионы людей буквально умирают от недостатка питания. И в то же время кремлевская банда продает хлеб и продукты питания за границу, чтобы получить средства на подготовку всемирной марксистской революции и установление кровавой диктатуры во всей вселенной.

Долгожданный момент освобождения России, наконец, наступил: 22 июня Вождь Германского народа, предупреждая нападение красных войск на свою территорию, приказал доблестной своей армии начать наступление.

Началась новая эра жизни России.

В первые две недели силам Коминтерна нанесен ряд тяжких поражений.

Добровольную помощь победоносной Германской Армии оказывают все нации Европы, снаряжая отряды для борьбы против моральной заразы, распространяемой из древней столицы Святой Руси, для борьбы за веру Христову, поруганную богоборцами-иудомасонами, за гражданскую свободу, за право хозяйственной инициативы, которая одна только дает твердый стимул для всякой разумной экономической деятельности.

В этих условиях все казачество, как ушедшее в изгнание, так и оставшееся в России и 22 года мучившееся под гнетом злодейской власти, одушевлено одной мыслью, одним желанием: получить возможность участвовать в освобождении родины от погубивших ее насильников и в устроении ее внутренней гражданской и экономической жизни на началах разума, права и социальной справедливости.

Ныне освободительная задача возлагается Всеблагим Промыслом на Вождя Великой Германии Адольфа Гитлера. Под его мудрым и благословенным водительством началось освобождение России, шестой части света, и не одной только России, но всего человечества, на священные права и свободу которого кремлевские злодеи замышляли и упорно подготовляли изменническое нападение.

Мы верим, что над нашей Родиной уже восходит заря свободы и счастья и что Великая Россия (курсив наш – В. А.), в достойном союзе с великой Германией и всеми соединенными с нею народами Европы, вступит на путь истинного прогресса и новой жизни на началах общественной справедливости, права и материального благоденствия».[53]

Как видите, все мысли лидеров казачьей эмиграции были о возрождении Великой России, а отнюдь не о казачьем сепаратизме, как самоцели. Генерал Краснов мог бы спокойно подписаться под воззваниями графа Граббе и Балабина «обеими руками». Он не мог оставаться в стороне от борьбы за спасение своих Родины и Отечества и, не колеблясь, возглавил Козакен-Ляйтштелле - Главное Управление казачьих войск в составе германского вермахта (а не войск СС, как часто неправильно пишут!). Кстати, генералу Деникину, спокойно пописывавшему в эмиграции свои вполне политкорректные «Очерки русской смуты», немцы – вопреки лживым утверждениям деникинских апологетов! - никогда не предлагали перейти к ним на службу, зная о его стойком антигерманизме, антимонархизме и либеральном мировоззрении (так что он, даже если бы захотел, попросту не имел возможности «гордо отказаться от предложений немцев стать предателем»). Краснов посвятил себя формированию казачьих соединений для борьбы с давним врагом исторической России и казачества – советской Красной армией. И никто в современном казачьем движения России (кроме жалкой кучки розовато-красных недоумков) не осуждает эту позицию Царского генерала и Донского Атамана П.Н. Краснова в последней в его жизни схватке с мировым коммунизмом (а отнюдь не с Россией). Для этого достаточно ознакомиться с сегодняшними казачьими изданиями – такими, как «Казачий Взгляд», «Казачий Спас», «Станица», «Отечество и Вера» и многие другие.

Именно из-под пера Петра Николаевича вышел текст присяги, которую приносили чины казачьих частей в составе германского вермахта:

«Обещаю и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Евангелием, в том, что буду Вождю Новой Европы и Германского народа Адольфу Гитлеру верно служить и буду бороться с большевизмом. Не щадя своей жизни  до последней капли крови.

В поле и крепостях, в окопах, на воде. На воздухе, на суше, в сражениях, стычках, разъездах, полетах, осадах и штурмах буду оказывать врагу храброе сопротивление и все буду делать, верно служа вместе с Германским воинством защите Новой Европы и родного моего войска от большевицкого рабства и достижению полной победы Германии над большевизмом и его союзниками».

Согласно данным Главного Управления Казачьих Войск, к 1945 году на территории Великогерманского рейха (включая территорию довоенной Австрии) и других стран Европы было дислоцировано около 110 000 казаков. Данную цифру, в частности, приводил соратник П. Н. Краснова, Кубанский Атаман генерал В. Г. Науменко в своем труде «Казаки и Русское освободительное движение». Из этих 110 000 верных сынов Тихого Дона, Кубани, Терека и других Казачьих Войск – «жемчужин в короне Российской Империи» – до 30 000 штыков и сабель числились в составе XV Казачьего Кавалерийского Корпуса под командованием генерала Гельмута фон Паннвица (в самом конце войны чисто формально подчиненного Главному Управлению войск СС под названием XIV, а позднее XV Казачьего Кавалерийского Корпуса СС), 35 000 – в составе Казачьего Стана под командованием Походного атамана Доманова, 2000 сабель – в составе Казачьего резерва генерала А. Г. Шкуро и 1500 штыков и сабель – в 1-м казачьем полку генерала Зборовского, входившего в состав Русского (охранного) Корпуса на Балканах (сражавшегося в основном против коммунистических банд  Иосипа Броз Тито, а на завершающем этапе Второй Гражданской войны – также против Красной армии и болгарских войск, в последний момент повернувших штыки против своих бывших союзников по Антикоминтерновскому пакту). Кроме того, огромное число казаков, включенных в состав отдельных сотен, эскадронов, рот, команд и взводов, мелких групп, а то и выступавших в качестве бойцов-одиночек, сражалось с красными (а во Франции и в Италии – также и с западными „союзниками“, оставившими по себе недобрую память на казачьей земле еще во время Первой Гражданской!) в рядах частей германского вермахта, войск СС и русской Освободительной Армии (РОА). Многие тысячи казаков, не способные более, вследствие ранений, болезней или преклонного возраста, сражаться против красных с оружием в руках на поле боя, крепили оборону Третьего рейха честным трудом в различных германских учреждениях, на фабриках, в строительной „Организации Тодта“ и на сельскрхозяйственных работах и служили в вспомогательной полиции, обеспечивая закон и порядок в тылу. Почти всем этим казакам, за малыми исключениями, если только им не посчастливилось прежде с честью пасть на поле брани или в последнем порыве отчаяния покончить с собой, предстояло оказаться выданными сталинской охранке „благодарными“ западными „союзниками“ на позорную казнь или каторжный труд в ГУЛАГе. Не минула сия горькая чаша и Петра Николаевича Краснова.

Последний, крестный путь Донского Атамана на красный эшафот, вместе с сохранившими ему верность до гробовой доски и до конца восхищавшимися им казаками, через очередное предательство западных «союзников», выдавших его, вместе с другими казачьими генералами и офицерами, в нарушение торжественного обещания, СМЕРШ-у в Лиенце в 1945 году, не может не вызвать уважения к светлой личности генерала Краснова – даже безотносительно оценки правомерности его участия, как русского офицера и патриота, в войне с Советами на стороне гитлеровской Германии.

Старому Царскому генералу суждено было вернуться в Москву, но не победителем «гидры революции», а пленником, дабы принять в ней мученическую смерть и пополнить собой число Новомучеников и Исповедников российских самого трагического века (как хотелось бы надеяться!) российской истории. Промыслительным образом Петр Николаевич сумел абсолютно точно предсказать и описать свою судьбу – вплоть до судебного заседания в красной Москве и вынесения смертного приговора! – в своем, пожалуй, лучшем романе – «Ложь». 16 февраля 1947 года Царский генерал-мученик Петр Николаевич Краснов уже лично дал своему погибшему от тех же рук, что и сам он, Царю-Мученику у Престола Царя Небесного отчет обо всей своей беззаветной борьбе за Веру, Царя и Отечество на этой грешной Земле.

Вместе с ним и другими казачьими атаманами и генералами взошел на эшафот и последний Всеказачий Походный Атаман генерал Гельмут фон Паннвиц, командующий XV Казачьим Кавалерийским Корпусом. Как природный немец и подданный Германского рейха, фон Паннвиц выдаче Советам не подлежал и мог отправиться в британский лагерь для военнопленных. Но он так любил и ценил русского человека, казака, бойца, что, дав ему клятву на верность даже перед лицом смерти, остался ей верен до конца и до дна испил смертную чашу вместе со своими казаками, отказался от права немца покинуть свой пост и своих людей, сохранить если не свободу, то, хотя бы, жизнь - ибо жизнь не имела, в его глазах, никакой ценности, если платой за ее сохранение была бы потеря чести. Он предпочел сохранить честь солдата и свое имя светлым в памяти всех тех, кто пережил катастрофу выдачи казаков Советам из Австрии весной 1945 года, всех, кто сражался с коммунистами под его командованием, предпочел погибнуть, «славное имя предков низким деянием не запятнав»[54].

Нам представляется уместным привести здесь посвященное последнему Всеказачьему Походному Атаману бесхитростное, но преисполненное глубочайшего уважения к самопожертвенному подвигу германского казачьего генерала стихотворение казака И. И. Сагацкого, опубликованное в казачьем журнале «Родимый край» (Париж, № 94, май-июнь 1971 года).

Фон Паннвиц

Ему сказали: «Вы свободны:
Мы уважаем Ваш мундир.
Но казаки нам неугодны,
К несчастью, Вы – их командир…»
Шли поезда…Ему кричали:
«Прощай, наш Батько-генерал!»
И он, как вылитый из стали,
Один их молча пропускал…
Когда ж на смерть и на страданья
Ушел последний эшелон,
К своим врагам без колебанья
Вернулся сам спокойно он.
Сказал им: «Всюду с казаками
Я был, как с братьями, в бою.
Хочу суд над всеми нами,
А не щадить судьбу мою».
И те, кто, видимо, не знали,
В чем смысл и сила слова «Честь»,
Его с презрением предали
На неминуемую смерть.

Трагедия генерала Краснова

Нам также представляется уместным коснуться и другой стороны исторической медали. Итоги деятельности генерала П.Н. Краснова в годы Второй мировой войны (являвшейся для него Второй Гражданской войной) в очередной раз заставляют задуматься о том, что история не знает повторов упущенных один раз исторических шансов. Недаром говорят, что она, история, повторяется дважды – один раз, как трагедия, а другой - в Европе, возможно, как фарс, а у нас в России - еще раз как трагедия. Трагедия генерала Краснова заключалась прежде всего в том, что он не заметил (или не захотел заметить), что, несмотря на наличие многих элементов некоторой схожести с вооруженной борьбой казачества, при участии германской армии, против Советской власти, ситуация лета 1918 года в период 1941-45 годов зеркально переменилась. Если бы летом 1918 года состоялось совместное наступление на красную Москву русских Донской и Добровольческой армий, при активной или даже пассивной поддержке германских войск, это была бы национальная, народная война русского народа с интернациональным, в основном инородческим (на тот момент) сбродом, обманом и насилием захватившим власть в обеих столицах и нескольких центральных губерниях России. Воинская опора тогдашней «Советской власти» летом 1918 года состояла в основном из латышских, мадьярских, китайских и прочих (даже немецких!) «интернационалистов». Летом 1918 года позиция Атамана Краснова – будь она даже в тысячу раз более прогерманской! – с моральной и патриотической стороны являлась полностью оправданной, и с военной точки зрения (как показал весь дальнейший ход первой гражданской войны!) давала русским национальным силам единственный шанс на победу над кровавым Коминтерном.

В то же время, Вторая мировая война, с самого первого дня 22 июня 1941 года (хоти мы этого или не хотим) стала все-таки последней Великой Отечественной войной советского (но, прежде всего – русского) народа. Его консолидации способствовали как генетическая память русского народа – поистине неповторимой уникальной общности, выкованной в горниле непрерывной национальной обороны поколениями Великих Государей Московских, Русских Царей, а впоследствии – Императоров и Самодержцев Всероссийских. Войну выиграли отнюдь не ленинская партия большевиков (почти поголовно поставленная к стенке «за все хорошее» Иосифом Сталиным - еще одним «германским прихвостнем» - во всяком случае, он, не в меньшей степени, чем Ленин с Троцким - в глазах правых, и Скоропадский с Красновым - в глазах левых, мог с полным основанием считаться таковым, по крайней мере, в 1939-41 годах!) и не Коминтерн (распущенный тем же Иосифом Сталиным  в 1943 году); ее выиграла «инерция Российской Империи».

Примерно начиная с 1937 года, историческая память русского народа в СССР, после двадцати лет усердно насаждавшегося насильственного беспамятства, стала постепенно возрождаться – хотя и на некоей новой, «социалистической» основе. Произошло тотальная смена большевицкого партаппарата, сохранившегося еще с ленинских времен и понятно из кого состоявшего (особенно в «высших градусах» красной номенклатуры). «Чистка» Красной Армии коснулась в первую очередь кадров, назначенных еще товарищем Троцким и, по новой логике «построения социализма в одной стране», пришедшей на смену прежнему стремлению «бросить Россию, как охапку дров, в костер Мировой революции», была бы с необходимой неизбежностью проведена все равно – независимо от предлога. В 1937 году впервые на общегосударственном, общесоюзном уровне было отмечено столетие со дня гибели Первого Русского Поэта. По всей стране прошли Пушкинские торжества, и национальная русская классика вновь заняла подобающее ей главенствующее место в школьных программах – вопреки прежним большевицким призывам «сбросить Пушкина с корабля современности»! На экранах стали появляться фильмы вроде «Александра Невского» (как-никак, князь, предок Русских Царей и Православный Святой!) или «Суворов», где с экрана – и это в разгар антирелигиозной пятилетки! – устами царского Генералиссимуса открыто провозглашалось: «Бог – наш генерал!».

В СССР начала издаваться патриотическая литература об Отечественной войне 1812 года и о других периодах Российской Истории (вопреки прежнему большевицкому лозунгу «Все мы – родом из Октября!»). Пусть в чудовищно усеченном, заидеологизированном и неуклюже приспособленном к «строительству социализма в отдельно взятой стране» виде, но восстанавливалась насильственно разорванная в роковом 1917 году связь времен.

Разумеется, невероятная жестокость Советской власти с 1917 по 1941 год прошлась стальным катком по стольким людям и сломала столько судеб, столько сердец горело неумолимой жажды мести «комиссарам» - в их ленинском, троцкистском, сталинском и ином обличье, что число русских солдат в красноармейской форме, добровольно сдавшихся в плен и перешедших на сторону германских войск, а также добровольцев, неустанно пополнявших «восточные части» вермахта на оккупированных территориях, превышало все мыслимые и немыслимые цифры и проценты, которые когда-либо знала Российская Империя. Не менее двух миллионов русских людей и представителей других наций и народностей, населяющих гигантские евразийские пространства Российской Империи (а на тот момент – Советского Союза), с оружием в руках сражались против Советского правительства. Но все они составили лишь небольшую часть вовлеченного в войну населения воюющей Державы – бывшей Российской Империи и тогдашнего Советского Союза.

Аман

Читая о жестокой казни генерала П. Н. Краснова советскими палачами, поневоле задумываешься о том, почему его именно повесили, а не, скажем, отправили в мир иной девятью граммов свинца в затылок из чекистского нагана, как это было принято при ликвидации «врагов народа» и «предателей Родины» в сталинских застенках. И тогда приходят на ум следующие слова из Священного Писания:

Вот, я дом Амана отдал Есфири, и его самого повесили на дереве за то, что он налагал руку свою на Иудеев.

 Есф., 8, 7.

И невольно вспоминается судьба одного из современников Петра Николаевича, во многом аналогичная судьбе Донского Атамана. Этого современника никак нельзя было назвать «фигурой умолчания». О нем все что-нибудь когда нибудь да слышали. Всякому человеку, интересующемуся историей Третьего рейха и вообще историей национал-социализма в частности, известно, что был среди сподвижников бесноватого фюрера Адольфа Гитлера такой человек - Юлиус Штрайхер - «патологический антисемит», «бульварный журналист» и одновременно «чудовищный развратник» и «любитель самой грязной порнографии», казненный в 1946 году в Нюрнберге по приговору Международного военного трибунала за «заговор с целью захвата Европы и мира» и за «преступления против человечества». Но этим знания по теме «Штрайхер» у большинства, как правило, и ограничиваются. И это в то время, как о других «столпах» Третьего рейха - Гитлере, Геринге, Геббельсе, Гиммлере, Бормане, Гейдрихе, Мюллере, Гессе и прочих написано множество книг! Попробуем же, с Божьей помощью, без гнева и пристрастия восполнить этот досадный пробел, поскольку судьба Штрайхера не только  во многом повторяет, но и во многом объясняет судьбу нашего главного героя.

Юлиус Штрайхер появился на свет 12 февраля 1885 года в семье учителя сельской школы во франконской деревушке Фляйнгаузен, близ старинного германского города Аугсбурга. С началом Великой войны в 1914 году он ушел добровольцем на фронт, был награжден за храбрость Железными Крестами II и I степеней, всеми тремя степенями баварской медали «За отвагу» и рядом других боевых наград Германской империи и Баварского королевства.

Вернувшись с войны, Штрайхер в 1919 году стал одним из основателей антисемитской народнической «Германской социальной партии»[55], влившейся под его руководством в 1921 году в состав Национал-социалистической германской рабочей партии (НСДАП)[56]. Присоединившись к Адольфу Гитлеру и фельдмаршалу Эриху Людендорфу в дни мюнхенского «пивного» путча 8-9 ноября 1923 года, направленного против баварских сепаратистов и правительства «ноябрьских преступников» Веймарской республики, он был осужден вместе с ними и другими участвовавшими в путче национал-социалистами и приговорен к заключению в тюрьме Ландсберг. После выхода на свободу Штрайхеру было запрещено заниматься преподаванием в учебных заведениях (в Германии еще и по сей день действует это суровое наказание за политические преступления, целенаправленно лишающее провинившегося возможности заработать себе на жизнь, именуемое по-немецки «беруфсфербот»[57], то есть «запрет на работу по профессии»). В период запрета НСДАП Юлиус Штрайхер руководил пришедшей этой партии на смену в качестве правопреемницы организацией «Великогерманское Народное сообщество» (по-немецки: «Гроссдойче Фольксгемайншафт»[58]). В качестве делегата от этой организации Штрайхер был в 1924 году избран в баварский ландтаг (земельный парламент), депутатом которого неизменно избирался до 1932 года, что говорит о его большой популярности среди избирателей. Параллельно с этим Штрайхер, после выхода из заключения Адольфа Гитлера, успешно делал партийную карьеру в воссозданной последним НСДАП. В 1928 году он стал гауляйтером (национал-социалистическим секретарем обкома) Франконии, получив именно на этом партийном посту свое знаменитое прозвище «вождя франков» («франкенфюрера»)[59], расценивавшееся самим Штрайхером как весьма лестное для него и ставившее бывшего скромного учителя-фронтовика в один ряд с легендарными франкскими королями героического периода поздней Античности и Средневековья –Арбогастом, Хлодвигом, Карлом Мартеллом и Карлом Великим.. В 1933 году Юлиус Штрайхер был избран депутатом общегерманского парламента - рейхстага  (сохранив депутатский мандат до 1945 года) и в том же 1933 году назначен руководителем «Центрального комитета по борьбе с еврейской травлей и бойкотом» Германии[60], организовавшим, в частности, бойкот еврейских магазинов в Германии 1 апреля 1933 года. Кроме того, он принимал участие в выработке известных Нюрнбергских расовых законов, принятых в 1935 году.

С начала 20-х годов Юлиус Штрайхер посвятил себя серьезному изучению Священного Писания (в первую очередь - Ветхого Завета), а также Талмуда. В результате своих исследований он пришел к заключению, что «до тех пор, пока иудеи будут объявлять и считать себя «избранным народом», у них всегда будут возникать проблемы во взаимоотношениях с народами тех стран, в которых они проживают». Особенно запомнились впечатлительному и воспитанному в строгих правилах христианской веры Штрайхеру содержащиеся в Талмуде, мягко говоря, нелицеприятные упоминания об Иисусе Христе («Иешу Га-Ноцри») и обо всех, кто верует в Христа («ноцрим», «миним» или «акумах»). Многие из этих нелицеприятных упоминаний он даже заучил наизусть и часто цитировал, причем не всегда в подходящих обстановке и окружении. Все это, естественно, не могло не наложить определенного отпечатка на мировоззрение Юлиуса Штрайхера. Так, например, он пришел к твердому убеждению, что в 1917 году власть в России захватили «иудеи-большевики», что именно они убили русского Царя и Царскую семью и начали править Россией посредством жесточайшего террора. По глубокому убеждению Штрайхера, ему удалось распознать и правильно определить методы подрывной работы «иудейского Советского правительства» (нем.: «juedische Raeteregierung»), как он его именовал, Баварии во главе с Куртом Айзнером (Космановским), а затем – Ландауэром, Левиным, Аксельродом и Евгением (Ойгеном) Левине, засланными в Баварию в качестве агентов Коминтерна из красной Москвы, правительства, захватившего власть в конце 1918, ввергнувшего весь юг Германии в кровавый хаос гражданской войны и свергнутого штыками бойцов немецких белых добровольческих корпусов («фрайкоров») 1 мая 1919 года. В результате наблюдений за происходящим в других странах Европы у Штрайхера также сложилось убеждение, что и там «иудеи-большевики» силой устанавливают авторитарные режимы (например, режим Белы Куна в Венгрии и т.п.). В конце концов, Штрайхер пришел к общему выводу, что иудеи повсеместно стремятся к одной общей цели - установлению полного, безраздельного и окончательного господства «избранного иудейского народа» над всеми другими народами, исподволь и неуклонно навязывая последним свою волю путем постепенной кажущейся «ассимиляции» иудеев, проповеди «многорасовости» и «мультикультурности». Придя к этому выводу, Штрайхер не замедлил принять самое активное участие в антииудейской кампании со страниц своих газет, окрещенных политическими противниками национал-социализма «погромными листками». Два основанные им периодические издания пользовались, может быть не слишком значительной, но все же популярностью. Они представляли собой малоформатные газеты с весьма сжатым текстом. Проведя тщательный анализ опыта, накопленного в результате публикации этих малотиражных  изданий, Юлиус Штрайхер с начала 1923 года приступил к изданию неофициального, также малоформатного, но уже многотиражного еженедельника «Дер Штюрмер»[61] («Штурмовик»), который политические противника Штрайхера стали честить уже не просто «погромным», но вдобавок и «порнографическим листком». Его еженедельник нередко являлся источником немалых огорчений не только для шефа пропаганды доктора Йозефа Геббельса, но и для самого Гитлера, поскольку «Штюрмер», издававшийся не НСДАП, в качестве официального партийного органа печати, а лично Штрайхером, был в буквальном смысле слова неподконтролен национал-социалистической партии. Тем не менее, в период с 8 по 18 августа 1934 года, «Дер Штюрмер» был запрещен за публикацию статьи о главе правительства Чехословацкой республики, расцененной как «откровенно клеветнический пасквиль» (но в то же время другое издание Штрайхера - ежедневная, хотя и ограниченная региональными рамками Франконии, газета «Френкише Тагесцайтунг»[62], продолжало беспрепятственно публиковаться). Вообще же в основе публикаций в «Штюрмере», по глубочайшему убеждению противников Штрайхера, лежал «беззастенчивый и патологический антисемитизм», причем общий собирательный портрет «иудея», представавшего со страниц еженедельника перед аудиторией, «щедро приправлялся такими кровавыми наветами, как обвинение иудеев в ритуальных убийствах христианских младенцев», утверждениями о подчинении  всемирного масонства «невидимому высшему руководству», состоящему также из иудеев, и т.п. Так, например, в «Штюрмере» изображались иудеи, собирающие в чашу кровь из перерезанных младенческих горл, а под этим страшным рисунком помещалась рифмованная подпись следующего содержания:

Durch die Jahrhunderte vergoss der Jud’,
Geheimem Ritus folgend, Menschenblut.
Der Teufel sitzt der Menschheit tief im Nacken -
Es liegt an euch, die Satansbrut zu packen!

(что, в переводе с немецкого языка на русский, означало: Столетиями иудей, следуя тайному ритуалу, проливал человеческую кровь. Дьявол прочно уселся на шее человечества. Будет ли это сатанинское отродье схвачено, зависит от вас!).

Вот за эту-то свою агитационную деятельность, направленную на создание вокруг иудеев атмосферы всеобщей ненависти - при этом больше на словах, чем на деле - Штрайхер и был после окончания Европейской Гражданской войны заключен западными «союзниками» сначала в тюрьму, а затем и в лагерь Мондорф. Впрочем, Штрайхер пострадал еще при Гитлере, задолго до своего заключения в лагерь. Даже заклятый враг Штрайхера - Бенно Мартин, высший руководитель СС и полиции Нюрнберга - вынужден был признать в ходе проведенного следственными органами союзников дознания, что Штрайхер выступал против «Имперской хрустальной ночи» 9 ноября[63] 1938 года, когда по всему Третьему рейху, в ответ на убийство польским эмигрантом-евреем Гершлем Грюншпаном  германского дипломата Эрнста фом (именно фом, а не «фон», как часто ошибочно пишут!) Рата, прокатилась волна погромов, арестов и конфискаций иудейской собственности. Свое отрицательное отношение к «Хрустальной ночи» Юлиус Штрайхер обосновывал своим глубоким убеждением в том, что в долгосрочной перспективе допущенные в Германии беззакония и произвол пойдут на пользу тем же иудеям. Тем не менее, следователи нашли в его деле «зацепку» - Штрайхер не высказал никаких возражений против последовавшего вслед за событиями «Хрустальной ночи» сноса главной синагоги Нюрнберга, обосновав ее снос с чисто градостроительной точки зрения, а именно - указав на то, что восточный стиль архитектуры синагоги не гармонирует с общим готически-средневековым архитектурным обликом древнего имперского города Нюрнберга; религиозное же значение синагог как мест отправления культа и посещения верующими для молитвы Штрайхер всегда упорно отрицал, считая их, на основании знаний, почерпнутых им, как он сам утверждал, из Талмуда, исключительно местами заключения коммерческих сделок между иудейскими «жуликами, пройдохами и интриганами»

В результате Юлиус Штрайхер очень скоро превратился во «врага №1» всего организованного «международного иудейского сообщества» (по его же собственному выражению). Один из сотрудников издательства Штрайхера даже собрал целую коллекцию нападок на «франкенфюрера», публиковавшихся в международной прессе, и даже собирался издать эти тысячи гневных филиппик в виде отдельной антологии под ироничным названием «Штрайхер, кровавый деспот из Франконии», однако претворению этого замысла в жизнь помешало начало Второй мировой войны.

Между тем, заветной мечтой Штрайхера, по его же собственным словам, было вовсе не поголовное истребление всего еврейского населения Германии. Он хотел лишь дожить до того дня, когда все иудеи будут, в конце концов, изгнаны за пределы дорогого ему Фатерланда. Он утверждал, что даже многие из аккредитованных в Германии зарубежных дипломатов мысленно аплодируют его активной антисемитской деятельности. К числу этих симпатизирующих ему предмтавителей диплоиатического корпуса Юлиус Штрайхер относил, в частности, посла Французской республики в Третьем рейхе Андре Франсуа-Понсе, с которым он лично познакомился на партийных съездах НСДАП в Нюрнберге и с тех пор не раз встречался как в официальной, так и в неофициальной обстановке. Когда другой его добрый знакомый, заклятый враг сионизма и воссоздания иудейского государства в Святой Земле - Великий муфтий Иерусалимский Али Амин аль-Хуссейни - со всей мусульманской прямотой заявил Штрайхеру в откровенном разговоре о том, что вопрос о переселении иудеев из Германии в Палестину, с его точки зрения, не подлежит даже обсуждению, Штрайхер (подобно самому Гитлеру) склонился в пользу так называемого «мадагаскарского плана» (согласно которому евреев надлежало переселить на остров Мадагаскар) как единственного действительно реального и окончательного решения «еврейского вопроса».

Впрочем, к описываемому времени его мнение перестало иметь какой-либо вес в Третьем рейхе, поскольку Штрайхер, как уже упоминалось выше, впал в немилость у высшего руководства национал-социалистической Германии из-за того, что позволил себе в «недопустимых выражениях» высказаться против «аризации» (экспроприации еврейской собственности в пользу арийского капитала) в той форме, в которой она проводилась в Германии после «Хрустальной ночи»  1938 года. Между тем, главным сторонником как раз такой формы «аризации» был не кто иной, как Герман Геринг. Именно это, а вовсе не «порнографический характер» юдофобских публикаций в «Штюрмере» послужило истинной причиной его опалы. 13 февраля 1940 года Верховный партийный суд НСДАП во главе с Высшим партийным судьей обергруппенфюрером СА Вальтером Бухом признал Юлиуса Штрайхера более «не пригодным к руководству людьми» и освободил его ото всех занимаемых партийных должностей. Тем не менее, Гитлер дозволил Штрайхеру по-прежнему издавать журнал «Дер Штюрмер» и сохранил за ним звание гауляйтера (как почетный титул). Впавший в немилость у «властей предержащих» (чем он был обязан, в первую очередь, Герману Герингу) Штрайхер удалился на свою ферму Плайкерсгоф, расположенную в его родной Франконии. На клочке земли, купленной на собственные деньги, Штрайхер построил там ферму с коровником (по-немецки «бауэрнгоф», то есть, собственно говоря, «крестьянский двор» - аналог древнегерманского «гарда» или «горда» - ср. слав.: «град», «город», «огород»), где и прожил всю войну, не поддерживая никаких контактов с какими бы то ни было властными структурами национал-социалистического режима. Между тем, Юлиуса Штрайхер на протяжении долгих лет был единственным близким другом фюрера и рейхсканцлера Адольфа Гитлера, которому тот позволял обращаться к себе на «ты» (после расстрела эсэсовцами также пользовавшегося этой привилегией начальника штаба штурмовых отрядов (СА) НСДАП капитана Эрнста Рема в «ночь длинных ножей» в 1934 году). Но поведение фюрера в этой истории ужаснуло и оттолкнуло Штрайхера. Гитлер заявил, что «если в ходе разбирательства кто-нибудь (то есть, возможно, и Штрайхер - В.А.) окажется уличенным во лжи, он будет расстрелян». До расстрелов на этот раз дело не дошло, но из всего случившегося Штрайхер сделал для себя очередной неутешительный вывод - в критических обстоятельствах фюрер вполне способен проявить не просто необходимую твердость, но и «слепую и бесчеловечную жестокость».

И вот настал тот день, когда бывший гауляйтер Франконии, владелец и издатель еженедельника «Дер Штюрмер» Юлиус Штрайхер был арестован офицером американских оккупационных войск, майором Генри Блиттом, прибывшим за ним «по наводке» 22 мая 1945 года в крестьянский дом в Вайдбруке (Тироль), где «франкенфюрер» проживал в уединении под чужим именем, совсем по-мужицки отпустив себе бороду. Когда ему было приказано назвать свое подлинное имя, бывшему гауляйтеру не оставалось ничего другого, как признаться: «Юлиус Штрайхер». Произведя арест, майор Блитт препроводил его в тюрьму Зальцбурга, где арестованного сразу же заковали в наручники, которые ни разу не снимали с него в течение последующих пяти дней.

23 мая Штрайхера, все еще закованного в наручники и одетого только в нижнюю рубашку и кальсоны, перевезли в тюрьму баварского города Фрейзинг, где он был заключен в карцер. В карцере не имелось не только окон, но и кровати и даже стула, так что спать заключенному приходилось на холодном каменном полу. Несколько дней спустя, после перевода в тюрьму города Висбадена, где условия содержания были несколько приличнее, заключенный Штрайхер записал в своем тюремном дневнике, что  во фрейзингской тюрьме американцы два-три раза в день ставили его «к стенке» с поднятыми над головой руками, скованными наручниками, после чего негр-рядовой, а чаще - белый офицер военной полиции США хлестал заключенного кожаной плетью по половым органам. Как только Штрайхер пытался опустить руки, чтобы прикрыть гениталии от ударов плети, ему немедленно наносился удар прямо в пах ногой, обутой в тяжелый армейский ботинок. В результате не только гениталии, но и вся промежность заключенного Штрайхера постоянно пребывали в страшно распухшем состоянии.

После очередного избиения белый офицер военной полиции удалялся, после чего наступал черед рядового состава доблестной армии США. Рядовые (обычно негры) в течение дня неоднократно заставляли заключенного Штрайхера открывать рот, чтобы плюнуть ему туда. Если заключенный отказывался открыть рот, американцы насильно разжимали ему челюсти деревянной палкой, и все-таки плевали Штрайхеру в рот. Кроме того, тюремщики заставляли заключенного гауляйтера пить из «параши». Если он отказывался пить из «параши», его избивали кожаной плетью. Заходя в камеру Штрайхера, белый офицер военной полиции США непременно выдергивал ему несколько волосков с груди или из бровей (Штрайхер был совершенно лыс, и потому с головы ему выдергивать было просто нечего - к величайшей досаде заокеанского «солдата свободы»). Питаться узника заставляли исключительно протухшими объедками и картофельной шелухой. Когда же Штрайхер однажды дерзнул отказаться употребить в пищу какие-то совершенно сгнившие помои, принесенные ему «на обед», чернокожие тюремщики повалили заключенного на пол и заставили лизать свои армейские ботинки.

Наконец, 26 мая ему приказали готовиться к поездке в Висбаден. За пару часов до отъезда негр-рядовой, самодовольно ухмыляясь, сказал узнику на смеси английского языка с немецким: «Ну, теперь-то они тебя убьют!» и сделал при этом недвусмысленный жест, проведя ребром ладони по горлу, чтобы у заключенного не оставалось ни малейших сомнений в том, что его ждет. Вслед за тем чернокожий солдат отвел Штрайхера в уборную, выбросил сорванное с него грязное тряпье в выгребную яму и велел ему переодеться в несколько более приличное «шмотье». Однако приказать Штрайхеру переодеться тюремщику было проще, чем заключенному выполнить приказание - ведь наручники с бывшего гауляйтера так и не сняли. Пришлось ему одеваться в наручниках, что оказалось весьма непросто. Наручники с него сняли лишь после того, как доставили в Висбаден. В висбаденской тюрьме Штрайхеру впервые с момент ареста начали оказывать медицинскую помощь.

Тем временем сын Роберта Г. Джексона, главного американского судьи на предстоящем Нюрнбергском процессе и, между прочим, видного масона[64], Билл Джексон, получив сведения о том, что Гитлер, якобы, скрывается в пещере неподалеку от фермы Юлиуса Штрайхера, отправился в район Плайкерсгофа на поимку фюрера, однако вернулся (по воспоминаниям его отца) «без Гитлера, но с кое-какими трофеями (курсив здесь и далее наш - В.А.) из дома Штрайхера». Юлиус Штрайхер, сидевший к тому времени уже за решеткой, естественно, не имел никакой возможности воспрепятствовать расхищению своего имущества «на сувениры».

Между тем военно-судебные власти стран антигитлеровской коалиции приняли решение включить имя Штрайхера в список главных военных преступников, судьбу которых предстояло решить Международному трибуналу держав-победительниц в Нюрнберге. Будущих подсудимых доставляли со всей Германии в «лагерь для военнопленных» Мондорф (в действительности этот «лагерь» представлял собой наскоро переоборудованную под тюрьму гостиницу «Гранд-отель» в люксембургском городке Бад-Мондорф). Оказавшись в Мондорфе, Штрайхер был приятно удивлен тому, что в «лагере» с ним и другими узниками, как ему показалось, обращались лучше, чем в висбаденской тюрьме. Однако другие заключенные поспешили разуверить его в этом, недвусмысленно разъяснив бывшему гауляйтеру Франконии, что тому не следует обольщаться - в действительности мондорфский «лагерный» персонал скрывал за маской внешней корректности ту же самую ненависть. В Мондорфе Штрайхер вновь встретился бывшим рейхсмаршалом Германом Герингом, своим давним товарищем по партии и в то же время виновником своей опалы (впоследствии тюремщики, отделив Геринга и Штрайхера от массы остальных заключенных, посадили их на время приема пищи за отдельным столом, из-за которого оба «главных заговорщика» не могли переговариваться с другими). Перед лицом общего несчастья «франкенфюрер», судя по всему, по-христиански забыл рейхсмаршалу все былые обиды (что, между прочим, характеризует его, как человека не злопамятного и великодушного). Согласно записям в дневнике Юлиуса Штрайхера, с которым тот не расставался до самой смерти, Герман Геринг выразил уверенность, что союзники по антигитлеровской коалиции не смогут возложить на него вину за участие в войне, которой он никогда не хотел, но в которой он был обязан выполнять свой долг, как и всякий солдат. На это Штрайхер ответил ему: «Можно не сомневаться, что евреи сделают все от них зависящее, чтобы увидеть нас повешенными».

Невзирая на эту перспективу, заключенный Штрайхер, положившись во всем на Бога, писал в «лагере» Мондорф акварели и составлял свое политическое завещание. С этой целью он специально еще раз перечитал Священное Писание, сделав из него соответствующие выписки. Некоторые из товарищей «франкенфюрера» по несчастью отметили в «лагерных» дневниках свое неподдельное восхищение поведением Штрайхера, упорно не желавшего сгибаться под бременем столь драматических для заключенных обстоятельств. Когда их перевозили на грузовиках из «лагеря» Мондорф через всю южную Германию в Нюрнбергскую тюрьму, последний правитель Третьего рейха, гросс-адмирал Карл Денниц, сказал Штрайхеру: «За Вашу судьбу я спокоен. Меня волнует другое - как смогут пройти через все это все остальные!».

Особенно удручало по-прежнему одержимого «еврейской темой» бывшего гауляйтера Франконии непропорционально большое, по его мнению, число иудеев среди тех, кто допрашивал заключенных. Впрочем, он подходил к этому вопросу достаточно дифференцированно, стараясь избегать огульных подозрений, и потому в его дневнике сохранились записи следующего содержания:

«Среди англичан нет ни одного иудея. У американцев же  сплошь одни иудеи…и только один у русских». Бывшим гауляйтером присутствие иудеев среди дознавателей воспринималось как настоящее бедствие. Вездесущие иудеи чудились ему буквально повсюду. Штрайхеру казалось, что они буквально заполонили собой и здание суда, и здание тюрьмы, о чем свидетельствуют его дневниковые записи:

«Два раза в день по коридору проходит женщина в мундире лейтенанта (иудейка) и с довольной ухмылкой заглядывает в дверной глазок моей камеры, как бы говоря: «Здесь он, здесь… Уж теперь-то он никуда от нас  не денется!». Переводчик в пенсне - иудей, профессор Колумбийского университета. Он часто бывает в моей камере и думает, что я не догадался, что он иудей». Русские же, напротив, производили на Штрайхера очень сильное впечатление: «От них исходит какая-то чудовищная энергия. Захват ими всей Европы для русских - лишь вопрос времени».

 Когда к допросам Штрайхера приступила советская следственная комиссия, одним из первых вопросов советских следователей было, действительно ли Штрайхеру было в свое время запрещено заниматься преподавательской деятельностью в школах из-за того, что он был уличен в сексуальных домогательствах к своим ученикам (а по некоторым слухам - даже в «совращении несовершеннолетних»).

- «Кто вам сказал такое?» - поинтересовался Штрайхер, оскорбленный до глубины души.

- «Об этом писали в газетах».

- «Ах, вот оно что…- протянул Штрайхер, как показалось следователям, даже с некоторым разочарованием в голосе. - Ну, если вы верите всему, что пишут в этих помойных иудейских газетенках…».

Поразмыслив некоторое время, он порекомендовал советской следственной комиссии - на тот случай, если ее, конечно, интересует нечто более основательное! - ознакомиться с официальным заключением Мюнхенского Верховного дисциплинарного суда, согласно которому Юлиус Штрайхер был лишен права преподавания вовсе не за сексуальные домогательства, а за участие в путче Гитлера-Людендорфа 8-9 ноября 1923 года. Возникла пауза, после чего советские дознаватели, первыми нарушив молчание, объявили: «На сегодня это все».

В тот день Штрайхер записал в своем тюремном дневнике: «Они хотели объявить меня сексуальным преступником. В глазах публики это должно было выглядеть несомненным очком в их пользу в игре против меня как одного из Главных Военных Преступников».

От зоркого взгляда Штрайхера не ускользнуло, что ведший на этот раз допрос «русский» дознаватель выглядел «чертовски по-еврейски» («фердаммт юдиш»)[65].

Для союзников по антигитлеровской коалиции имело значение, прежде всего, то, что Штрайхер являлся в их глазах «профессиональным антисемитом», но они старались в своих гневных филиппиках уделять не меньшее значение его репутации «любителя порнографии». Так, присутствовавшая на Нюрнбергском процессе английская писательница Ребекка Уэст не нашла для бывшего гауляйтера Франконии иных слов, кроме «грязного развратного старикашки, из тех, кого следует опасаться в малолюдных парковых аллеях» (остается только догадываться о том, какой опыт общения имелся у нее с подсудимым или ему подобными). Впрочем, этот ярлык был навешен на Штрайхера еще задолго до Нюрнбергского процесса, и, казалось бы, не составляло большого труда подвести его под виселицу, но…оставалось по-прежнему неясным, в каких именно конкретных преступлениях требовалось признать его виновным для вынесения смертного приговора? Именно с выработкой конкретной формулировки обвинения против подсудимого Штрайхера у обвинителей возникали большие затруднения. Ведь он сам никого своими руками не убил (по крайней мере, после окончания Первой мировой войны в 1918 году), не подписал ни одного смертного приговора, не участвовал ни в пресловутой конференции в Ваннзее по «окончательному решению еврейского вопроса», ни в депортации иудеев на Восток…

24 октября 1945 года в тюремной камере покончил с собой один из главных обвиняемых - бывший глава «Дойче Арбайтсфронт», то есть «Германского Рабочего Фронта» (Центрального Совета профессиональных союзов Третьего рейха) доктор Роберт Лей. По официальной версии, вождь немецких профсоюзов удавился, забив себе рот лоскутками материи, вырванными из тюремной одежды, и туго обвязав себе вокруг шеи смоченное в воде и выжатое полотенце, которое, по мере высыхания, все туже сжимало ему горло, пока Лей не скончался в результате асфиксии. По некоторым данным, идею удавиться якобы вынашивал и Юлиус Штрайхер, решившийся, однако, по трезвом размышлении, не «дезертировать с поля боя», а все же досмотреть эту «последнюю битву с врагами Рейха» до самого конца, чего бы это ему ни стоило. Во всяком случае, он отметил в своем дневнике: «Полагаю, Лей удавился потому, что мы не получаем с воли ничего, даже нательных рубашек. Я и сейчас пишу эти строки на «столе», представляющем собой простую картонную коробку (по-немецки: «паппкартон»- В.А.) с парой подложенных под нее деревяшек». Кроме того, Штрайхеру приходилось чистить зубы и умываться с использованием воды из унитаза. Это было, конечно, несколько приятнее, чем пить из «параши», но, тем не менее, также было направлено на то, чтобы сломить его волю. Что и говорить, у американцев Штрайхер явно не пользовался симпатией.

Несмотря на тяжелые физические и психологические условия заключения, бывший гауляйтер Франконии по-прежнему живо реагировал на все происходящее, занося в свой дневник соответствуюшие записи. Об этом свидетельствует следующий эпизод. Перед судом в качестве одного из главных военных преступников должен был предстать семидесятипятилетний германский промышленник Густав Крупп фон Болен унд Гальбах. Когда же экспертная врачебная комиссия держав-победительниц убедилась в невозможности выполнения этого намерения по состоянию здоровья Круппа-старшего, было предложено заменить его в качестве подсудимого собственным сыном - Альфредом. Между прочим, это предложение, в случае его осуществления на практике, подпадало под одну из статей обвинения, выдвинутого юстицией стран-победительниц против поверженного национал-социалистического режима, и осуждавшего гитлеровскую практику «зиппенгафт»[66], то есть, привлечения к судебной ответственности, в случае невозможности самого преступника предстать перед судом, его родственников. Но, как говаривал «великий гуманист» товарищ Сталин, «сын за отца не отвечает»[67], и потому, по настоянию, прежде всего, английских обвинителей Шоукросса и Лоуренса, предложение заменить Альфредом Круппом на скамье подсудимых собственного отца было отклонено. Интересно, что Юлиус Штрайхер, отдавая дань справедливости, отреагировал на это следующей записью в своем дневнике: «Англичане добились признания своей позиции касательно того, что, несмотря на возможность замены на военных трибуналах одного подсудимого военнослужащего унтер-офицерского состава другим, делать этого все же нельзя в том случае, если на скамью подсудимых вместо одного обвиняемого, который либо не способен отвечать на обвинение по состоянию здоровья, либо вообще уже мертв, предлагается усадить, в качестве ответственного за него преемника, его сына. Этот эпизод показывает, что английским судьям присуще, по крайней мере, похвальное стремление к тому, чтобы не жертвовать всеми своими моральными устоями ради ускорения начинающих разворачиваться событий».

И вот Нюрнбергский процесс начался. В свой первый день в суде Юлиус Штрайхер видел и воспринимал все происходящее совершенно отличным от своих товарищей по заключению образом. Для него это было последней возможностью «скрестить мечи с иудеями». Он сосредоточенно и по мнению наблюдателей, даже «одержимо» вглядывался в лица всех членов трибунала, чтобы позднее записать в своем дневнике: «Один из двух французов - стопроцентный иудей. Всякий раз, когда я смотрю на него, ему сразу становится от этого как-то не по себе, он начинает энергично вертеть в разные стороны своей черноволосой головой и нарочито озабоченно кривить свою рожу, обтянутую кожей нездорового, желтого цвета». Подобно Герману Герингу, Штрайхер не питал ни малейших иллюзий по поводу исхода процесса лично для себя, считая смертный при говор себе заранее предрешенным. Об этом свидетельствует, в частности, следующая дневниковая запись Штрайхера, сделанная в день открытия процесса: «Для тех, кто еще не совсем ослеп, не может быть ни малейшего сомнения в том, что в зале суда гораздо больше иудеев и полу-иудеев, чем неиудеев. Три четверти всех журналистов, почти все переводчики, стенографисты - как мужчины, так и женщины - а также все остальные помощники - бесспорно, иудейского происхождения. Как презрительно и самодовольно ухмыляются они, глядя на нас, ведь мы - обвиняемые и сидим на скамье подсудимых… На их лицах так и читается глумливая фраза: Ну, теперь-то вся их шайка, и даже Штрайхер, у нас в руках! Боже всемогущий! Хвала Иегове и хвала Аврааму, отцу рода нашего!».

Интересно, что сильное впечатление во время процесса на Штрайхера вновь произвели «русские» (советские представители, восседавшие  судейских креслах). Как «франкенфюрер» не преминул отметить в своем дневнике, «эти двое русских были в полной парадной форме, находя ее наиболее приличествующей для военного трибунала»; они имели безупречную офицерскую выправку, что особенно радовало глаз в сочетании с их мундирами, сшитыми по подобию военной формы, принятой в дореволюционной царской армии. По истечении нескольких дней Штрайхер заметил, что все более благоприятное впечатление на него производят также оба английских судьи - люди высокого роста, крупного телосложения, нордического типа, с аристократическими манерами. Один из них (Лоуренс), как сразу абсолютно точно определил Штрайхер, был лордом, другой же - сэр Норман Биркетт - «обладал крупным массивным черепом и взглядом, идущим, казалось, из самых глубин его души и пронизывающим все насквозь». По мнению Штрайхера, «он гораздо лучше смотрелся бы не на судебной, а на церковной кафедре в роли проповедника».

Пытаясь воспользоваться широко распространенными среди противников Штрайхера представлениями о нем, как о «психопате» и «патологическом типе», адвокат бывшего издателя «Штюрмера» (назначенный его защитником против собственной воли и носивший - по иронии судьбы! - фамилию Маркс), ходатайствовал перед трибуналом о проверке психической вменяемости своего подзащитного. Однако медицинские эксперты обвиняющей стороны признали бывшего гауляйтера «достаточно нормальным для того, чтобы отвечать перед судом за свои преступления».

Дни шли за днями, а Штрайхер все забавлял себя тем, что старался выявить очередного иудея в море лиц, представавших его взору в зале судебных заседаний, стремясь определить, «кто именно из них - ублюдок с иудейской кровью в жилах или кто из них женат на иудейке». Особенно поражало бывшего гауляйтера «чудовищное безобразие» появлявшихся в зале суда американок - со своего места на скамье подсудимых он мог прекрасно разглядеть всех стенографисток и машинисток-секретарш, сидевших прямо перед судьями и с отсутствующим выражением лиц двигавших челюстями, жуя резинку, в то время как их карандаши с непостижимой скоростью порхали над блокнотами, а пальцы строчили по клавишам крохотных пишущих машинок с особым стенографическим шрифтом. «Франкенфюрер» не преминул язвительно отметить в своем дневнике, что «у особей женского пола американской разновидности способность к высокой производительности труда неразрывно сочетается с ужасающим физическим уродством».

«Обвиняемые выглядели усталыми и нервными» - передразнил Штрайхер в одной из последующих дневниковых записей вызвавшую его особое раздражение фразу из какой-то газетной статьи.- Пусть кто-нибудь из этих господ газетчиков посидит месяца три в тюремной камере, куда почти не проникает дневной свет, да попишет вечером при тускло мерцающей лампочке ту пару часов, на которые ему только и будут выдавать ручку или карандаш надзиратели, выводящие его на прогулку в тюремный двор на пятнадцать, от силы - на двадцать минут в день, и не дающие ему после этого спать, то и дело заглядывая в его камеру по ночам, - тогда и он, наверное, тоже будет выглядеть несколько «усталым и нервным» на судебных заседаниях!».

По действовавшим в описываемое время нормам общего права Юлиус Штрайхер подпадал под категорию обвиняемых, которым, по совокупности совершенных ими преступлений, в лучшем случае грозил незначительный срок тюремного заключения. Столь строгое следование этим нормам предписывалось новым Лондонским статутом, призванным  продемонстрировать, таким образом, свою силу и действенность. Тем не менее, судья Джексон был твердо уверен в том, что ни один из обвиняемых не избежит сурового приговора. Впрочем, он не преминул подчеркнуть в своей вступительной речи, что «даже если кто-либо из обвиняемых и будет оправдан этим трибуналом, его необходимо будет передать для дополнительных судебных разбирательств «нашим континентальным союзникам».

Тем временем доктор Маркс, назначенный - против своей воли! - защитником Штрайхера, оказался объектом злобных нападок со стороны газетчиков. Его адвокатская контора регулярно подвергалась обыскам, а сам он постоянно пребывал под «дамокловым мечом» внезапного ареста без предъявления обвинения и тюремного заключения на неопределенный срок. Из соображений собственной безопасности доктору Марксу приходилось даже - насколько это можно было делать адвокату, не нарушая правил приличия! - всячески отмежевываться от своего подзащитного, доставлявшего ему одни беспокойства. Опасения адвоката вовсе не были лишены оснований - один из защитников другого подсудимого, бывшего имперского министра и протектора Богемии и Моравии Константина барона фон Нойрата, был именно подобным образом подвергнут аресту среди бела дня и  тюремному заключению в течение шести недель без предъявления какого-либо обвинения. К тому же адвокатам защиты не было дозволено подвергать сомнению юрисдикцию трибунала или непредвзятость судей. Штрайхер прокомментировал это следующей дневниковой записью: «Право обвиняемого дать отвод судье по причине недостаточной беспристрастности последнего соответствует общепринятой судебной практике. И в самом деле - что это будет за суд, если, например, судья окажется родственником представителя противной стороны? В этом показательном суде[68] над побежденными победители являются одновременно и обвинителями, и судьями, поэтому они просто не могут быть беспристрастными, что и очевидно, и неизбежно. Прекрасно отдавая себе в этом отчет, они заранее установили соответствующее правило, изначально лишающее обвиняемых возможности оспаривать справедливость отправляемого «правосудия». Вот в чем состоит смысл всего этого фарса!» - продолжал яснее ясно излагать свои мысли на бумаге бывший гауляйтер - «Данный процесс не сулит ничего хорошего обвиняемым, поскольку правосудие в этом случае слепо и пристрастно; перед судом была поставлена задача придать несправедливости видимость законности, скрыть произвол, творимый им под личиной отправления правосудия». Так, например, Штрайхер ходатайствовал перед судом о вызове в качестве свидетеля бывшего шефа нюрнбергской полиции, обергруппенфюрера СА Оберница. Он просил у суда дозволить Оберницу дать свидетельские показания касательно конфликта, происшедшего между ними в ноябре 1938 года, когда Штрайхер пытался отмежеваться от разрушения Нюрнбергской синагоги в ходе событий, последовавших за «Хрустальной ночью» (впоследствии ему удалось оправдать это требованиями архитектурного плана перестройки города).. Но суд отклонил просьбу о вызове этого свидетеля.

Характерно, что прибывший в Нюрнберг 26 ноября 1945 года из Москвы кровавый прокурор сталинских «показательных процессов» Андрей «Ягуарьевич» Вышинский на торжественном ужине в «Гранд-отеле», данном в его честь западными союзниками, подняв бокал, во всеуслышание заявил: «За обвиняемых! Чтобы их путь из суда вел прямиком в могилу!».

В довершение ко всему, трибунал стремился подавить в зародыше любые попытки заключенных поднять вопрос об условиях их содержания в тюрьме. Когда Штрайхер однажды попытался выступить против практиковавшихся во время допросов таких «мер воздействия», как избиения допрашиваемых, что нередко приводило к физическим увечьям (у самого Штрайхера было, например, серьезно повреждено колено) и направил по этому поводу официальный протест на имя судьи Джексона, судья распорядился уничтожить эту бумагу и даже не вносить ее в реестр проходящих документов.

По воспоминаниям уцелевших после процесса обвиняемых, приговоренных к различным срокам тюремного заключения, царившее в те дни повсеместное настроение можно было охарактеризовать одним единственным словом - месть. Око за око, зуб за зуб, смерть за смерть! Атмосферу тех дней наглядно характеризовало письмо, полученное судьей Джексоном от богатого нью-йоркского предпринимателя Эрнеста Шенфельда и содержавшее, в частности, следующие строки: «Если это представится возможным, то моим страстным желанием было бы, в случае и после вынесения смертного приговора Юлиусу Штрайхеру, не только присутствовать при его казни, но и принять личное непосредственное участие в приведении приговора в исполнение». Автор письма выражал готовность взять на себя все транспортные расходы и даже - сверх того! - предлагал судье Джексону крупную денежную сумму в знак «персональной благодарности» от себя лично.

Штрайхер с самого начала неустанно повторял, что этот процесс олицетворяет собой «триумф мирового иудейства». Он был твердо убежден в том, что «умрет, как мученик» - именно потому, что «всегда вел непримиримую борьбу с иудеями». Но фактом по-прежнему оставалось то, что ему не было никакой нужды оправдываться в причастности к актам массового уничтожения евреев, ибо, начиная с 1939 года, он попросту уже не занимал никаких официальных должностей в Третьем рейхе. Поэтому психоаналитик доктор Гильберт, обследовавший «умственно-психологическое состояние» каждого из обвиняемых, предрекал, что защита Штрайхера будет основываться на «причудливых» ссылках на некие «духовные прозрения», «мировой сионизм», «учение Талмуда», и что на эти доводы «вряд ли стоит отвечать серьезными контраргументами». В то же время доктор Гильберт всерьез предлагал выдвинуть против Штрайхера, к примеру, обвинение в «предательстве германской молодежи» - не в последнюю очередь, потому, что один из обвиняемых, бывший глава молодежной организации НСДАП - «Гитлеровской молодежи» («Гитлерюгенд»)[69] и гауляйтер Вены Бальдур фон Ширах заявил на суде, что во всплеске антисемитизма в Германии, в котором обвинялся в первую очередь издаваемый Штрайхером еженедельник «Дер Штюрмер», в действительности была гораздо больше повинна книга американского «автомобильного короля» Генри Форда «Вечный жид» (известная также под названием «Иуда сквозь эпохи»[70], а в русском переводе как «Международное еврейство»), издававшаяся многомиллионными тиражами по всему миру (кроме единственных в описываемое время «политкорректных» стран - СССР и Монгольской Народной Республики). Между тем, Генри Форд на момент Нюрнбергского процесса был еще жив, вполне здоров, а скандальное судебное разбирательство по поводу его юдофобской книги было еще впереди. Судья Паркер подчеркивал, что «Штрайхер вообще не имеет никакого отношения ни к заговору (с целью захвата Европы и мира, как гласил один из главных пунктов обвинения - В.А.), «ни вообще к какому бы то ни было планированию». Тем не менее, все судьи были едины в  стремлении повесить Юлиуса Штрайхера во что бы то ни стало - причем все равно, за что. Лишь бы повесить. Но, поскольку для этого необходимо было все же вынести по пунктам конкретный приговор с указанием вины, за которую бывший гауляйтер Франконии будет отправлен на виселицу, между представителями обвинения постоянно возникали серьезные разногласия. Предлагалось, например, признавать подсудимых виновными и определять тяжесть их вины и суровость приговора в соответствии с положением и должностями, занимаемыми теми  в прошлом. Так, советский обвинитель Волчков заявил, что «Штрайхер был близко связан с Гитлером лично» - это представлялось ему достаточно веской причиной для отправки экс-гауляйтера на виселицу. На это судья Биддл возразил, что ему кажется нелепым считать какого-то «мелкого ненавистника евреев заговорщиком» на основании лишь того, что он был личным другом Гитлера, или гауляйтером, или нацистом. Тем не менее, в конце концов, Штрейхер был признан виновным по пунктам 1 и 4 и приговорен к повешению вместе с Герингом, фон Риббентропом, Кейтелем, Кальтенбруннером, Борманом (приговоренным к смерти заочно), Розенбергом, Йодлем, Франком, Фриком, Заукелем и Зайс-Инквартом.

Совершенно спокойно выслушав вынесенный ему приговор, Юлийс Штрайхер твердо и наотрез отказался ходатайствовать перед судом о помиловании. Видимо, в наказание за очередное проявление «строптивости», выразившееся на этот раз в категорическом отказе от подачи апелляции, тюремщики отнеслись к нему наименее снисходительно, по сравнению со всеми другими приговоренными. Его старший сын, бывший офицер «Люфтваффе», и жена Штрайхера Адель были допущены на последнее свидание с приговоренным перед казнью всего лишь на сорок пять минут. В одной из своих последних бесед Штрайхер, между прочим, упомянул о своем заклятом враге - шефе Нюрнбергской полиции Бенно Мартине, который пытался уйти от ответственности, утверждая, что в действительности являлся глубоко законспирированным участником антигитлеровского Сопротивления. «Да если бы я лишь раскрыл рот по поводу Мартина», - многозначительно намекнул Штрайхер, - ему тоже пришлось бы совершить «прыжок в высоту».

«Франкенфюрер» подчеркнул, что первоначально обдумывал возможность самоубийства, однако затем отказался от этой мысли, решив, что гораздо важнее заявить на суде о том, почему он так настойчиво боролся против иудеев. Он до самого конца так и не изменил своего мнения о них в лучшую сторону, и менее всего - здесь, во время Нюрнбергского процесса, который от начала до конца считал окончательным подтверждением всего того, что он всегда думал и говорил об иудеях.

При прощании с сыном, Штрайхер заверил его, что даже у подножия виселицы не преминет еще раз публично присягнуть на верность Адольфу Гитлеру, а напоследок убежденно произнес: «Геринг, Кейтель и Йодль - все они умрут также достойно, как и подобает мужчинам!».

Как известно, имперскому маршалу Герману Герингу удалось избежать позорной смерти в петле, приняв яд, тайно переданный ему в камеру неизвестно кем. Встревоженные самоубийством главного обвиняемого, генералы-члены Четырехсторонней комиссии по приведению казни в исполнение - приказали тюремщикам завернуть всем осужденным, остававшимся пока что в живых, руки за спину и сковать их в таком положении стальными наручниками. Наручники было приказано расстегнуть и снять их с осужденных лишь после прибытия на место казни, после чего немедленно заменить их прочными шелковыми шнурками, которые предполагалось развязать лишь за считанные секунды перед тем, как опора уйдет из-под ног стоящего под виселицей осужденного и веревочная петля затянется у него на шее.

Десятерых осужденных доставили из камеры смертников в помещение для казни по одному, неся их с четырех сторон за руки и за ноги лицом вниз. При этом американские палачи, по воспоминаниям очевидцев, проявили гораздо большую нервозность, чем те, кого они собирались казнить. Избежавший виселицы фельдмаршал Мильх записал в своем дневнике «по свежим следам», через несколько часов после казни: «Каждый из них принял свою смерть очень храбро. Один ами[71] сказал о них: «У них в жилах лед вместо крови».

Последними словами осужденного Йоахима фон Риббентропа были: «Да хранит Господь Германию, и да будет Он милостив к моей душе. Мое последнее желание - объединенная Германия, взаимопонимание между Востоком и Западом и мир во всем мире».

Фельдмаршал Кейтель сказал перед смертью: «Более двух миллионов германских солдат умерли за свое Отечество. Теперь и я отправляюсь вслед за ними и за моими сыновьями, отдавшими все за Германию!».

Заукель произнес: «Я умираю невиновным. Да хранит господь Германию и да возвратит Он ей былое величие!».

Йодль был краток: «Приветствую тебя, моя Германия!».

Осужденные Фрик и Розенберг взошли на виселицу безропотно и встретили смерть в полном молчании.

Ганс Франк нашел в себе мужество для тонкой издевки, ограничившись выражением благодарности за ту доброту, с которой с ним обращались тюремные надзиратели.

Зайс-Инкварт, как бывший юрист, был более многословен: «Надеюсь, эта казнь явится финальным актом в трагедии под названием «Вторая мировая война», и люди извлекут из этого примера должный урок для того, чтобы восстановить истинное взаимопонимание между всеми народами. Я верю в Германию!».

Фрик громко и отчетливо выкрикнул: «Да здравствует вечная Германия!».[72]

Штрайхер, у которого было сильно повреждено колено, очень беспокоился, сможет ли он подняться по ступенькам лестницы к виселице такой же твердой поступью и без посторонней помощи, как обещал это при прощании с женой и сыном. В ту последнюю встречу он даже сказал им, что специально тренируется для этого случая ходить без трости. В последний раз «франкенфюрер» совершил эти свои ежедневные упражнения  накануне казни. Казнь состоялась (как пишет известный британский историк Дэвид Ирвинг, «по причудливой иронии судьбы») 16 октября (в тринадцатый день двенадцатого месяца Адара) 1946 года, в день «веселого праздника Пурим» - одного из главных священных дней по иудейскому календарю, напоминающий о расправе иудеев со своим главным недоброжелателем Аманом, а заодно - с его десятью сыновьями и с 75 000 «зложелателями», «мыслящими недоброе об иудеях» «во дни» правления древнеперсидского царя Артаксеркса[73]. Как известно из Книги Есфири, Аман и его десять сыновей были именно повешены (по ветхозаветному слову: «Проклят всяк висящий на древе»).

«Хайль Гитлер!» выкрикнул Штрайхер, стоя под виселицей. - Нынче у нас тут веселый иудейский праздник! Но все же это мой Пурим, а не ваш! Настанет день, когда большевики перевешают многих из вас, очень многих!».

Палачи поспешили надеть Штрайхеру на голову черный мешок, но прежде чем люк успел уйти у него из-под ног, гауляйтер успел выкрикнуть: «Адель, моя любимая жена!».

Об этом заключительном эпизоде жизни и карьеры «франкенфюрера» автору, тогда еще молодому студенту-выпускнику, рассказывала Татьяна Григорьевна Ступникова, участвовавшая в Нюрнбергском процессе в качестве переводчицы, ставшая, волей судьбы, свидетельницей последних минут земного существования осужденных, и описавшая свои впечатления от процесса в книге воспоминаний «Ничего кроме правды», вышедшей впервые только в начале нынешнего, XXI, века.

После казни трупы осужденных были сфотографированы сначала в одежде, а затем - раздетыми донага. Затем тела уложили в гробы и вывезли из Нюрнберга в бывший германский концентрационный лагерь Дахау, превращенный, после капитуляции Третьего рейха, в лагерь американский. Там трупы были кремированы, а пепел казненных высыпан в реку Изар.

Между прочим, один из предприимчивых американских офицеров поспешил сделать на этом «событии века» свой маленький бизнес. Он договорился с местной типографией об изготовлении серии сувенирных почтовых конвертов с напечатанной на них эмблемой Международного военного трибунала, наклеенной негашеной почтовой маркой с видом Нюрнберга и списком имен всех повешенных, причем имя Геринга было напечатано на этих конвертах (то ли по ошибке, то ли сознательно - с целью придать конвертам дополнительной ценности, как филателистическому раритету) не с пометкой «казнен», а с пометкой «совершил самоубийство».

О «коллаборационизме» казаков

Что же касается вопроса сотрудничества казаков с немцами, мы можем только еще раз повторить уже сказанное. Казачьи войска – «жемчужины в короне Российской Империи» (П.Н. Краснов) присягали Императору и Самодержцу Всероссийскому, как и все другие народы России. И когда Императора в России не стало, какие бы то ни было обязательства по отношению к России, утратившей свои исконно-исторические государственно-правовые формы, для казаков прекратились. Вот потому-то казачьи области и занялись налаживанием самоуправления, провозгласив – до восстановления единой Российской державы! – независимость от красных столиц. И были вправе сами искать себе союзников, с помощью которых надеялись отстоять родные земли и исконные казачьи вольности. И снова повторим: в независимости Казачьих войск Атаман Краснов и другие казачьи вожди видели исключительно способ создать на казачьих землях плацдарм для возрождения единой России, но без большевиков и прочих красных чужебесов.

Конечно, будь во главе Германской Империи законный Помазанник Божий - Христианский Император - или любой другой Христианский Вождь, готовый (пусть не вполне бескорыстно!) протянуть руку помощи истерзанному, истекающему кровью из бесчисленных ран под пятой безбожной власти русскому народу ради возвращения его на исконные исторические пути, исход войны, судьбы России и Германии, а значит – и судьбы всего мира, могли бы сложиться иначе. Но вместо этого лидеры германского национал-социализма (хотя и не являвшиеся, конечно – вопреки безосновательным утверждениям фальсификаторов истории и просто невежд! – никакими «черными магами» или «дьяволопоклонниками»!) в безумном ослеплении своего мнимого расового превосходства развязали борьбу с позиций какого-то тевтонского язычества (к тому же не естественного, сохранившегося с древности, как «синто» у японцев, а искусственно выращенного в оккультистских пробирках розенкрейцерских лож!) против «арийского» (по их же расовым критериям!) славянства, как этноса.

И когда сомнений в характере этой борьбы у русских не осталось, война окончательно приобрела национальный, народный, Отечественный характер – как ни горько писать об этом в 2006 году – поскольку никогда еще в истории ни один народ-победитель не был так беззастенчиво обманут своими лукавыми «вождями», лишен практических плодов своей добытой ценой моря крови, пота и слез великой победы и после почти полувекового топтания на месте низведен шайкой командовавших им иуд и лицемеров до совершенно ничтожного и, возможно, уже непоправимого исторического и государственного состояния, в котором Русский Народ (имея в виду все три его ветви – великороссов, малороссов, белорусов) и остальные братские народы, некогда населявшие Российскую Империю и причастные ее славе, пребывают по сей день.

Тогда же, в 1941-45 годах, Сталин ухитрился идеологически переиграть Атамана Краснова, навязав ему свои правила игры, противопоставив идею народной, национальной войны – идее войны гражданской (в плену которой все еще находились генерал Краснов и его единомышленники), причем не просто войны гражданской, но вдобавок еще опирающейся на вражескую помощь. И в самом деле – белые казачьи части в составе германского Вермахта (включая даже идейных добровольцев-антикоммунистов из числа бывших «подсоветских граждан») вели в 1941-45 годах фактически гражданскую войну (которая для них никогда не кончалась!) против народной, в сущности войны, которую вело против них подавляющее большинство советского (но по преимуществу все же русского) народа. Поэтому «Вторая гражданская война» белых казаков (и не только казаков) – как гениально предвидел Атаман Краснов еще в 1918 году! – была обречена на поражение уже тогда, а тем более – теперь, когда большевикам (пусть вследствие лжи, предательства, фальсификации истории и безудержной, тотальной демагогии!) удалось возглавить, может быть, последнюю, национальную борьбу русского и братских в отношении его народов. Печально, но факт: большевики, пришедшие к власти как агенты Мировой Закулисы, предатели, в разгар тяжелейшей Отечественной войны постановившие превратить ее в гражданскую (ибо «у пролетариев нет Отечества»!), участники заговора по развалу Российской Державы и превращения ее в оплот «Мировой революции», сумели обвинить в своих собственных преступлениях тех, кто остался верен данной перед Богом и Царем присяге и пытался спасти от уничтожения свои вековые традиции и свободы. И потому моральная санкция (помимо материального превосходства) была, в данном случае, у Сталина. Увы! Кстати, любопытный штрих – начиная с 1942 года, в СССР было запрещено снимать фильмы о гражданской войне. Этот запрет был снят только после ХХ съезда КПСС, развенчавшего «культ личности» Сталина. Конечно, немалую роль сыграли заградотряды и СМЕРШ, но все же не они были основной силой, позволившей большевикам выиграть и эту войну.

Исторический парадокс заключается и в том, что провести необходимую идеологическую и патриотическую подготовку к грядущей войне, ее выигрышу и невероятно быстрому восстановлению дотла разоренной России будущему «Величайшему Полководцу всех времен и народов» помог его «давний знакомый» с Пулковских высот.

Именно генерал, военный писатель и мыслитель Атаман П.Н. Краснов помог Сталину идеологически подготовиться к предстоящей войне. Это, разумеется, гипотеза, но в бывших «спецхранах» сохранились экземпляры книг русского Царского генерала П.Н. Краснова, испещренные тщательными карандашными пометками и хранящие на себе штампы «Библиотека НКВД», «Канцелярия НКВД» и штампы других советских ведомств. При этом, как уже заметили современные российские исследователи, писавшие в последние годы о П.Н. Краснове, вряд ли тех «внимательных читателей» интересовала только лишь «антисоветская сущность» его произведений.

То же многократно цитированное нами «Всевеликое Войско Донское» - руководствo к действию для понятливого эпигона. А что касается красновского романа «За Чертополохом», то читатели постарше, помнящие хотя бы первые послевоенные десятилетия, конечно, согласятся с тем, что даже внешние формы сталинской «псевдоимперии» после 1945 года – по крайней мере, ее «парадный фасад» - пусть неким уродливым слепком, но напоминают многое из описанного Красновым в «За Чертополохом».

Порою создается впечатление, что «дядя Джо» готов был восстановить почти все «царское», «старорежимное» и «дореволюционное»: погоны (после того, как русским офицерам и солдатам в годы гражданской войны вырезали на плечах «погоны» или забивали в плечи гвозди по числу звездочек на погонах, да и после окончания гражданской войны слово «золотопогонник» десятилетиями употреблялось большевиками как ругательство!) и мундиры для всех – от маршалов, генералов, офицеров и послов до лесников, кондукторов и почтальонов; практически восстановленный для инженеров и чиновников «Табель о рангах», сверхвысокие (или казавшиеся таковыми в условиях послевоенной разрухи и бедности) зарплаты ученых, раздельное обучение мальчиков и девочек, практическое восстановление дореволюционной системы образования – классические гимназии и реальные училища (хотя они так и не назывались!) – вплоть до гимназической формы!; открытие и восстановление десятков тысяч разрушенных в годы «безбожных пятилеток» церквей, монастырей, духовных семинарий и академий…

Как уже говорилось, с 1942 года было запрещено снимать новые фильмы о гражданской войне, и (хотя не были изъяты из проката «Щорс», «Котовский» и «Чапаев»), но полным боевым ходом шел на экране «Крейсер Варяг» - не «воевавший за корейские дрова», а «выполнявший на Дальнем Востоке Особое задание нашей Родины» (как было сказано в сценарии фильма, безо всякого упоминания об «империалистических планах придворной царской камарильи, помещиков и капиталистов»!). Штурмовали вражеские бастионы корабли царского адмирала Ушакова, сжигал турецкий флот при Синопе и так красиво умирал на Малаховом кургане другой царский адмирал – Нахимов. Так продолжалось до 1957 года, когда «верный ленинец» Н.С. Хрущев, вместе с Порт-Артуром, Дальним, Маньчжурией и КВЖД, окончательно отдал воспитание молодежи на откуп марксистским «классовым» талмудистам, обрушив новый удар на Русскую православную Церковь. Тогда же – в 1957 году – был снят и первый после 1942 года советский фильм о гражданской войне - вслед за ним они снова «пошли косяком». И почти сразу после «хрущевской оттепели» наступило то, что позднее назвали «брежневским застоем», а в 1991 году – второй за ХХ столетие – распад Российской Империи. Таким образом, в чертах измышленной Красновым в «За Чертополохом» воскресшей Российской Империи и послевоенной сталинской России (особенно последних лет жизни генералиссимуса, когда поговаривали даже о замене столь ненавистных Атаману Краснову пятиконечных красных звезд на кремлевских башнях старыми державными двуглавыми орлами – свидетельство писателя В.А. Солоухина, служившего в начале 50-х годов в кремлевской охране) действительно прослеживаются элементы несомненного сходства - кроме одного, самого важного. В сталинской «России» у русского человека по-прежнему не было ни Бога, ни Царя – Помазанника Божия. И, как следствие, скоро не стало и Отечества – потому что ни одно истинно русское сердце не может применить это святое слово к жалкому обрубку некогда Великой, Единой и Неделимой России – «российской федерации», как бы в насмешку над собой и своими холопами, украсившей свою атрибутику национальными цветами и царскими символами. Отсюда, кстати, явствует вся вздорность так называемых «прав человека» - этих космополитических предрассудков минувших времен, печатью которых иные желают запечатлеть наше будущее, дабы окончательно лишить Россию шансов на национальное возрождение.

Те же (по внешности!) меры, которые применялись в красновской России, описанной в «За Чертополохом» - резкое (на первый  взгляд!) ограничение «свободы слова» (в том числе свободы ругаться матом!), цензура, обязательное идеологическое воспитание подрастающего поколения и пр., служат на благо и расцвет народа, нации, культуры, науки, ремесел, промышленности, Армии и Государства, если делаются ради Бога и Государя, и превращаются в дьявольскую пародию в любом другом случае.

А воспитать народ в истинно Православном духе (конечно, с должным уважением к вере наших братьев – мусульман и буддистов, традиционно верных Российской Империи, Ак-Падишаху, Цаган-Хану – Белому Царю!) – может только Православная Самодержавная Монархия. Как явствует из социологических исследований (см. напр. Дьякон Андрей Кураев. О нашем поражении. СПб., 1999, гл. «Могут ли все быть верующими», с. 354-359), процент людей, способных самостоятельно востребовать религиозную идею, томимых «духовной жаждой», не превышает 10-15 % населения. И вдобавок именно среди них еще возникают ереси, расколы и религиозные войны. Возможно, такой же процент населения невосприимчив к любой – религиозной или псевдо-религиозной – идеологии.

Из оставшихся же более чем 70% «великого, молчаливого большинства» (мы говорим прежде всего о русских людях) можно, при соответствующем «воспитании» и «образовании», создать как «народ-богоносец» - строитель Святой Руси, растущий и богатеющий вместе с ней, так и «гомо советикуса», чей хребет колеблется «вместе с линией партии», ибо он не закован в мышцы Христовых заповедей и православного воспитания, а можно – и то «глобалистское» (или желающее стать «глобалистским») чудовище, что шевелится ныне на пространствах нашей бывшей Империи под визг и вой телевизионных роликов и масок-шоу.

Поэтому даже одни только разговоры среди русских православных людей, любящих Историческую Россию и жаждущих ее возрождения, о том, что может быть (пусть даже в идеале!) иной, лучший, «демократический» путь воссоздания Великой России, чем восстановление Православного Самодержавного Царства, есть не что иное, как бесплодное толчение воды в ступе, по сути же – очередное предательство той самой исторической России – «первой России» (пользуясь терминологией генерала Краснова), за которую отдал свою жизнь, таланты, кровь и душу ее верный рыцарь, последний певец Российской Империи и ее славной Армии – Царский Генерал и Донской Атаман Петр Николаевич Краснов.

 Вопрос, таким образом, может заключаться лишь в выборе тактики достижения этой Цели. Может быть, она останется для нас недостижимой. Это знает только Бог. Тем не менее, наша задача, как последних солдат Российской Империи, защищать ее, хотя бы как Идею, не жалея сил, бороться за ее воплощение на Русской Земле и, если надо, бестрепетно умереть за нее – как последний защитник безымянной высотки за еще строчащим пулеметом, когда цепи врага уже поднялись в атаку, развернув свое адское знамя.

И да поможет нам Бог!


ПОСЛЕДНИЕ БИТВЫ ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

фрайкоры

Добровольческими корпусами (фрайкорами)[74] в германской традиции принято именовать сравнительно небольшие военные добровольческие части без строгого подчинения крупным войсковым соединениям. Иногда слово «фрайкор» переводится с немецкого языка на русский как «свободный корпус»[75], что, однако, менее точно. В германской истории наибольшую известность снискали добровольческие корпуса Шилля и Лютцова, сражавшиеся против наполеоновской тирании. В рядах «черных егерей» - добровольцев фон Лютцова - пал в бою с французами немецкий романтический поэт и патриот Теодор Кернер – «немецкий Денис Давыдов». После развала кайзеровской армии в 1918 году из ее обломков образовались многочисленные добровольческие формирования, основанные, как правило, националистически настроенными офицерами и названные по их фамилиям, в подражание отрядам ландскнехтов германского Средневековья. Под их знаменами объединились безработные, вчерашние гимназисты и кадеты, студенты-корпоранты, остэльбские юнкеры и профессиональные солдаты, потерявшие всякие ориентиры в гражданской жизни после возвращения с фронта, не желавшие мириться с социальной дискриминацией, враждебно настроенные по отношению к Веймарской республике[76] и видевшие свое основное предназначение в борьбе с внешним и внутренним большевизмом. Коренное различие между положением в России в 1917 и в Германии в 1918 году, несмотря на сходные обстоятельства – военное поражение, отречение Императора и революционную ситуацию в стране – заключалось в следующем. Даже на последней стадии войны германские фронтовые части, в отличие от российских, остались до конца верны присяге, сохранили высокие боевые качества и лояльность по отношению к командованию и правительству. В дни Ноябрьской революции в Германии как раз в германской армии случаи приверженности к левому (как, впрочем, и к правому) радикализму и вообще к революционным идеям  были достаточно редки. Хотя после роспуска старой кайзеровской армии в начале декабря 1918 года большинство офицеров потеряли в армии всякий вес, внешние посторонние силы также не имели никаких шансов на успех в среде фронтовиков - ни Советы солдатских депутатов, ни строгая большевицкая система так и не смогли по-настоящему укрепиться в германской армейской среде. С конца 1918 года фронтовые части сами начали организовываться в добровольческие корпуса и отряды самообороны, причем добровольцы повсеместно выступали с позиций непримиримой борьбы с большевизмом, на кровавые эксцессы и прочие безобразия которого многие успели насмотреться еще в охваченной смутой России. Непримиримо антибольшевицкой позиции подавляющего большинства германских фронтовиков нисколько не противоречило то обстоятельство, что начало Ноябрьской революции было положено матросским бунтом в Киле. Дело в том, что германские военные моряки (как и российские, между прочим!) почти не принимали участия в Великой войне, в большинстве своем четыре года бездельничали на своих базах и потому приняли в полном смысле слова «в штыки» отданный, как им казалось, «под занавес» приказ главнокомандующего Имперским военно-морским флотом адмирала Шеера выйти в море на бой с британским Гранд Флитом.[77] На фронте же, где офицеры и солдаты кайзеровской армии годами вместе сражались, гибли и кормили вшей в окопах, дух боевого товарищества был весьма высок. Поэтому в сухопутных войсках не могло быть и речи о таких военных мятежах, как в Киле. Впрочем, и у нас в России в годину смут особо «отличились» не столько солдаты, сколько орлы-матросики – «краса и гордость революции»…

Поздно вечером 10 ноября 1918 года преемник Эриха Людендорфа на посту генерал-квартирмейстера генерал-лейтенант Вильгельм Гренер[78] от имени Верховного Руководства Сухопутных Сил (ОГЛ)[79], предложил лидеру Социал-демократической партии Германии Фридриху Эберту рассматривать германскую армию как фактор обеспечения закона и порядка и как инструмент борьбы с большевизмом. 11 ноября большинством съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, собравшегося в цирке (!) Буша, Временное социал-демократическое правительство Эберта было конституировано как Совет Народных Уполномоченных[80] (СНУ) – название этого органа было, в сущности, аналогично названию тогдашнего большевицкого Совета Народных Комиссаров в Совдепии – государственном образовании, созданном большевиками на месте прежней исторической России. Подобное название, несомненно, являлось уступкой «революционному духу масс», охватившему всю Центральную и Восточную Европу повальному революционному безумию. Сразу после избрания Фридриха Эберта председателем Совета Народных Уполномоченных он заключил с генералом Гренером секретное соглашение о подавлении большевизма в Германии, продолжении войны с Совдепией на Востоке, освобождении России от Советской власти, и о разрешении на формирование добровольческих частей. Чтобы решить первую задачу соглашения (по которому Совет Народных Уполномоченных обязался восстановить в армии командную власть и единоначалие офицеров) была достигнута договоренность о незамедлительном вступлении в Берлин 10 фронтовых дивизий для охраны правительства и «недопущения таких событий, как в России». Но оказалось, что дивизии, прибывавшие с фронта, мало способны к ведению боевых действий на родине, да еще и в городских условиях. Большинство фронтовиков думало лишь о возвращении домой. Поэтому 27 ноября 1918 года Верховное Руководство Вооруженных Сил отдало распоряжение о формировании новых воинских подразделений исключительно из тех военнослужащих, лояльность которых не вызывала никаких сомнений. Тем  самым была заложена основа для формирования добровольческих корпусов. Никаких изменений государственного строя, структуры и  аппарата германского государства взявшие власть фактически «без боя» социал-демократы решили не проводить вплоть до созыва Национального (Учредительного) Собрания. Никто из прежних чиновников государственных учреждений, проявивших лояльность новой республиканской власти, не был смещен со своей должности. Так – в отличие от России! – в Германии было обеспечено продолжение бесперебойного функционирования государственной машины. В качестве военного министра Фридрих Эберт пригласил в новое Временное правительство заслуженного боевого генерала Ганса-Георга Рейнгардта, прославившегося на фронтах Великой войны.

Ныне почему-то стало модным безмерно приуменьшать угрозу большевизации Германии, нередко даже подвергается сомнению само понятие «Ноябрьская революция 1918 года». Между тем сторонники товарищей Ленина-Свердлова-Троцкого, захватившие власть над Россией, думали, прежде всего, о реализации своего основного стратегического плана – разжигания пожара мировой революции любой ценой. Говоря словами песни, которую большевики заставляли учить даже детей в советских школах:

Мы пойдем к буржуям в гости,
Поломаем им все кости!
Мировой пожар горит,
Буржуазия дрожит!

Или, в несколько более «возвышенной» версии певца «новых варваров» Александра Блока, придавшего всему происходящему оттенок некоего «русского космизма»:

Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем!
Мировой пожар в крови!
Господи, благослови!

Особые надежды большевицкое руководство, тратившее на раздувание «мирового пожара» многие миллионы награбленных в России золотых рублей, связывало с Германией. Выступая 22 октября 1918 года с докладом о внешней политике на заседании ВЦИК, Ульянов-Ленин, указав на образование в Германии военно-революционных комитетов, делал вывод о непосредственной близости международной революции[81]. Как писал по этому поводу в своем дневнике 23 октября 1918 года историк Ю.В. Готье: «Странную речь произнес Ленин в ЦИКе: с одной стороны, говорил он, мы трещим, с другой – мы победим с помощью германских и болгарских товарищей; что это, сознательный обман или бессознательное самообольщение? Одним, одним дышит эта речь: беспросветной немецкой ориентацией; для Ленина Германия остается пупом земли, если не империалистическим, то революционным, и вся сволочь, слепо идущая за ним, уже непоколебимо верует, что вся та же Германия – на этот раз большевистская – решит судьбу мира»[82].

Так, еще соблюдая условия заключенного с кайзеровской Германией «похабного» Брестского мира, большевики тайно помогали разжигать в Германии революцию, финансируя более десяти левых социал-демократических газет, распространяя в Германии антивоенную и антиправительственную литературу, отпечатанную в Совдепии. Большевицким правительством был учрежден особый фонд в 10 миллионов золотых рублей, находившийся на попечении депутата германского рейхстага (!) Оскара Кона, а в самой Германии было закуплено на сто тысяч марок оружия для организации вооруженного восстания[83]. А уж после падения кайзера и установления в Германии фактического двоевластия Совета Народных Уполномоченных – с одной стороны, и возникших по всей Германии более чем 10 000 Советов рабочих и солдатских депутатов[84] – с другой, большевики развернулись в полную силу. Временное правительство Эберта поначалу не пользoвалось авторитетом ни среди правых, ни среди левых. Германское «советское движение»[85] открыто взяло курс на захват всей полноты государственной власти. С первых же дней Ноябрьской революции по всей Германии начали формироваться вооруженные отряды Красной гвардии, состоявшие преимущественно из бывших солдат (нацепивших красные кокарды вместо прежних черно-бело-красных имперских) и присоединившихся к ним гражданских лиц (сумевших избежать призыва в армию и в годы войны отсидеться в тылу!), щеголявших красными нарукавными повязками и кумачовыми бантами. Эти отряды именовались «Республиканской солдатской гвардией» («Републиканише зольдатенвер»)[86]. В Берлине они насчитывали 14 батальонов и официально подчинялись назначенному Фридрихом Эбертом губернатору Берлина социал-демократу Отто Вельсу. Хотя в их рядах числились преимущественно члены СДПГ (социал-демократы) и НСДПГ (более радикально настроенные «независимые социал-демократы», или «независимцы»), не считавшие Совет Народных Уполномоченных своим врагом №1, очень скоро тон в «зольдатенвере» стали задавать «спартаковцы», настроенные к СНУ откровенно враждебно. В противовес им СДПГ приступила к формированию «Республиканских охранных войск» («Републиканише шуцтруппе»)[87], лояльных по отношению к Временному правительству. 12 декабря 1918 года правительство Эберта, обеспокоенное наличием у населения сотен тысяч бесхозных «стволов», по согласованию с Верховным Руководством Вооруженных Сил, объявило о создании «Добровольного народного ополчения» («Фрейвиллиге фольксвер») [88], в состав которого планировало включить все существовавшие на тот момент вооруженные формирования. Но осуществлению этого плана воспротивились «спартаковцы», не желавшие лишаться своих ударных отрядов, необходимых им для вооруженного государственного переворота по ленинскому образцу. Наибольшая угроза Временному правительству Эберта исходила от прибывшей из балтийских портов и расквартированной в Берлине «Народной военно-морской дивизии»[89], объявившей себя частью новой республиканской армии, но на деле проникнутой большевицким духом и постоянно затевавшей провокации и перестрелки с немногими верными Временному правительству армейскими и полицейскими частями. Легко предположить, в какую кровавую пропасть оказался бы ввергнутым весь мир, если бы советской Красной Армии удалось прорваться в охваченную беспорядками Германию через Польшу и, по ленинскому замыслу, «соединить русский серп с германским молотом». Казавшиеся в описываемое время поистине неисчерпаемыми людские ресурсы взнузданной Троцким и Лениным России и въевшиеся в плоть и кровь немецкого народа дисциплина и любовь к порядку, русский хлеб и германская техника, поставленные на службу Коммунистическому Интернационалу, представляли реальную угрозу всем лучшим достижениям мировой цивилизации. Но на пути красного Молоха в Германии, как и в России, встали белые добровольцы.

Общее число добровольческих корпусов, частей и подразделений в самой Германии и на сопредельных территориях (Прибалтика, Австрия) в 1918-1921 годах превышало 2000. Разумеется, одно их перечисление заняло бы десятки страниц убористого текста и вышло бы далеко за рамки нашего очерка. Впрочем, о многих из этих «фрайкоров» не сохранилось почти никаких достоверных сведений (ни об эмблематике, ни о численности, ни даже о фамилиях командиров). Это объяснялось, во-первых, тем, что белые добровольческие части чаще всего организовывались не «сверху», а «снизу», стихийно, по инициативе населения и фронтовиков, вернувшихся на родину и возмущенных творившимися там безобразиями; во-вторых, само веймарское правительство социал-демократических бонз, не сметенное красной волной большевизма только благодаря штыкам добровольцев, стальной щетиною прикрывших Шейдемана-Носке-Эберта и прочих германских «керенских», как бы стыдилось перед лицом «всего прогрессивного человечества», что было вынуждено принять помощь от «классово и идеологически чуждой» ему «реакционной военщины», и постаралось по возможности изгладить память о подвиге фрайкоровцев из памяти современников (не говоря уж о неблагодарном потомстве!).

Первым исторически засвидетельствованным белым добровольческим корпусом являлся фрайкор, сформированный в портовом г. Киле – «колыбели германской революции» - в середине ноября 1918 года по инициативе известного деятеля Социал-демократической партии Германии, депутата рейхстага Густава Носке. Этот первый социал-демократический бургомистр Киля создал из лояльных новому республиканскому правительству морских офицеров и матросов небольшую добровольческую часть, получившую полуофициальное название «Железная бригада» и задуманную как противовес анархиствующим «красным матросам». Сформированную Густавом Носке кильскую «Железную бригаду», вскоре переименованную в «1-ю военно-морскую бригаду» (командир – полковник фон Роден), не следует путать с другой «Железной бригадой», сражавшейся против советских большевиков в Прибалтике в 1918 и прославившейся в 1919 году под названием «Железной дивизии» (о чем далее будет рассказано более подробно). 21 ноября 1918 года, по инициативе унтер-офицера, заместителя офицера[90] (кандидата на офицерскую должность) Зуппе, на базе 2-го гвардейского полка бывшей кайзеровской армии был сформирован второй, уже более многочисленный, исторически засвидетельствованный добровольческий корпус - батальон силой в 1500 штыков. Третьим по счету фрайкором, сформированным  в конце ноября 1918 года, был добровольческий полк под командованием полковника 4-го  гвардейского полка Рейнгардта (будущего обергруппенфюрера СС), в состав которого вошли и бойцы корпуса Зуппе, так называемые «зупперы». Но решающую роль в организации добровольческих корпусов, призванных сохранить в Германии хоть какое-то подобие закона и порядка, хотя бы до созыва учредительного Национального собрания, было суждено сыграть генералу Людвигу Меркеру[91], командиру распущенной после заключения перемирия 214-й пехотной дивизии бывшей кайзеровской армии, разработавшему классическую модель, в соответствии с которой в дальнейшем было сформировано большинство наиболее боеспособных германских добровольческих корпусов. 6 декабря Меркер объявил чинам своей дивизии о своем намерении сформировать фрайкор, базой которого стал вестфальский монастырь Зальцкоттлен и формирование которого началось уже 14 декабря. Этот сформированный исключительно из добровольцев, о чем говорило уже само его название, Добровольческий ландъегерский корпус[92], состоявший на первых порах всего из 3 стрелковых рот (имевших на вооружении минометы) и 1 артиллерийской батареи, заявил о своей готовности служить республиканскому Временному правительству Германии, чтобы не допустить большевицкой революции. Командование сочло достаточным платить добровольцам жалованье по тридцатидневному контракту, но не позаботилось об их вооружении и снаряжении. Благодаря своему непререкаемому авторитету не только среди офицерского корпуса, но и среди унтер-офицерского состава и солдат, боевой генерал Меркер без особого труда и в кратчайшие сроки набрал в новый корпус несколько тысяч добровольцев, хотя и столкнулся с немалыми сложностями в деле их обмундирования и вооружения. Склады вооружений были либо разграблены анархиствующими толпами, либо находились под контролем левых солдатских советов, не склонных удовлетворять требования «реакционного генерала». Тем не менее, вопрос вооружения и снабжения удалось решить, хотя и с огромным трудом. В отличие от старой кайзеровской армии, где между офицерами и нижними чинами существовал резкий сословно-дисциплинарный барьер, во фрайкоре Меркера между офицерами и нижними чинами сразу же сложились узы боевого товарищества, обозначаемые в немецком языке словом «камерадшафт». Впрочем, последнее было и не удивительно, с учетом того, что все добровольцы Меркера, и солдаты, и офицеры, прошли школу окопной жизни Великой войны, которая, если не совсем стерла сословно-дисциплинарные различия, то, во всяком случае, свела их к минимуму. Вторым отличием нового добровольческого формирования был его смешанный состав, нарушавший традиционное деление военных частей на пехотные, кавалерийские и артиллерийские. Каждое подразделение Ландъегерского корпуса (именуемого иногда в исторической литературе также «Корпусом земских стрелков») включало в себя представителей всех родов войск, что обеспечило ему необходимую гибкость в ходе предстоящих боев, которые добровольцам предстояло вести, главным образом, в городских условиях. Пример Меркера оказался «заразительным». В течение декабря 1918 года в окрестностях Берлина, при участии капитана Курта фон Шлейхера (будущего генерала рейхсвера и имперского канцлера, заигрывавшего с профсоюзами и убитого эсэсовцами Генриха Гиммлера в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года), были сформированы полк «Потсдам» (командир – майор фон Штефани), добровольческий корпус Гельда (командир – генерал фон Гельд[93]), добровольческий корпус Гюльзена (командир – генерал фон Гюльзен), Германская охранная дивизия[94] генерала фон Висселя, Государственный стрелковый корпус генерал-майора Редера и добровольческий корпус генерала фон Люттвица. Большинство этих добровольческих структур было сформировано на базе прежних регулярных армейских частей. Сохранившийся в качестве «обломка» кайзеровской армии кадр Гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии[95] (под командованием генерала фон Гофмана) был переведен из столицы в пригород Берлина Тельтов и доукомплектован добровольцами. Сходным образом были реорганизованы 17-я и 31-я пехотные дивизии прежней кайзеровской армии.

Примерно в то же самое время были сформированы добровольческие корпуса Лихтшлага и Россбаха, 2-я Вильгельмсгафенская военно-морская бригада Эргардта, 3-я военно-морская бригада Левенфельда, Железная дивизия Бишофа, Марбургский егерский корпус. Число добровольческих формирований росло по мере нарастания угрозы большевицкого переворота во всегерманском масштабе. В верхнесилезском каменноугольном бассейне в конце 1918 года также появились добровольческие корпуса, воспрепятствовавшие захвату имевших для Германии  стратегическое значение шахт и горных заводов отрядами польских националистов бывшего депутата германского рейхстага поляка Адальберта Корфанты, в одночасье сменившего свое слишком «германское» имя на исконно польское «Войцех». Любопытно, что первыми немецкими добровольческими корпусами в Силезии были не подразделения «имперских немцев», а два отряда, состоявшие из австрийцев и судетских немцев под руководством австрийских офицеров, общей численностью 60 офицеров (австрийских немцев) и около 2600 унтер-офицеров и рядовых. Они были сформированы в самом конце 1918 года и на протяжении многих месяцев оказывали неоценимую поддержку германским военным властям. Что же заставило австрийцев и судетских немцев проливать свою кровь за, казалось бы, совсем чужую им германскую Силезию? Дело в том, что осенью 1918 года Национальное собрание Немецкой Австрии (так называлась австрийская половина распавшейся в результате военного поражения двуединой Австро-Венгерской «Дунайской» монархии Габсбургов) провозгласило слияние Австрии с Германией. Того же хотели и немцы, проживавшие с незапамятных времен в Судетской области, являвшейся до конца 1918 года частью немецкой Австрии и вдруг, ни с того ни с сего, по воле Антанты, ставшей частью свежеиспеченной Чехословакии – государства, исторически никогда не существовавшего! Но собравшееся в тюрингском г. Веймаре, подальше от мятежного Берлина, германское Национальное (Учредительное) собрание  боялось санкций со стороны победоносной Антанты, категорически запретившей воссоединение Австрии с Германией, хотя Австрия являлась одной из коренных германских земель со времен Карла Великого и до 1866 года! Вот почему австрийцы и немцы из Судет по зову сердца поехали воевать в, казалось бы, расположенную в «чужом» для них государстве Силезию. Когда позднее, в конце мая - начале июня 1919 года, в Силезии был поставлен решающий вопрос о подписании Версальского договора, в распоряжении германского Генерального командования в Бреслау[96] находилось около 30 000 надежных и находившихся в состоянии постоянной боеготовности войск. Их основу составляли по-прежнему добровольческие корпуса.

В южных и юго-восточных районах Берлина, где поистине неуемную революционную активность, то и дело приводившую к кровавым столкновениям, проявляли главные враги республиканского правительства – левое крыло НСДПГ (Независимой социал-демократической партии Германии), берлинские «революционные старосты», во главе с Э. Штольце и Г. Ледебуром, и немецкие большевики-«спартаковцы», было сконцентрировано несколько десятков верных Временному социал-демократическому правительству Эберта-Шейдемана добровольческих частей общей численностью около 10 000 штыков и сабель, имевших тяжелое вооружение, в том числе крупнокалиберные пулеметы, бронеавтомобили, огнеметы, артиллерию и даже танки. Были реорганизовано Берлинское генеральное командование. Проявлявший во многих случаях нерешительность военный комендант Берлина генерал Леки был смещен и заменен более энергичным генералом бароном фон Люттвицем.

В Берлине по-прежнему была расквартирована находившаяся под сильным большевицким влиянием «Народная военно-морская дивизия», упорно отказывавшаяся подчиняться социал-демократическому коменданту Берлина Отто Вельсу. Эти «народные матросы», на словах пребывавшие во власти «революционных идеалов», в действительности превыше всего ценили голый материальный интерес (как, впрочем, и российские «братишки»!). Дивизией командовал «пламенный революционер товарищ Дорренбах», бывший флотский офицер, за недостойное поведение разжалованный еще при кайзере из лейтенантов в простые матросы. Вооруженные до зубов, заменившие национальные эмблемы своей воинской формы одежды красными революционными кокардами и кумачовыми нарукавными повязками, «народные матросы» всерьез считали себя «красой и гордостью революции», свысока поглядывая на «буржуев» и других своих сограждан, казавшихся им «менее революционными», и были в первых рядах «борцов за свободу», избивавших на улицах и в казармах «реакционное офицерье» и срывавших с ветеранов войны погоны и заслуженные боевые награды. Вдобавок  берлинцы жаловались на матросов за их склонность к «экспроприации экспроприаторов» (по меткому выражению Ульянова-Ленина), то есть к элементарному воровству. А ведь эти «пламенные революционеры» были расквартированы не где-нибудь, а в Берлинском дворце прусских королей (как все похоже на историю с «героическим» штурмом Зимнего «братишками» с «Авроры»!). Когда правительство Эберта-Шейдемана приказало распоясавшимся матросикам покинуть дворец, те в качестве «отступного» потребовали выплатить им предварительно за уход 80 миллионов марок «компенсации»(!). Получив решительный отказ, «народные матросы», недолго думая, напали на коменданта Берлина Отто Вельса (члена правления СДПГ!) в его собственном служебном кабинете, избили и взяли заложником. Правительству Фридриха Эберта пришлось двинуть войска на штурм бывшей королевской конюшни[97] – центра обороны засевших во дворце «братишек» Дорренбаха. 24 декабря 1918 года жители Берлина стали свидетелями форменного уличного сражения, развернувшегося между солдатами-фронтовиками и «Народной военно-морской дивизией». В боевых действиях на стороне последней против правительственных войск приняли участие и вооруженные формирования «спартаковских» боевиков. С обеих сторон только убитыми насчитывалось 29 человек. Перепуганное не на шутку правительство Эберта пошло на уступки взбунтовавшимся матросам и заплатило им отступные, в обмен на клятвенное обещание больше не бунтовать. «Орлы-матросики» некоторое время держали данное «буржуям» слово, пока не вмешались в столкновение между правительством и левыми радикалами в январе 1919 года. Это вмешательство оказалось для них роковым. Сам товарищ Дорренбах был убит в уличной стычке в мае 1919 года.

27 декабря 1918 года старый социал-демократ и заслуженный депутат германского рейхстага Густав Носке – создатель первого добровольческого корпуса в Киле – был назначен военным министром. 29 декабря социал-демократическое правительство Германской республики приняло решение о насильственном разоружении немецких «большевиков» – сторонников Коммунистической партии Германии (основанной на базе «Союза Спартака» по указанию кремлевского эмиссара Карла Собельсона-Радека), «Союза красных солдат»[98], «Народной военно-морской дивизии», Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ) и др. «Союз Спартака» («Шпартакусбунд»)[99] был основан еще 11 ноября 1918 года и возглавлялся Карлом Либкнехтом, Розой Люксембург, Лео Иогихесом, Кларой Цеткин и Паулем Леви. Наряду с распространявшуйся самими «спартаковцами» официальной версией происхождения их организации, связанной с именем античного гладиатора Спартака, восставшего против власти Римской республики в I веке до Р.Х., существует и другая версия, более похожая на правду, согласно которой германский «Спартак» был назван в честь основателя тайного Ордена иллюминатов – Адама Вейсгаупта, также носившего псевдоним «Спартак» и еще в конце XVIII века готовившего «свержение тронов и алтарей во всемирном масштабе». 29 декабря 1918 года «Союз Спартака» был переименован в Коммунистическую партию Германии (КПГ). «Спартаковцы», среди которых преобладал тип безоглядного «фанатика революции  во что бы то ни стало», получали всемерную поддержку от завладевших Россией большевиков, что послужило причиной разрыва германо-советских дипломатических отношений и высылки из Германии большевицкого полпреда Адольфа Иоффе – одного из «отцов» грабительского в отношении России Брестского мира. Фактически «спартаковцы» ни на минуту не признавали социал-демократическое правительство Германии (идя в этом, как и во всех других, вопросах, всецело по стопам российских большевиков с их направленным против Временного правительства лозунгом: «Долой министров-капиталистов»!) – еще 9 ноября 1918 года, когда социал-демократ Филипп Шейдеман провозгласил Германию демократической республикой (и сам стал ее первым канцлером), Карл Либкнехт, в противовес СДПГ, в тот же день провозгласил в Берлине советскую социалистическую республику. Присутствовавший на учредительном съезде КПГ, вместе с четырьмя другими высокопоставленными большевицкими делегатами из Москвы, советский эмиссар Карл Радек – личный представитель Ульянова-Ленина - призвал германских коммунистов бойкотировать предстоящие выборы в Национальное собрание и выразил надежду, что «скоро в Берлине будет заседать международный Совет рабочих депутатов и русские рабочие будут совместно с немецкими сражаться на Рейне, а немецкие совместно с русскими – на Урале» (то есть против белых войск Верховного Правителя России адмирала Колчака).

«Спартаковцы» и иже с ними поспешно готовились к выступлению, чтобы предотвратить заведомо негативный для них результат выборов в Национальное собрание и, взяв власть вооруженной рукой, разогнать последнее, как большевики Ленина-Троцкого-Свердлова разогнали Учредительное собрание в России («Караул устал!»). Однако вышло все иначе.

4 января 1919 года президент Германии Фридрих Эберт и его военный министр Густав Носке посетили военный лагерь добровольцев Цоссен и убедились в боеспособности фрайкоровцев, которых коммунисты, по аналогии с российскими реалиями того времени, сразу окрестили «белыми». Сами добровольцы, кстати, охотно приняли это название. Ведь многие из них успели повоевать в Финляндии и Прибалтике против красных на стороне тамошних белых. Они носили на рукавах своих обычных армейских мундиров и шинелей цвета «фельдграу» («серо-полевого цвета») белые повязки (нередко – просто носовые платки) или белые «углы»-шевроны (как, например, добровольцы Гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии); обводили свои стальные каски белыми полосками по окружности или же рисовали на них (а также на грузовиках, броневиках и танках) масляной краской (а порой и просто мелом) белую «адамову голову», то есть череп с перекрещенными костями (именуемую, согласно немецкой традиции, также «мертвой головой»[100]), или оперенную стрелу, а добровольцы, сражавшиеся против красных в Финляндии и Прибалтике (в частности, бойцы 2-й военно-морской бригады Эрхардта и добровольческого корпуса Мансфельдa) – белую свастику (так называемый «громовый крест»), перенятую ими у латышей и финнов, в чьей национальной символике свастика играла важную роль - у финнов - как «крест свободы», у латышей – как «крест Перкона[101]», или «огненный крест[102]». Древнелатышский бог-громовержец Перкон (Перконс) соответствовал древнеславянскому Перуну и древнелитовскому Перкунасу; в 20-40 годы в независимой Латвийской республике даже существовала военизированная антисемитская организация «Перконкрустс» («Громовый крест»), использовавшая в качестве символа свастику.

Кроме изображений Железного креста (перенятых от бронетанковых частей кайзеровской армии времен Первой мировой войны), свастик самых разных видов («гамматических крестов», «солнечных колес» и пр.) и «адамовых голов», на добровольческих броневиках часто было написано белой масляной краской «Бронеотряд верных правительству войск»[103].

В общем и целом, белые добровольческие корпуса не имели какой-то единообразной структуры. Большинство из них было сформировано в первые месяцы 1919 и расформировано в начале 1920 года. Некоторые из них просуществовали в качестве самостоятельных боевых единиц всего лишь на протяжении нескольких недель, после чего влились в состав более крупных соединений. Многие фрайкоры возникли как исключительно локальные организации для защиты местного населения, имели чисто местное значение и были распущены после восстановления закона и порядка в своем родном городе или районе. Тем не менее, представляется возможным предпринять попытку классификации фрайкоров по нескольким категориям.

Германские белые добровольческие части I категории:

К I категории могут быть отнесены крупнейшие по численности добровольческие корпуса, сформированные генералами или полковниками бывшей кайзеровской армии и достигавшие порой численности бригады или даже дивизии, т.е. насчитывавших в своем составе много тысяч штыков и сабель, собственные артиллерийские и инженерные части, бронетехнику, авиацию и т.д. Большинство фрайкоров этой I категории были сформированы на основе бывших регулярных частей кайзеровской армии. К их числу можно отнести, например, Баварский стрелковый корпус (Добровольческий корпус фон Эппа), Баденское народное войско[104], Германскую охранную дивизию[105], Гвардейскую кавалерийскую стрелковую дивизию[106], Железную дивизию, Добровольческий отряд Гааза, Добровольческий корпус Гельда, Добровольческий ландъегерский корпус, Добровольческий корпус земских стрелков, Полк Охранных войск (переименовакнный со временем в Охранную дивизию) фон Леттов-Форбека и др. Благодаря своей военной мощи, эти добровольческие корпуса принимали участие в боевых действиях по всей охваченной смутой Германии. Командовавшие ими генералы и офицеры придерживались откровенно монархических или, во всяком случае, консервативных взглядов и не испытывали никаких симпатий к правительству Эберта-Шейдемана и республиканской форме правления вообще. Тем не менее, они не выходили за рамки Устава и защищали существующий строй, опасаясь нарастания хаоса, большевицкого переворота и распада Германии, в случае падения Временного правительства. Большинство возглавляемых ими добровольческих корпусов было с течением времени включено в состав новых республиканских вооруженных сил (рейхсвера).

Единственным исключением среди военачальников явился генерал фон Леттов-Форбек, в 1914-1919 гг. долго и успешно сопротивлявшийся английским и южноафриканским войскам в Германской Восточной Африке и закончивший Великую войну, фактически, непобежденным.

Возвратившись в Германию после заключения перемирия в 1918 года, он, благодаря своему высочайшему реноме среди военных, сумел быстро сформировать добровольческий корпус своего имени, но оказался, в конечном счете, неспособным адаптироваться к новой республиканской действительности и был отправлен в отставку после «путча Каппа-фон Люттвица» (известного также как «Капповский путч») в апреле 1920 года.

По своей ударной мощи, боеспособности и численности в данную I категорию фрайкоров могли бы быть зачислены и 3 белые добровольческие военно-морские бригады  - фон Родена (1-я), Эргардта (2-я) и фон Левенфельда (3-я), если бы в них (особенно в бригадах Эргардта и фон Левенфельда) не господствовал гораздо более ярко выраженный дух антиреспубликанизма и политического радикализма, чем в остальных добровольческих корпусах I категории.

Германские белые добровольческие части II категории:

II категорию составляло большинство белых добровольческих корпусов, сформированных в разных городах и районах стихийно, «снизу», по инициативе местного населения, с целью защиты общественного порядка и спокойствия от большевицких поползновений «спартаковцев» и анархо-коммунистов. Они были не столь многочисленными, как фрайкоры I категории, редко когда превышая по численности батальон или полк и насчитывая, как правило, от 200 до 1000 бойцов. Само существование их было обычно недолгим. В отличие от многочисленных добровольческих корпусов, отнесенных нами к I категории, они включали в свой состав не только солдат, но и добровольцев из числа гражданских лиц (по преимуществу студентов и учащихся). Чаще всего, они брали себе название по месту формирования (например: Добровольческий корпус «Бамберг», добровольческие корпуса «Байрейт», «Бодензее», «Химгау», «Дюссельдорф», «Эрланген», «Геттинген», «Галле», «Гессен», «Ландсберг», «Мюнстерланд», «Ольденбург», «Пассау», «Регенсбург», «Шлезвиг-Гольштейн», «Вюрцбург» и т.д.). Иногда эти добровольческие части именовались не «добровольческими корпусами», а иначе, например: Охранный отряд «Баренфельд» (Гамбург) или «Вестфальский егерский корпус» и т.п. Некоторые из этих местных формирований, поначалу не отличавшихся большой численностью, со временем превращались в крупные воинские части. Так, например, «Вюртембергская рота безопасности»[107], несмотря на то, что продолжала именоваться «ротой», к моменту своего зачисления в ряды рейхсвера состояла из 10 батальонов, 8 артиллерийских батарей и 3 авиационных эскадрилий!

Тем не менее, подобные «локальные» фрайкоры, созданные для решения местных задач, как правило, не действовали далеко от  мест своего формирования. Но бывали и исключения. Так, добровольческий корпус «Оберланд» (позднее переименованный в «Союз Оберланд»), сформированный в Верхней Баварии, принимал участие в боевых действиях далеко от родных мест – например, в Силезии. И он вовсе не был в этом плане единственным исключением – Гессенско-тюрингско-вальдекский добровольческий корпус также сражался в Силезии, а Баденский штурмовой батальон принимал активное участие в боевых действиях в Прибалтике, в том числе даже в составе белой Русской Западной Добровольческой Армии князя Авалова-Бермондта!

В качестве отдельной подгруппы в составе этой II категории фрайкоров можно выделить местные отряды самообороны, сформированные в приграничных районах Германии – такие, как Верхнесилезский егерский добровольческий корпус, Саксонская пограничная егерская бригада, Восточнопрусский егерский добровольческий корпус или Западнопрусский добровольческий корпус «Крепость Торн»[108], долго и успешно оборонявший г. Торн (Торунь) от поляков.

Германские белые добровольческие части III категории:

В III категорию могут быть зачислены добровольческие корпуса, сформированные и руководимые молодыми фронтовыми офицерами, обычно в небольших чинах. Эти соединения чаще всего достигали размеров усиленной роты, реже – батальона, совсем редко – размеров полка. В отличие от добровольческих частей I категории, находившихся под командованием генералов или полковников умеренно-консервативных взглядов, и фрайкоров II категории (являвшихся, по сути дела, обычными отрядами местной самообороны), в добровольческие корпуса III категории стекались наиболее праворадикально настроенные офицеры и солдаты. Это были, как правило, фронтовики, прошедшие горнило Великой войны и  считавшие германскую армию отнюдь не побежденной войсками Антанты на поле боя, но подло преданной продажными политиками, окопавшимися в тылу. Республиканское правительство Эберта эти добровольцы ненавидели еще и за то, что оно подписало унизительный, грабительский Версальский договор.

Когда в Германии разразилась Ноябрьская революция, а кайзер Вильгельм II отрекся от престола и удалился в изгнание, многие представители консервативно-монархически настроенной военной верхушки, для которых олицетворением государства и армии являлся, прежде всего, монарх, предпочли самоустраниться (по крайне мере, на время) из активной военной и общественно-политической жизни. Образовавшийся вакуум сразу же заполнили энергичные «нацмальчики» (употребляя терминологию русской белой эмиграции) - молодые лейтенанты и капитаны, как правило, не являвшиеся отпрысками военно-аристократической касты, заслужившие свои офицерские звездочки на фронте, пришедшие прямо из окопов и начавшие собирать вокруг себя солдат, готовых продолжать сражаться даже  в новых условиях. Именно для этих формирований был характерен подлинный, классический «фрайкоровский дух», однако именно их «взрывоопасные» идеи нередко приводили к ослаблению внутриполитических позиций добровольческого движения в целом. С одной стороны, они пугали правительство Фридриха Эберта своим правым радикализмом (порой, как мы увидим, плавно, а то и резко, переходившим в левый – что можно продемонстрировать хотя бы на примере руководителя добровольческого корпуса «Оберланд» Беппо Ремера). С другой стороны, руководители фрайкоров этой III категории не пользовались и особым доверием старого, имевшего еще кайзеровскую «закваску» германского генералитета и настроенного преимущественно монархически кадрового офицерства, поскольку эти вожди добровольцев, да и большинство их «ландскнехтов», лишенные каких бы то ни было иллюзий относительно политического и военного руководства Германии (как прежнего, приведшего Германию к военно-политической катастрофе, так и современного, продолжавшего, по их мнению, эту катастрофу усугублять), не признавали над собой никаких авторитетов (хотя при этом «ландскнехты», естественно, признавали авторитет командиров своего добровольческого корпуса). В результате, фрайкоры III категории не были способны к самостоятельному долгосрочному объединению в крупные части, подобные фрайкорам I категории. Иногда это приводило попросту к военной анархии, как, например, в случае с  летучим добровольческим отрядом лейтенанта Гольдфельда, входившего в состав Балтийского ландесвера в 1919 г. Этот кавалерийский патрульный отряд «Курляндия»[109], первоначально сражавшийся плечом к плечу с другими добровольцами из Германии на стороне балто-немецкого ландесвера («Охраны Прибалтийского края») против Красной Армии в Латвии, а затем против «белых» латышей и эстонцев, поссорившись с командованием ландесвера, перешел на сторону противника – «белых» латышей полковника Земитана и повернул оружие против своих прежних соратников. Особенно «прославился» летучий отряд Гольдфельда (прослужившего всю мировую войну в баварской тяжелой кавалерии!) нападениями на германских добровольцев при их отходе из Курляндии. После окончания кампании в Прибалтике на базе добровольческого корпуса Гольдфельда был сформирован латвийский кавалерийский полк, командиром которого был назначен Гольдфельд, получивший чин подполковника латвийской армии (хотя новый латвийский полк при этом сохранил сохранил желтый приборный цвет того баварского кавалерийского полка, в котором Гольдфельд служил в Великую войну!). То обстоятельство, что офицер-изменник Гольдфельд имел еврейское происхождение, немало повредило репутации других германских офицеров еврейского происхождения (в большинстве своем честно исполнявшим свой солдатский долг перед германским Отечеством) и нещадно эксплуатировалось националистами-антисемитами в юдофобской пропаганде. Тем не менее, подобные случаи являлись скорее исключением, чем правилом, и при серьезной опасности для страны командиры мелких добровольческих корпусов без колебаний подчинялись опытным генералам рейхсвера и выполняли их приказания вплоть до ликвидации военной угрозы.

Некоторые из добровольческих корпусов III категории, не будучи, в целом настроенными монархически, тем не менее, считали себя продолжателями традиций частей прежней кайзеровской армии – например, гвардейских полков, и именовались по ним, или же по своим гарнизонным городам (например, Добровольческий корпус «Потсдам»). В некоторых случаях добровольческие корпуса получали свое название от традиционного боевого клича тех частей бывшей регулярной армии, на базе которых они были сформированы. Так, например, добровольческий корпус «Гакетау», сформированный на базе прежнего прусского 16-го пехотного полка, получил свое название от старинного, сохранившегося еще со времен Освободительной войны 1813 года против Наполеона, боевого клича этого полка: «Гаке тау!», то есть: «Бей!»[110]. Но чаще всего фрайкоры именовались по своим «отцам-командирам». Этот факт являлся, пожалуй, наиболее наглядным выражением тесной привязанности добровольцев к своим  военным предводителям (как правило, харизматическим личностям – заслуженным боевым офицерам, осыпанным наградами, несмотря на свою молодость), привязанности, подобной чувству верности и преданности, испытываемой средневековым дружинникам к своим князьям. Наиболее типичными представителями этой весьма многочисленной III категории добровольческих корпусов были фрайкоры фон Аулока, фон Брандиса, фон Браузе, Брюссова, Дибича, Дона, Фаупеля, «Герлиц», Габке, Гюбнера, Гюникена, фон Клевица, Кюме, Лихтшлага, фон Либермана, Лирау, Лифтля, Лютцова, фон Медема, Негенборна, Остеррота, фон Офена, Паульсена, фон Петерсдорфа, Печа, фон Пфеффера, фон Плеве, Северина, Тюммеля и Вольфа. «Добровольческий штурмовой отряд Россбаха»[111], возникший по схеме формирования фрайкоров I категории, со временем, как будет описано далее, превратился в типичный фрайкор III категории. И такие примеры были не единичны.

Чаще в названии подразделения фамилия командирa следовала за определением «добровольческий корпус», но встречались и иные наименования – например «отряд»[112], «добровольческий отряд»[113] или «добровольческий батальон»[114]. Так назывались отряды, сформированные бывшими офицерами кайзеровской армии фон Бюловым, Дортенлейтнером, Глассером, Генке, Шаафом, Шадом, фон Шауротом, Фойгтлейтнером, фон Вальтценом и Вильдермутом. Термин «полк»[115] для обозначения добровольческих частей использовался довольно редко – например, «Добровольческий полк Тюльмана»[116]. Частичка «штурм», напоминавшая о штурмовых атаках периода мировой войны, присутствовало в названии многих добровольческих частей – таких, как «Штурмовой батальон Шмидта», «Штурмовой батальон Гейнца» или «Штурмовой отряд Россбаха». Термин «штурмовой отряд»[117], сокращенно «СА»[118] – изобретение времен Великой войны - позднее был взят на вооружение национал-социалистами, также называвшими свою «партийную гвардию» штурмовыми отрядами, или просто «штурмовиками».

 У их противников – германских коммунистов – кстати, также со временем появились собственные штурмовые отряды – «Союз красных фронтовиков»[119], сокращенно «Рот Фронт», со своими молодежными военизированными подразделениями штурмовиков - «Юнг-Штурм»[120] и «Молодой Спартак»[121], носившие защитные или темно-синие фуражки-«тельмановки» (названные так по имени одного из лидеров КПГ – Эрнста Тельмана) и перехваченные ремнем с портупеей полувоенные защитные гимнастерки с отложным воротником и круглой красной нашивкой (или нарукавной повязкой) с изображением сжатого кулака на левом предплечье (приветствием у коммунистов и прочих германских левых служила поднятие до уровня плеча согнутой в локте правой руки со сжатым кулаком). Эта форма германских красных, под названием «юнгштурмовка», в 20-х-30-х годах ХХ века пользовалась популярностью и у советских большевиков, в особенности членов «КИМ» («Коммунистического Интернационала молодежи»), а позднее – комсомола.

Касаясь этой темы, следует также упомянуть и о наличии собственных военизированных штурмовых отрядов у Социал-демократической партии Германии. Они именовались «Черно-красно-золотой имперский стяг» («Рейхсбаннер Шварц-Рот-Гольд»)[122], сокращенно: «Рейхсбаннер» и временами достигала численности в 1 миллион активных бойцов, также носивших защитную полувоенную форму с защитными фуражками, бриджами, сапогами или ботинками с крагами. Противники «Рейхсбаннера» иронично – по созвучию, именовали его бойцов «имперскими бананами» («Рейхсбананен»[123]). Имелась у СДПГ и своя собственная молодежная организация – «Соколы» («Фалькен»)[124], или «Красные Соколы» («Роте Фалькен»)[125] - выступавшая под красным знаменем с белым контурным изображением сокола. Этих  левых «соколов» не следует путать с право-националистической организацией, имевшей сходное название – «Орлы и соколы» («Адлер унд Фалькен»)[126].

Добровольческий корпус фон Нефвилля, как бы в противовес злейшим врагом фрайкоровцев – спартаковцам-красногвардейцам – именовался «Черной гвардией»[127]. Нам, как русским людям, не лишенным интереса представляется факт существования в Баварии фрайкора под названием «Черная сотня»[128], снискавшей себе известность не столько победами над красными на поле боя, сколько «клиринговыми» убийствами «спартаковцев» (совершавшимися в отместку за убийства фрайкоровцев или их сторонников красными боевиками). Иногда в названиях фрайкоров использовалось и архаичное, напоминающее о героических временах германского Средневековья слово «шар»[129], которое можно перевести как «ватага» - например, «Фрейшар (добровольческая ватага) Лаутербахера», или же «Эйзерне шар»[130] (Железная ватага) капитана Рудольфа Бертольда (которую в русскоязычной военно-исторической литературе обычно именуют не «ватагой», а «Железным отрядом»). И, наконец, в этой III категории фрайкоров были и такие, которые именовали себя по фамилии Верховного Главнокомандующего германской кайзеровской армией в годы мировой войны – например, добровольческий корпус «Гинденбург» или фрайкор «Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург»!

Добровольческие соединения, формировавшиеся на территории Немецкой Австрии, именовались «геймверами» (в русской литературе существует и написание «хаймверы»), что буквально означает в переводе с немецкого «охрана родного дома». Особенную известность снискали себе «геймверы» князя Штаремберга, сражавшиеся с отрядами социал-демократического австрийского «Шуцбунда» («Охранного союза»).

Не все командиры добровольческих корпусов были армейскими офицерами. Многие из них в годы мировой войны служили в военном флоте – например, капитан III ранга Эргардт (командир 2-й Вильгельмсгафенской военно-морской бригады), или капитан III ранга Кольбе (командир 1-го батальона 5-го военно-морского полка). Прославленный подводный «ас» кайзеровской «Кригсмарине», командир субмарины капитан-лейтенант Лотар Арно де ла Перьер, был организатором и командиром сухопутного штурмового батальона своего имени[131], со временем влившегося в 3-ю военно-морскую бригаду фон Левенфельда. Упомянутый выше капитан Бертольд (один из наиболее известных и харизматических предводителей германских белых добровольцев) прославился в годы мировой войны как военный летчик-истребитель, одержавший 44 воздушных победы и награжденный за это (хотя и был баварцем)[132] высшим прусским королевским  орденом «За заслуги»[133], именуемым в просторечии «синий Макс» (за синий цвет шейного орденского креста). Несмотря на многочисленные ранения, Бертольд (по существу, превращенный в калеку!) отказался комиссоваться и продолжал участвовать в боевых вылетах на «фоккере Д VII», специально приспособленном для того, чтобы его мог пилотировать искалеченный воздушный ас. После Ноябрьской революции Бертольд сформировал свой собственный добровольческий корпус – упомянутый выше Железный отряд (Франконский крестьянский отдельный отряд специального назначения) – и участвовал во главе этого формирования в многочисленных боях, как в Германии, так и в Прибалтике. Во время «Капповского путча» присоединившийся к путчистам отряд Бертольда оказался изолированным превосходящими силами красных в Гарбурге (близ Гамбурга). После кровопролитного боя окруженная со всех сторон Железная ватага была истреблена до последнего человека, а сам Бертольд, не пожелавший отдать красным своего ордена, зверски умерщвлен спартаковцами – задушен лентой своего «синего Макса», обезглавлен и изрезан на куски.

 Боевой путь многих фрайкоров данной III категории был совсем недолгим. Но некоторые из них постоянно наращивали свою численность и боевую мощь – например, прославленный Штурмовой отряд Россбаха, на пике своего развития насчитывавший более 7000 активных штыков и сабель.

Обмундирование.

Несколько слов об обмундировании германских добровольцев и частей рейхсвера вообще. Как правило, они носили серо-полевую форму кайзеровской армии, хотя, судя по воспоминаниям участников добровольческого движения, нередко заменяли недостающие или пришедшие в негодность части обмундирования предметами штатской одежды. Правительство Эберта, учитывая ненависть германских левых к погонам как символам «проклятого старого режима», первоначально отменило их в республиканских «сухопутных силах мирного времени»[134], как  именовалась германская армия после Ноябрьской революции (приказом по армии №85 от 19 января 1919 года) заменив их узкими погонными полосками защитного цвета с красным номером части для всех чинов и нашивками в форме синих полосок на рукавах, к которым со временем добавились узкие погонные полоски защитного цвета с красным номером части на плечах.

Унтер-офицеры носили синие нарукавные полоски выше локтя, а офицеры – ниже локтя, над обшлагом. Синие нарукавные полоски были разной ширины, в зависимости от чина. Узкие синие полоски на плече носили:

Унтер-офицер

1 полоску

Унтер-фельдфебель/фенрих (в кавалерии)

2 полоски

Вице-фельдфебель

3 полоски

Фельдфебель/кандидат в офицеры/

вахмистр (в кавалерии)

4 полоски

Офицеры носили синие нарукавные полоски, к которым нередко прикрепляли металлический номер своей части, не на плече, а ниже локтя, над обшлагом:

Лейтенант

1 средней ширины синюю полоску

Старший лейтенант (обер-лейтенант)

1 средней ширины синюю полоску

и 1 узкую над ней

Капитан (гауптман)

1 средней ширины полоску и 2 узкие над

ней

Майор

1 широкую синюю полоску

Подполковник (оберст-лейтенант)

1 широкую синюю полоску и 1 узкую над

ней

Полковник (оберст)

1 широкую синюю полоску и 2 узкие

над ней

Генерал-майор

1 синюю полоску, более широкую,

чем широкая полоска у полковника

Генерал-лейтенант

1 такую же широкую полоску, как у

генерал-майора, и 1 узкую над ней

Генерал (от инфантерии и пр.)

1 такую же широкую полоску, как у

генерал-лейтенанта, и 2 узкие над ней

Многие офицеры-фронтовики отрицательно относились к этим синим полоскам, введенным, по их мнению, «тыловыми крысами»[135] (которых многие называли еще резче - «ноябрьскими преступниками»[136], и даже совсем недипломатично - «красными ноябрьскими свиньями»[137], а то и того пуще - «красными еврейскими холопами»[138]!) с единственной целью унизить лишний раз ненавистный им «реакционный» офицерский корпус германских вооруженных сил - причем одновременно с отменой новым республиканским правительством  Германии (очевидно, шедшем в этом плане по стопам московских большевиков!) не только прежней кайзеровской наградной системы, но и государственных наград вообще. Так, мемуаристы донесли до нас следующий эпизод. Когда Фридрих Эберт в декабре 1918 года включил бывшего кайзеровского генерала Ганса-Георга Рейнгардта в республиканское правительство в качестве военного министра, тот организовал в зале Берлинской филармонии большой митинг, с намерением призвать фронтовых офицеров к поддержке нового правительства и его указа, предписывавшего всем офицерам снять кайзеровские знаки различия и надеть вместо прежних погон упомянутые выше синие полоски. Сам генерал поспешил сделать это первым и появился на сцене с синими полосками на рукавах, без погон и даже без боевых наград (социал-демократическое правительство, наряду с погонами, поспешило отменить также ношение орденов и медалей – опять-таки как ненавистных символов «проклятого прошлого»!). Когда Рейнгардт закончил свое обращение, на сцену из зала неожиданно поднялся известный воздушный ас Герман Геринг, командир авиаполка «Рихтгофен», одетый по полной форме кайзеровских военно-воздушных сил, с капитанскими звездочками на серебряных погонах, прусским орденом «За заслуги» на шее и другими знаками отличия. Обратившись к явно приведенному его появлением в замешательство Рейнгардту, Геринг сказал:

- Я догадывался, господин генерал, что Вы, как военный министр, придете сюда, чтобы выступить перед нами. Но я надеялся увидеть на Вашем рукаве черную повязку в знак Вашего глубокого сожаления по поводу тягчайшего оскорбления, которое Вы собирались нам здесь нанести. Вместо этого я вижу на Вашем рукаве не черную повязку, а синие полоски. Я думаю, господин генерал, было бы уместнее, если бы Вы надели не синие, а красные  нашивки!

Генерал Рейнгардт не нашел, что ответить. А Геринг, подождав, пока стихнут аплодисменты собравшихся в зале фронтовиков, продолжал:

- Четыре года мы, фронтовые офицеры, исполняли наш долг и рисковали жизнями во имя Родины. Теперь мы вернулись домой – и как же нас встретили? В нас плюют и отнимают у нас то, что мы с гордостью носим. Хочу подчеркнуть, что не народ следует винить за такое обращение с нами. Все эти четыре года народ был нашим другом, другом каждого из нас, независимо от классовой принадлежности. Нет, виноват тот, кто стал подстрекать народ к бунту, кто вонзил нож в спину нашей славной армии и кто думает только о том, как бы захватить власть и жиреть за счет народа. Я прошу каждого из собравшихся здесь хранить в себе ненависть…к этим свиньям, оскорбляющим германский народ и наши традиции. Придет день, и мы вышвырнем их вон из Германии. Готовьтесь к этому дню. Вооружайтесь для этого дня. Приближайте этот день.

Надо сказать, что Герман Геринг нападал на «ноябрьских свиней» не только словесно. 11 ноября 1918 года, в день подписания перемирия с Антантой, 5 пилотов авиаполка «Рихтгофен», по пути в Страсбург для переговоров с французами о передаче тем всех аэропланов полка, из-за тяжелых погодных условий совершили вынужденную посадку в Мангейме. Выбравшись из самолетов, пилоты увидели красный флаг мировой революции над управлением аэродрома и приближавшихся к ним солдат и увешанных оружием штатских с красными повязками и шарфами. К тому времени г. Мангейм уже находился во власти революционного Совета рабочих и солдатских депутатов, копивших оружие для предстоящей борьбы за власть. Спартаковцы немедленно отняли у пилотов их табельное оружие – пистолеты, сняли с аэропланов пулеметы и с неохотой предоставили им грузовик для возвращения в Дармштадт, где находился их командир полка Герман Геринг. Узнав об этом безобразном инциденте, Геринг решил проучить «рачьих и собачьих депутатов» как следует. Он быстро организовал звено из 9 аэропланов, подсадив на пару из них 2 пилотов из числа побывавших в Мангейме, тщательно проинструктировал всех авиаторов, и звено вылетело в Мангейм. В то время, как 7 аэропланов, снизившись, стали на бреющем полете расстреливать здания и разные постройки, хищно кружа над летным полем и совершая крутые виражи, оба побывавших в плену у «спартаковцев» пилота плавно приземлились, высадились и потребовали от Совета рабочих и солдатских депутатов принести письменные извинения, добавив, что иначе в дело вступят все остальные самолеты звена, и тогда в означенном районе будет безжалостно расстреляно все, что двигается или шевелится. Указав на аэроплан Геринга, один из пилотов предупредил, что тот согласен ждать не более 5 минут, и достал ракетницу, с намерением выпустить ракету, как сигнал к началу бойни, в случае отказа.

«Спартаковцы» приняли ультиматум, написали извинение по всей форме, вернули захваченное оружие, и авиаполк благополучно вернулся в Дармштадт. Кстати, Геринг с подчиненными так и не отдали французам своих машин, намеренно испортив их. Сохранилась фотография тех бурных лет, запечатлевшая будущего «имперского маршала» гитлеровского Третьего рейха в характерной для многих бойцов белых добровольческих корпусов полувоенной форме, которую немцы окрестили метким словом «разбойничье штатское»[139]. На этом фото Герман Геринг изображен в стальной солдатской каске (образца 1916 года) с нарисованной на ней белой масляной краской левосторонней (именуемой также «лунной», или «женской») свастикой («ломаным», или «гамматическим», крестом), в кожаном пальто, подпоясанном офицерским ремнем и перехлестнутом через плечо портупеей, с украшенной изображением свастики и обозначающими звание горизотнальными полосками повязкой на левом рукаве и с высшим прусским военным орденом «За заслуги» на шее.

Вопреки вышеперечисленным республиканским нововведениям, многие чины фрайкоров, особенно офицеры, продолжали носить свои награды и прежние погоны времен монархии. Круглая имперская черно-бело-красная кокарда на околыше фуражки или бескозырки была заменена черно-красно-золотой республиканской, окруженной у офицеров венком из дубовых листьев, но носившиеся на тулье круглые «земельные кокарды» (цветов отдельных германских земель – Пруссии, Баварии, Вюртемберга, Саксонии) на первых порах оставили в неприкосновенности. 29 сентября 1919 года для ношения на околыше была введена новая овальная республиканская кокарда с черным, на золотом поле, «ощипанным» республиканским государственным орлом без короны и прочих имперских регалий. При этом весьма распространенным среди немецких белогвардейцев (как и у их русских единомышленников из «цветных» частей) было ношение с серо-полевой формой цветных парадных фуражек.

5 мая 1919 года германские «сухопутные силы мирного времени»[140] были, приказом министерства рейхсвера №604/5.19, преобразованы во «временный (предварительный) рейхсвер»[141], о котором будет еще подробнее сказано ниже. Во «временном рейхсвере», наряду с черными обшлагами с 2 серебряными пуговицами, в качестве знаков отличия были введены еще более узкие, чем в «сухопутных силах мирного времени», погонные полоски на плечах, официально именовавшиеся «плечевыми шнурами»[142] – защитные для нижних чинов, серебряные – для офицерского состава и золотые – для генералов. Кроме того, были введены нарукавные знаки различия (80 на 55 мм) овальной формы[143] с номерами частей и символами родов войск соответствующим цветов. Под этими нашивками ефрейтор и старший ефрейтор носили на обоих рукавах (выше локтя) 1 серебряную галунную полоску, а унтер-офицер - 1 шеврон из серебряного галуна углом вниз. Унтер-фельдфебель и фенрих (в кавалерии) носили 2, вице-фельдфебель – 3, фельдфебель и вахмистр (в кавалерии) – 4 серебряных галунных шеврона. Кандидат в офицеры носил также 4 серебряных шеврона, но нижний шеврон у него заканчивался не острым углом, а петлей. Офицерский состав, по аналогии с синими полосками «сухопутных сил мирного времени», носил серебряные галунные знаки различия ниже локтя, над обшлагом. Так, фельдфебель-лейтенант и лейтенант носили над обшлагом 1 серебряную полоску с петлей вверху; старший лейтенант – 1 такую же полоску с петлей вверху, а под ней – 1 прямую полоску; капитан (гауптман) – 1 полоску с петлей вверху, а под ней – 2 прямые полоски; майор – 3 серебряные волнообразные полоски «гребнем» волны вверх; подполковник – 4, полковник – 5 таких же волнообразных полосок. Генерал-майор носил столько же полосок, как и полковник (но при этом отличался от полковника золотым цветом своих галунных «плечевых шнуров»), генерал-майор – 6 и генерал – 7 серебряных волнообразных нарукавных полосок «гребнем волны» вверх. Невозможно отделаться от мысли, что введение этого довольно замысловатого набора знаков отличия было сделано под влиянием системы нарукавных знаков различия советской Красной Армии, возможно неосознанным. Хотя правительство Фридриха Эберта с первых же дней своего прихода к власти запретило кайзеровскую черно-бело-красную кокарду, вместо которой начала внедряться на первых порах красная кокарда, а позднее - черно-красно-золотая (цветов нового «республиканского» флага Германии)[144], большинство германских солдат и офицеров, особенно на первых порах, сохраняли верность черно-бело-красным кокардам и флагам - например, в Верхней Силезии, а тем более за пределами рейха – скажем, в Прибалтике. Чаще всего ими использовался военный (он же и военно-морской) кайзеровский флаг, представлявший собой прямоугольное полотнище с прямым черным, с белой каймой, крестом на белом поле, с расположенным в центре креста черным коронованным орлом в белом круге и черно-бело-красным крыжем с изображением Железного креста в правом верхнем углу. Но нередко использовался и старый кайзеровский государственный флаг Германии с тремя горизонтальными полосами (черной, белой и красной). В связи с нехваткой сапог подавляющее большинство германских солдат еще в конце Великой войны перешло на ботинки с обмотками. Среди военных летчиков, танкистов, членов экипажей бронеавтомобилей и бронепоездов было распространено ношение кожаных курток. Некоторые добровольцы, особенно австрийские и баварские (из «альпийских» добровольческих корпусов «Верденфельз» и «Оберланд»), вообще отказались от военной формы и носили красочные баварские национальные костюмы, тирольские шляпы с перьями, короткие кожаные штаны с помочами и гетры – но такая «экзотика», как правило, ограничивалась пределами Судет, Баварии и Австрии. Во всяком случае, в период боев с поляками в Силезии добровольцы «Оберланда» запечатлены на фотографиях в обычной германской серой полевой военной форме «фельдграу» (правда, с эмблемой горного цветка эдельвейса на рукаве, в петлицах и порой даже на армейских касках).

Подобно германским ландскнехтам периода Тридцатилетней войны, бойцы добровольческих корпусов хранили верность, прежде всего, командирам своих подразделений, чьим знаменам они присягали. Некоторые из них сознательно подражали ландскнехтам, как своим историческим предшественникам, пели их средневековые (или стилизованные под средневековые) песни, носили вместо бескозырок и фуражек бархатные береты и т.п. Во многих случаях добровольцы носили знаки различия старой кайзеровской армии (как фронтовые, так и армии мирного времени), но нередко и знаки различия новых, республиканских вооруженных сил, равно как и собственные, фрайкоровские, разработанные основателями того или иного добровольческого формирования. Знамена, флаги и значки добровольческих корпусов отличались большим разнообразием. Чаще всего на них изображалась «мертвая голова», обрамленная различными девизами[145], cкелет с песочными часами и косой, герб места формирования (например, башни г. Гамбурга), черный крест Тевтонского Ордена на белом поле или мальтийский крест - в особенности у подразделений, входивших в белую русско-германскую Западную Добровольческую Армию князя Авалова (Бермондта), но иногда только начальная буква фамилии командира – «B» («Бертольд»), «R» («Россбах») или «L» («Лютцов»), порою обрамленные венками, дубовыми или лавровыми ветвями и т.п. – словом, у кого на что хватало фантазии, времени и средств. Огромным разнообразием отличались петлицы, нарукавные знаки, нашивки, шевроны, щитки и повязки добровольческих корпусов. Эту символику условно можно подразделить на несколько типов:

1) геральдические щитки с гербами города или области формирования подразделения;

2) традиционные немецкие и древнегерманские военные и народные символы, руны и т.п.;

4) монархические символы, выражавшие верность свергнутой династии;

3) начальные буквы фамилии командира подразделения и дата его формирования и т.д.

Отличительным знаком добровольцев из приальпийских земель был цветок эдельвейса на знамени, рукаве, петлицах и на головном уборе  - например, у членов добровольческого корпуса (а позднее – союза) «Оберланд», особо отличившегося в боях против красных в Баварии, западногерманских промышленных районах и в Верхней Силезии, где он 21 мая 1921 г. взял штурмом Аннаберг со знаменитым монастырем, отстаивая силезские земли Германии от притязаний панской Польши.

Огнеметчики, еще со времен Великой войны, носили на рукаве ниже локтевого сгиба (или на обшлаге) черную нашивку круглой формы с белым черепом над двумя скрещенными костями.

Очень распространены были среди германских белых добровольцев петличные знаки в форме дубовых ветвей, нередко с желудями. Дубовые венки и листья издавна считались у немцев символом доблести - возможно, эти представления были переняты еще древними германцами у римлян, также награждавших своих героев за выдающуюся доблесть «гражданским венком»[146] из дубовых листьев. По воспоминаниям Арнольда Фита фон Гольсенауэ (писавшего под псевдонимом «Людвиг Ренн»), фронтового офицера саксонской армии, ставшего после окончания войны командиром белого фрайкора, в 20-е годы – членом КПГ, в 1936-39 годах – комиссаром германских интербригадовцев, дравшегося на стороне испанских республиканцев против Франко, избранного после Второй мировой войны председателем Союза писателей просоветской Германской Демократической Республики и оставившего об описываемой нами эпохе германской истории интересные беллетризованные мемуары «Война»[147], «После войны»[148], «Инфляция»[149] и «На обломках Империи»[150], к сожалению, до сих пор не переведенные на русский язык, на торжественной встрече солдат, возвращавшихся с войны, девушки надевали им на каски дубовые венки. Дубовые веточки в петлицах носили чины добровольческих корпусов Богендерфера, Гааза, Габке, Гауптмана, Гейнцмана, «Гессен», «Гессен-Нассау», «Гольдинген», Германской охранной дивизии, Пограничной охраны «Германия», Соединения «Гинденбург», Баденского штурмового батальона, Верхнесилезского лагдъегерского и Добровольческого лагдъегерского корпусов, фрайкоров Зеверина, фон Пфеффера, Остеррота, Тюльмана и др.

На овальной нарукавной эмблеме чинов 2-й военно-морской бригады Эргардта была изображена норманнская ладья-драккар, под ней - надпись «Вильгельмсгафен» или «Эргардт».

Чины Баварского стрелкового корпуса генерала фон Эппа носили на левом рукаве черный ромб с львиной мордой в профиль на круглом медальоне (лев – геральдический символ Баварии).

Чины 1-го полка Охранных войск генерала фон Леттов-Форбека – львиную морду анфас на фоне овального африканского щита, перекрещенного двумя  негритянскими копьями-ассегаями (в память об их службе в африканских колониях Германии).

Чины добровольческого корпуса Вольфа – овальные петличные знаки с изображением повернутой в профиль волчьей головы (что намекало на фамилию их командира, обер-лейтенанта Вольфа – по-немецки «Вольф» означает «волк»).

Чины одноименного Гессенского батальона самообороны Вольфа носили черную манжетную ленту с белой надписью «Вольф» («волк»); кроме этой, единой для всего батальона эмблемы, чинам его 1-й роты полагалась черная манжетная лента с белой надписью «Вервольф» («Вурдалак»), чинам 2-й роты – бежевая манжетная лента с черной надписью «Штурмфогель» («Буревестник»), а чинам 3-й роты – черная манжетная лента с белой надписью «Лютцов» (в честь майора Лютцова - основателя первого прусского фрайкора в 1813 году).

Чины добровольческого штурмового отряда Россбаха носили кайзеровскую черно-бело-красную кокарду на тулье фуражек и бескозырок, а на околыше – посеребренную металлическую заглавную латинскую литеру  «R» («Россбах») в венке из дубовых листьев, такие же буквы «R» на погонах, олений череп с крестом Святого Губерта между рогами над красно-бело-черным шевроном углом вверх на левом плече, позднее – черные нарукавные повязки с белой литерой «R» поверх двух белыых горизонтальных полосок, а со времени гитлеровского «пивного путча» 1923 года, в котором «росбаховцы» принимали активное участие – красные нацистские повязки с черной свастикой в белом круге (впрочем, иногда, как свидетельствуют сохранившиеся фотографии, свастика на повязках у россбаховцев помещалась не в круге, а в белом квадрате – как  у членов русской эмигрантской организации РОНД Светозарова-Пельхау и князя Авалова).

Чины добровольческого корпуса Паульсена носили герб прусской королевской династии Гогенцоллернов (геральдический щит, четвертованный из серебра и черни)[151], а чины батальона самообороны фон Гейдебрека – золоченую корону Германской Империи, и т.д.Нарукавные знаки изготавливались из материи, кожи или металла. Иногда отличительным знаком чинов добровольческого подразделения служила узкая нарукавная, или манжетная, лента, пришивавшаяся к обшлагу, обычно белого или черного цвета, иногда с вышитым или нанесенным краской названием фрайкора.

Вооружение.

Несколько слов о вооружении германских белых добровольцев. С учетом того, что им приходилось вести боевые действия по преимуществу в городских условиях, вооружение фрайкоровцев ограничивалось в основном стрелковым оружием – винтовками, карабинами, пистолетами и револьверами, тяжелыми и легкими пулеметами, минометами и огнеметами. Кроме того, у них имелось некоторое количество пистолетов-пулеметов «Бергман» МР-18. В боях на улицах германских городов, где фактически решалась судьба мировой революции, «о необходимости которой так долго говорили большевики», но которая, к счастью, не совершилась, активно использовались как ручные гранаты-«бутылки»[152], так и гранаты-«лимонки»[153], саперные лопатки[154] и «окопные кинжалы»[155] – «узкие, шилообразные, похожие скорее на средневековые итальянские стилеты, и такие острые, что, вонзенные в рукопашной схватке в глаз противника, мгновенно ударялись изнутри о черепную кость врага» (как писал Людвиг Ренн в своей дилогии «Война»/«После войны»). фрайкоровские кавалеристы, особенно в Прибалтике, порой использовали, наряду с карабинами, пистолетами и револьверами, сабли и пики, как это многократно засвидетельствовано мемуаристами (Двингером, фон Саломоном, Баллой и многими другими). Германские кавалерийские пики (отмененные в рейхсвере только в 1927 году) были стальные, трубчатые, с гранеными воронеными наконечниками. Нередко фрайкоровцы-кавалеристы из числа бывших студентов (корпорантов или буршей) прикрепляли к своим пикам флюгера цветов своих университетских корпораций или «буршеншафтов» с крыжем в виде уменьшенного знамени своего фрайкора (например, черного, с белой «мертвой головой», знамени Железной дивизии), у древка. Артиллерия, бронемашины и танки (главным образом, трофейные английские) использовались реже и преимущественно крупными добровольческими частями. Применялась и военная авиация – главным образом, в целях воздушной разведки, корректировки огня и сбрасывания пропагандистского материала типа листовок над вражескими позициями (например, в период боев в Рурской области), но иногда и для прицельного бомбометания.

Январское восстание в Берлине.

6 января 1919 года Густав Носке, в качестве чрезвычайного уполномоченного рейхспрезидента Эберта, был назначен главнокомандующим всеми добровольческими частями, а генерал фон Гофман, командир Гвардейского кавалерийского стрелкового корпуса[156] – его начальником штаба.

Чтобы спровоцировать на преждевременное выступление берлинских большевиков, копивших силы перед решительным ударом по правительству, 4 января 1919 года по приказу Фридриха Эберта был отрешен от должности полицей-президент Берлина, Эмиль Эйхгорн[157], симпатизировавший красным и сформировавший, фактически в помощь им, собственные силы безопасности. Дело в том, что после выхода оппозиционных Эберту «независимых социал-демократов» («независимцев») из правительства, их сторонники, в порядке партийной дисциплины, начали повсеместно увольняться с государственной службы и административных должностей. Однако глава берлинской полиции, «независимец» Эйхгорн отказался уйти со своего поста[158]. Его поддержали левые «независимцы», берлинские «революционные старосты» и «спартаковцы» (как по старой памяти именовались немецкие коммунисты и сочувствующие). Был образован Революционный комитет (Ревком), который призвал к свержению правительства Эберта и объявил, что берет всю власть на себя. 5 и 6 января КПГ, в знак протеста против правительственного распоряжения о смещении Эйхгорна, организовала массовые беспорядки и демонстрации берлинских рабочих. 6 января была объявлена всегерманская политическая стачка. «Народные матросы» и красногвардейцы захватили государственные военные склады и военные заводы в Шпандау и Виттенау. Теперь «спартаковцы» оказались в избытке снабженными оружием и боеприпасами. Костяк их сил составляли 3000 вооруженных до зубов красногвардейцев. Воодушевленные этим первым успехом, вожди берлинских революционеров во главе с представителями Центра КПГ[159] - Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург – приняли решение о начале вооруженной борьбы за свержение «контрреволюционного правительства» социал-демократов и захват власти в стиле РСДРП/ВКП (б). Была развязана разнузданная травля социал-демократической партии – совсем в духе московских большевиков (всего через несколько лет заклеймивших социал-демократов «социал-фашистами»).[160] Однако призыв коммунистов к насильственному свержению правительства Эберта-Шейдемана не нашел отклика у большинства немецких рабочих, которые отказались бороться против социал-демократического правительства, поскольку считали его «своим». Не было единства и в рядах самих «спартаковцев – смелых борцов». Их ненадежные союзники – «независимые социал-демократы» - заколебались перед лицом угрозы полномасштабной гражданской войны «в русском стиле» и начали сепаратные переговоры с правительством, чем смутили рабочих, симпатизировавших «независимым». Однако маховик вооруженного восстания был уже запущен и не мог быть остановлен. Берлинские красногвардейцы, действуя строго «по Ленину», захватили столичные вокзалы, дирекцию путей сообщения, полицей-президиум (Главное Управление Внутренних Дел), издательства нескольких буржуазных и социал-демократических газет (включая редакцию главного печатного органа СДПГ – газеты «Форвертс»[161]), почтамт, телеграф и телефонную станцию.

Не видя возможности получить помощь ни от кого, кроме фрайкоров, Фридрих Эберт обратился к полковнику Вильгельму Рейнгардту (не путать с генералом Гансом-Георгом Рейнгардтом!), формировавшему добровольческий корпус в Моабитских казармах, с просьбой выбить «спартаковцев» из захваченных теми редакций газет. 8 января добровольческие части белых перешли в наступление на почти полностью контролировавшийся красными Берлин. Военный министр Густав Носке отдал добровольцам приказ о расстреле на месте всякого большевика, взятого с оружием в руках. Так он, от имени социал-демократического правительства, официально узаконил то, что германские левые (которые, как всегда, рады были «увидеть сучок в глазу ближнего своего, а в своем глазу бревна не видевшие») не замедлили окрестить «белым террором». 10 января добровольческие части полковника Рейнгардта, имевшие на вооружение пулеметы, артиллерию, бронемашины и даже один из уцелевших после мировой войны германских танков, под ливнем пуль атаковали редакцию газеты «Форвертс», превращенную спартаковцами в настоящую крепость. Одновременно вооруженные отряды государственных чиновников, мобилизованных Эбертом на охрану правительственных зданий, еще не захваченных «спартаковцами», вступили с красными в бой и постепенно оттеснили их за Бранденбургские ворота. Носке организовал свой штаб в западноберлинском районе Далем, призвав туда белых добровольцев генерала Меркера. Возглавленные лично Густавом Носке, они двинулись в центр Берлина, «зачищая» квартал за кварталом, и к вечеру 11 января 1919 года соединились с добровольцами Рейнгардта в Моабитских казармах. После этого началось методичное уничтожение опорных пунктов спартаковцев. В Берлине развернулись ожесточенные бои между добровольческими корпусами и «спартаковцами», уличные схватки с применением тяжелого оружия, танков, броневиков, артиллерии, минометов, огнеметов и сотен тяжелых пулеметов. «Спартаковцы» оказывали столь ожесточенное сопротивление, что белым добровольцам нередко приходилось отступать, вновь собираться с силами и переходить в очередное наступление только после основательной артиллерийской подготовки.

КПГ не замедлила организовать поддержку берлинских «спартаковцев» коммунистические выступления в Брауншвейге, Дортмунде, Эрфурте, Галле, Гамбурге, Мюльгейме на Руре, Цвиккау. Многие другие города были охвачены забастовками. Повсеместно проводились демонстрации. В рейнско-вестфальском и в верхнесилезском промышленных регионах разразилась забастовка шахтеров с требованием национализации шахт. В портовом городе Бремене восставшие провозгласили «Бременскую социалистическую республику». Вслед за тем была провозглашена «Социалистическая республика Ольденбург» (подобная же «эпидемия» провозглашения бесчисленных «советских» и «социалистических» республик на территории одной страны была характерна и для периода гражданской войны в России!). Дрезден, Лейпциг, Мюнхен, Нюрнберг, Штутгарт и другие города стали ареной ожесточенных уличных сражений между вооруженными «пролетариями» и белыми добровольческими корпусами. При этом «стрелка весов» постоянно колебалась. В Лейпциге «спартаковскими» боевиками были остановлены эшелоны правительственных войск, направлявшиеся в Берлин. Добровольцев разоружили под угрозой артиллерийского обстрела, многих офицеров убили или ранили. В ходе боев за Лейпциг погиб сбитый спартаковцами летчик лейтенант Бюхнер – один из наиболее прославленных германских асов Первой мировой войны, имевший на своем боевом счету более 40 уничтоженных вражеских самолетов.

Однако постепенно чаша весов склонилась в сторону белых. Столица Германского рейха была квартал за кварталом очищена от инсургентов, и 12 января добровольцы перешли в наступление на последний оплот «спартаковских» боевиков – полицей-президиум (ГУВД) Берлина, взятый штурмом, с большими потерями. Товарищи Радек и Эйхгорн благополучно спаслись бегством, бросив своих людей, которым пришлось «платить за разбитые горшки». Первый удар Коминтерна по Германии был отражен. Потери сторон в боях за Берлин составили (только убитыми!) более 300 у спартаковцев, и 77 –  у белых добровольцев.

Тем не менее, в Берлине, как ни в чем ни бывало, продолжал выходить центральный печатный орган КПГ – газета «Ди Роте Фане»[162], а Карл Либкнехт и Роза Люксембург продолжали выступать с пламенными речами перед революционными рабочими. Правда, им постоянно приходилось перебираться с квартиры на квартиру, однако «вожди классово сознательных германских рабочих», несмотря на опасность, отказывались уехать из Берлина, надеясь взять реванш за январское поражение. Наконец, 15 января они были выслежены, схвачены добровольцами капитана Вальдемара фон Пабста из Гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии и убиты при невыясненных до конца обстоятельствах. После этого Коммунистическую Партию Германии возглавил Пауль Леви. Хотя речь шла всего лишь о ликвидации зачинщиков вооруженного антиправительственного мятежа в ходе обычной в военное время «зачистки», убийцы Либкнехта и Люксембург в мае 1919 года предстали перед судом «буржуазного» государства (которое обезвреженные белыми добровольцами государственные преступники как раз и намеревались ликвидировать насильственным путем!) и были приговорены к разным срокам заключения – от двух лет до четырех месяцев тюрьмы (хотя шестерых обвиняемых оправдали за недоказанностью соучастия в совершении преступления).

В то же время в красной России «в ответ на злодейское убийство товарищей Карла Либкнехта и Розы Люксембург германскими контрреволюционерами» был объявлен «беспощадный красный террор», жертвами которого пали тысячи невинных, хотя и «классово чуждых» большевикам россиян, не только не имевших ни малейшего отношения к ликвидации вышеупомянутых «немецких товарищей», но и  не ведавших об их существовании!

Но  что поделать – стражи «пролетарской» революции руководствовались, согласно их же собственным заявлениям, не «буржуазными» юридическими нормами, а соображениями «революционной целесообразности».

В Петрограде большевики, в числе прочих, расстреляли «за Карла Либкнехта и Розу Люксембург» во рву Петропавловской крепости Великих Князей из Дома Романовых, митрополитов и епископов – членов Синода Российской Православной Церкви. После этого варварского, циничного расстрела остальных заключенных вывели на Кронверкскую набережную, где смертников уже ждала баржа. Несчастных набивали в трюм, заполнили заложниками всю палубу. Но, тем не менее, на барже все не поместились – так много жертв было схвачено «мстителями за вождей германского пролетариата»! Так что остаток, человек 300 «счастливчиков» - свидетелей злодеяния – отблокировали в печально знаменитую тюрьму Кресты. А полную баржу с цветом русской нации – лучшими представителями петербургской аристократии и интеллигенции на борту – вытянули на середину Невы и там медленно затопили. Крик и стон стояли над оцепеневшим от ужаса городом. Вот какие «славные» поминки справили красные палачи по товарищам Либкнехту и Люксембург!

После успешного завершения операции по ликвидации тт. Либкнехта и Люксембург капитан Вальдемар фон Пабст (боевой офицер-ветеран германских «охранных» - т.е. колониальных – войск), близкий к генералу Эриху Людендорфу, был переведен в Потсдамскую бригаду рейхсвера. В 1920 году он «не выдержал творившихся вокруг безобразий» и предпринял, опираясь на штыки бригады, неудачную попытку военного переворота – «марш на Берлин». Но, оказавшись без поддержки других воинских частей, фон Пабст был вынужден бежать в Немецкую Австрию, где, вместе с князем Штарембергом, организовал первые отряды антикоммунистического «геймвера» (так в Австрии назывались отряды самообороны, аналогичные добровольческим корпусам и боровшиеся как с местными большевиками, так и с внешним противником – югославами, итальянцами и чехословаками, нападавшими на  приграничные австрийские земли).

После подавления спартаковского мятежа и ареста в феврале 1919 года скрывавшегося на тайной берлинской явке пламенного интернационалиста Карла Радека можно было не опасаться за то, что должный порядок при проведении выборов в Национальное собрание будет соблюден. Выборы благополучно состоялись 19 января, но на всякий случай добровольческими корпусами были приняты необходимые меры предосторожности. Перед избирательными участками была выставлена охрана в стальных касках, с огнестрельным оружием и ручными гранатами. Города патрулировались белыми добровольческими частями, по улицам разъезжали автомобили с пулеметами, некоторые кварталы напоминали военный лагерь. Большинство голосов на выборах (54%) и 236 депутатских мест получили партии буржуазного лагеря (Партия Центра, Немецкая демократическая партия, Немецкая народная партия и несколько партий помельче). Социал-демократы (СДПГ и НСДПГ) получили вместе 46% голосов и 187 мест в Национальном собрании. КПГ в выборах не участвовала (но не потому, что власти ей это запретили или поставили ее вне закона, а потому, что ее руководители ясно понимали: «вариант матроса Железняка»[163] в Германии не прошел, а честный выигрыш ей «не светит»). Большинство рабочих, при отсутствии террора со стороны красных боевиков, проголосовало за социал-демократов. Так германские белогвардейцы спасли демократию.

КПГ перешла к активной внепарламентской борьбе. Ее главными лозунгами в этой борьбе были:

1) обобществление крупной промышленности,

2) признание Советов (в которых было сильно коммунистическое влияние), обеспечение и расширение их прав,

3) отмена правительственного указа от 19 января 1919 года о восстановлении единовластия офицеров в воинских частях (знакомая большевицкая тактика!) и об ограничении полномочий Советов солдатских депутатов,

4) роспуск добровольческих корпусов,

5) поголовное вооружение рабочего класса («вооруженный народ вместо армии как орудия классового господства реакционной буржуазии»).

Все это было густо сдобрено обычной большевицкой социальной демагогией.

Социально-экономические требования германских коммунистов – как это ни парадоксально звучит! – могли бы  быть осуществимы только в том случае, если бы Германия была такой же аграрной страной, как Россия. В России это было возможно с перенесением национального воспроизводства в деревню, из которой большевики черпали необходимые им для раздувания национальной и международной революции материальные ресурсы путем простых насильственных изъятий, продразверстки, короче говоря – прямого грабежа, по принципу: «Мужик, что конопля – чем больше жмешь – тем больше выжмешь!». А в такой промышленно развитой, индустриальной стране, как Германия, массовая социализация всех средств производства, которой добивались «спартаковцы», неминуемо привела бы к тотальной дезорганизации, хаосу и прекращению всякого национального воспроизводства.

И снова разгорелись уличные бои – в Берлине, в Рурской области, в Центральной Германии, Баварии и Верхней Силезии. В Тюрингии, Эрфурте, Готе, в Вюртемберге, Ганновере, Хемнице, в Лугауско-Эльсницком каменноугольном бассейне, в Оффенбахе, Штеттине и во многих других городах прошли забастовки, массовые митинги и демонстрации, а затем и вооруженные столкновения между красными боевиками и добровольческими корпусами, боровшимися за восстановления закона и порядка. Не было, пожалуй, ни одного мало-мальски крупного населенного пункта в Германии, не охваченного вооруженной борьбой. Оружия у населения повсюду оказывалось на удивление много - с тех времен сохранилось множество приказов командиров добровольческих частей о сдаче населением оружия после занятия того или иного города. Впрочем, координация действий повстанцев оставляла желать много лучшего. Это облегчало центральному правительству Германии подавление вооруженных выступлений силами добровольческих формирований. Нередко тщательно законспирированные агенты правительства проникали в ряды повстанцев и провоцировали их на преждевременные выступления. Имперское правительство, заседавшее в Веймаре под защитой штыков добровольцев генерала Меркера, вело долгие переговоры с представителями красных повстанцев, надеясь выиграть время, необходимого для переброски добровольцев из одной мятежной области в другую.

Огненный год.

Отразив натиск авангарда Коминтерна на Берлин в январе, германские белые направили свой следующий удар против самопровозглашенной Бременской Советской Республики. Сломив в ожесточенных боях упорное сопротивление  примерно 1500 красногвардейцев и распропагандированных коммунистами матросов, белые добровольцы под командованием полковника Герстенберга, по настоянию генерала барона фон Люттвица и по приказу Носке, с применением тяжелого оружия заняли Бремен и разогнали тамошние советы рабочих и солдатских депутатов. Однако стоило добровольцам уйти, как бременские коммунисты снова взбунтовались. В апреле 1919 года в Бремене была объявлена всеобщая стачка; за стачкой последовали новые вооруженные столкновения красных бандформирований с белыми добровольческими корпусами.

7 февраля 1919 года Генеральный Совет солдатских депутатов 7-го армейского корпуса (в г. Мюнстере), всегда упорно противившийся созданию добровольческих корпусов, отказался подчиниться Правительственному указу от 19 января о восстановлении единоначалия офицеров и потребовал от правительства признать противоположные по содержанию и смыслу решения I Имперского (Всегерманского) Съезда Советов. В ответ на этот акт явного неповиновения белые добровольческие части генерала барона фон Ваттера 10 февраля 1919 года с боем заняли Мюнстер, принудили к сдаче и разоружили тамошние красные части «гвардии безопасности» («Зихерхайтсвер») и арестовали членов Генерального совета солдатских депутатов.

Теперь настало время для умиротворения беспокойной Рурской области, где с января по конец апреля постоянно вспыхивали ожесточенные уличные бои и забастовки. Их участники требовали обобществления горной промышленности и признания полновластия советов рабочих депутатов. В этих выступлениях, нередко принимавших насильственный характер, порою принимали участие сотни тысяч шахтеров и других рабочих, находившихся под сильным влиянием пропаганды КПГ. С начала февраля правительство Эберта все туже стягивало вокруг Рурской области кольцо добровольческих частей. Боевым действиям в Рурской области  было положено начало 15 февраля 1919 года, когда добровольческий корпус Лихтшлага очистил г. Гервест-Дорстен от коммунистов. Командир спартаковцев, Здунек, был застрелен при попытке к бегству.

В ночь на 19 февраля добровольцы освободили Эльберфельд, 19 февраля – Обергаузен, в ночь на 20 февраля – Гамборн, 23 февраля – Боттроп и, наконец, после взятия еще нескольких городов, 28 февраля – Дюссельдорф. В последующие недели во многих городах постоянно происходили столкновения между добровольцами и прокоммунистически настроенными рабочими. Белогвардейцы занимали шахты, арестовывали забастовщиков, преграждавших им путь, разгоняли недозволенные собрания. Нередко с обеих сторон в ход шло огнестрельное оружие – как, например, в Гагене, Ремшайде, Эссене, Дортмунде, Бохуме и других городах. В боях с красными участвовали и местные добровольческие формирования. Точное число погибших в этих столкновениях, неизвестно, но оно наверняка исчислялось многими сотнями.

В то время как Добровольческий ландъегерский корпус Меркера по приказу министра Носке занял Готу, Одруф, Эйзенах, Мюльгаузен, Мейнинген и другие города, повсеместно разоружая и распуская воинские части, в надежности которых правительство Эберта имело основание сомневаться, другие добровольческие формирования снимали и арестовывали депутатов тюрингских солдатских советов, не подчинившихся правительственному указу о восстановлении в войсках единоначалия офицеров. 24 февраля 1919 года в Центральной Германии началась всеобщая забастовка, охватившая провинции Саксонию, Тюрингию и Ангальт. Железнодорожное сообщение было полностью парализовано. Имперское правительство в Веймаре оказалось совершенно отрезанным от остальной части страны. Было прервано энергоснабжение Берлина и многих других крупных городов. Эберту пришлось отозвать добровольцев Меркера из не замиренной еще окончательно Тюрингии и бросить их на Галле - центр всеобщей забастовки. Вооруженные силы, находившиеся в распоряжении забастовщиков в этом городе, уступали добровольцам Меркера по всем параметрам. Сочтя вооруженное сопротивление в таким условиях делом совершенно безнадежным, «гвардия безопасности» («Зихерхайтсвер»), состоявшая в основном из сторонников Независимой социал-демократической партии Германии, и  батальон революционных матросов под командованием коммуниста Карла Мезеберга отступили из города. Тем не менее, при вступлении добровольцев Меркера в Галле им пришлось преодолевать вооруженное сопротивление отдельных групп «спартаковских боевиков» и уничтожать многочисленных снайперов. «Спартаковцы» потеряли 24 человека убитыми и 67 – ранеными, Меркер – 7 убитыми и 20 ранеными. В результате потери красными Галле всеобщая забастовка в Центральной Германии была «организованно» прекращена 7 марта.

Добровольцы Меркера двинулись дальше. 9 апреля 1919 года они, при поддержке добровольческого корпуса «Герлиц» и флотилии речных военных катеров, с боем вступили в Магдебург, разогнали советы солдатских депутатов, разоружили и распустили ненадежные воинские части и организовали «белое» гражданское ополчение.

17 апреля добровольцы Меркера вступили в Брауншвейг, 11 мая – в Лейпциг, 18 июня – в Эрфурт. 1 июля добровольцы под командованием бывшего генерала германских колониальных войск Леттов-Форбека, имевшие на вооружении бронеавтомобили, минометы, огнеметы и аэропланы, очистили от красных мятежников Гамбург. В Верхней Силезии добровольцам пограничной охраны в условиях объявленного осадного положения удалось сорвать целую серию шахтерских забастовок, инспирированных польскими секретными службами и подпольной организацией сторонников Юзефа Пилсудского «Стрелец».

Белым добровольческим формированиям удалось значительно ослабить натиск «германского отряда армии Мировой революции», но этим они смогли обеспечить себе только временную передышку перед новым раундом «всемирного чемпионата классовой борьбы» (по выражению большевицкого поэта Владимира Маяковского).

Мартовские бои.

Несмотря на тяжелое поражение берлинских «спартаковцев» в январе 1919 года, в имперской столице продолжались забастовки и кровавые столкновения коммунистических сил с полицией и белыми добровольцами. По наущению КПГ рабочие армейских мастерских г. Шпандау отказались шить для солдат военную форму. 27 февраля конференция рабочих делегатов государственных заводов Шпандау  потребовала экспроприации всех банков и крупных предприятий, конфискации всех крупных состояний (знакомая песня - «грабь награбленное!») и…назначения революционного трибунала для вынесения смертного приговора бывшему Императору Вильгельму II, генерал-фельдмаршалу фон Гинденбургу, Людендорфу и другим «военным преступникам», а также…президенту Эберту, Шейдеману, Носке и прочим «предателям революции»!

Генерал  барон фон Люттвиц, командующий сконцентрированными в Берлине и в окрестностях города  добровольческими частями, со дня на день ожидал нового удара «спартаковцев» – повторения январских событий. На этот раз положение несколько облегчалось тем, что после январских боев выборные (!) командиры и члены Советов солдатских депутатов Берлинского гарнизона были заменены вновь назначенными надежными офицерами. Однако по-прежнему существовала неоднократно упоминавшаяся выше «Республиканская солдатская гвардия» («Републиканише Зольдатенвер»)[164], в состав которой после январских боев были включены остатки изрядно потрепанной «Народной военно-морской дивизии». Бойцы «зольдатенвера», несмотря на свою лояльность по отношению к социал-демократическому правительству Эберта, категорически отказывались применять оружие против «своих братьев по классу, обманутых большевицкой демагогией». Поэтому как у министра Носке, так и у барона фон Люттвица на «зольдатенвер» надежды было мало.

Утром 3 марта 1919 года газета КПГ «Ди Роте Фане» призвала рабочих к всеобщей стачке в поддержку забастовщиков Центральной Германии. В тот же день Общее собрание Берлинских советов рабочих и солдатских депутатов приняло решение о стачке, выдвинув следующие требования:

1. Признание полновластия Советов рабочих и солдатских депутатов.

2. Незамедлительное проведение в жизнь решений  I Имперского (всегерманского) съезда Советов об отмене единоначалия офицеров в войсках.

3. Освобождение всех политзаключенных.

4. Арест всех «участников убийств революционеров».

5. Отмена всех военно-полевых судов и военной юстиции как таковой.

6. Незамедлительное создание отрядов рабочей самообороны.

7. Роспуск всех добровольческих корпусов.

8. Незамедлительное восстановление дипломатических и экономических отношений с Советской Россией.

С началом стачки военные власти объявили в Берлине и его пригородах осадное положение. Газета «Ди Роте Фане» была запрещена, ее редакция и типография  разгромлены белыми добровольцами (совсем как редакция «Правды» после провала первой попытки большевицкого переворота в Петрограде в июле семнадцатого!).

4 марта белые войска Носке вступили в Берлин. 5 марта «Республиканская солдатская гвардия» получила приказ из городской комендатуры пресечь грабежи в центре города на площади Александерплац. В составе откомандированного подразделения «зольдатенвера» находились военные моряки, завязавшие перестрелку с бойцами белого добровольческого корпуса фон Лютцова перед берлинским полицей-президиумом. Матросов поддержали другие части «зольдатенвера». Белые добровольцы тоже получили подкрепление и применили тяжелое оружие. В ходе боев за площадь Александерплац использовались легкая и тяжелая артиллерия, мины весом до 2 центнеров, самолеты-корректировщики артиллерийского огня и даже авиабомбы. После разгрома «зольдатенвера» в центре Берлина добровольцы обстреляли и взяли штурмом штаб революционных матросов. Бои с «зольдатенвером» развернулись и в берлинском районе Ней-Келльн. В результате «зольдатенвер» был почти полностью уничтожен. Бои развернулись по всему городу. 12 марта добровольцы заняли район Лихтенберг, последний «красный бастион» Берлина. В уличных боях «спартаковцы» потеряли убитыми 1300 человек, в числе которых оказался и один из лидеров Коммунистической партии Германии, Лео Иогихес (впрочем, не известно точно, кем убитый – у него было немало недругов и в рядах собственной партии). Это был тот самый Лео Иогихес, который в 1893 года вместе с такой же русской подданной, Розой Люксембург, организовал Польскую социал-демократическую партию на территории Царства Польского, входившего тогда в состав Российской Империи.

Опыт мартовских боев в Берлине был сформулирован генералом бароном фон Люттвицем в следующих тезисах:

1. Чем радикальнее средства, тем скорее обеспечивается достижение успеха. На противника, укрывшегося за стенами и баррикадами, производит должное впечатление только огонь артиллерии и минометов… Предупредительных выстрелов следует избегать, вести огонь преимущественно на поражение.

2. Не вести никаких переговоров, требовать безоговорочной капитуляции.

Новая армия.

В походах белых добровольческих частей весной 1919 года по важным промышленным центрам Германии были беспощадно подавлены кровавые «спартаковские» мятежи. Победоносные добровольцы разгромили, разоружили, распустили и запретили многочисленные отряды Красной гвардии, «Пролетарской гвардии безопасности[165]» («Пролетарише Зихерхайтсвер»), «Народного ополчения» («Фольксвер») и пр. Советы солдатских депутатов, противившиеся восстановлению единоначалия в войсках, были смещены и заменены более сговорчивыми. И, наконец, настал момент для превращения разрозненных добровольческих корпусов в одну централизованную, единообразно структурированную и находящуюся под единым командованием (хотя и неофициальную) армию. Еще до окончательного принятия Веймарской конституции, 27 февраля 1919 года, германское Национальное собрание приняло закон о создании Временной «Имперской гвардии» («рейхсвера»)[166], вступивший в силу 6 марта 1919 года. 16 апреля 1919 года был принят закон об учреждении временных Имперских военно-морских сил («рейхсмарине»). Присягая, солдаты клялись добиваться проведения в жизнь всех распоряжений имперского правительства и обеспечивать закон и порядок внутри страны. 9 марта 1919 года рейхспрезидент Фридрих Эберт назначил министра рейхсвера (военного министра) Густава Носке главнокомандующим рейхсвером. Впервые с 9 января 1918 года было официально восстановлено неограниченное единоначалие офицеров в войсках. Никаких советов солдатских депутатов в рейхсвере не имелось, и даже предусмотрено не было. Добровольческие корпуса, нередко в качестве отдельных подразделений, переводились в состав рейхсвера. Так, Гвардейская кавалерийская стрелковая дивизия была переименована в 30-ю бригаду рейхсвера, Добровольческий ландъегерский корпус генерала Меркера в 16-ю бригаду рейхсвера, добровольческий корпус Гюльзена – в 3-ю бригаду рейхсвера, добровольческий корпус Россбаха – в 37-й егерский батальон и т.д. Кроме добровольческих корпусов, в состав рейхсвера вошли члены верных правительству отрядов «гражданской самообороны» и «городских ополчений», создававшихся с начала 1919 года по указанию военного министра и министра внутренних дел Пруссии Гейне (СДПГ) для поддержки правительственных войск в боях со спартаковцами. Зачислялись в рейхсвер и так называемые «временные добровольцы» (или «добровольцы на время»)[167], бывшие офицеры и студенты, рекрутировавшиеся местными воинскими начальниками с весны 1919 года для поддержки рейхсвера в случае, если «имели твердое желание применить оружие против Спартака».

В зависимости от того, предусматривалось ли использование бригад рейхсвера против внешнего или же против внутреннего врага, они имели различные структуру и вооружение. Так называемые «большие бригады рейхсвера», предназначенные главным образом для борьбы с внешним врагом, имели многочисленную артиллерию, отряды специального назначения и многочисленные тыловые подразделения. В то время как «малые бригады» рейхсвера, используемые главным образом для поддержания порядка внутри страны, имели в своем составе относительно мало артиллерии, войск специального назначения и совсем никаких тыловых частей. Численность «большой бригады» рейхсвера составляла 11 000, «малой» – 7 320 человек. В апреле 1919 года рейхсвер имел в своем составе 17 «больших» и 12 «малых», а уже летом 1919 года 22 «большие» и 18 «малых» бригад. К июню 1919 года общая численность рейхсвера, включая части пограничной охраны, составляла 350 000 штыков и сабель.

В рейхсвере роль бывшего аппарата Верховного Руководства Сухопутных Войск  и Большого Генерального штаба кайзеровской армии играло Министерство рейхсвера. При этом персональная преемственность сохранялась. Министру рейхсвера подчинялись Руководство сухопутных сил и Руководство военно-морских сил. Важнейшим органом в структуре Руководства сухопутных сил являлось Войсковое ведомство, фактически выполнявшее все функции прежнего Большого Генерального Штаба. Некоторые отделы Руководства сухопутных сил были «замаскированы» под гражданские учреждения или включены в состав других министерств (внутренних дел, транспорта и т.д.). Руководству сухопутных сил подчинялись сперва четыре, а позднее – два командования групп рейхсвера, а последним, в свою очередь, семь командований военных округов. В отдельных землях (провинциях) Германской империи были созданы земельные комендатуры, подчиненные непосредственно министру рейхсвера.

Параллельно с созданием рейхсвера были заново сформированы полиция и жандармерия, чьи кадры были укреплены за счет принятия на службу бывших офицеров и унтер-офицеров, хорошо зарекомендовавших себя в боях со спартаковцами.

И, наконец, уже в 1919 году были воссозданы или вновь организованы многочисленные военно-патриотические организации - такие, как Национальный союз немецких офицеров, Германский офицерский союз, «Вервольф» Фрица Клоппе, «Союз Киффгейзера[168]» («Киффгейзербунд») – объединение многочисленных союзов ветеранов войны, Союз солдат-фронтовиков «Стальной Шлем» («Штальгельм»), а также объединение бывших бойцов добровольческих корпусов под названием «Младотевтонский (Младонемецкий) Орден» («Юнгдейчер Орден», сокращенно «Юнгдо») во главе с отставным офицером-фронтовиком Артуром Марауном.

Наибольшую известность во внутриполитической жизни Германии между двумя войнами снискал «Стальной Шлем», возглавлявшийся офицерами-фронтовиками Теодором Дюстербергом (придерживавшимся консервативно-монархических взглядов) и Францем Зельдте (представлявшим «консервативно-революционное» крыло, но, в конце концов, примкнувшим к национал-социалистам и даже занявшим в правительстве Гитлера пост министра труда). В рядах «Стального Шлема» состоял прусский кронпринц Оскар Гогенцоллерн (в то время как другой прусский принц, Август-Вильгельм, состоял в гитлеровских СА). «Стальной Шлем», насчитывавший в разное время от 1 до 2 миллионов активных членов, имевший свою молодежную организацию – «Молодой Стальной Шлем» («Юнг-Штальгельм»), с «мечом Зигфрида» в качестве эмблемы на значках и петлицах - и примыкавший в политическом отношении к Немецкой Национальной Партии (ННП), являлся своего рода «штурмовым отрядом» этой партии. Вплоть до 1932 года «Стальной Шлем» использовал в качестве знамени кайзеровский военный (военно-морской) флаг (при этом у черного орла в центральном медальоне флага чаще всего отсутствовала корона). С 1933 года прусский орел в центральном медальоне флага «Штальгельма» был заменен черным изображением солдатской каски (стального шлема); наряду с «военным», стал употребляться и «национальный» черно-бело-красный полосатый флаг с изображением каски в центре средней – белой - полосы. С 1934 года под изображение каски в центре флага была подложена белая «вращающаяся» свастика. «Штальгельмовцы» носили форму серо-полевого цвета «фельдграу» и фуражки, очень напоминавшие экипировку кайзеровской армии (правда, отсутствовали погоны). Знаками различия служили черные, окаймленные серебром шевроны углом вверх на левом рукаве и петлицы черного цвета, украшенные тремя посеребренными дубовыми листьями и серебряными «шпалами» - в зависимости от звания. Белые выпушки указывали на принадлежность к «активному контингенту», зеленые – к «резерву», голубые – к отрядам «защиты родины» («гейматшуц»).[169]

«Вервольф» (полное название: «Вервольф – союз немецких фронтовиков») был учрежден тем же самым полковником кайзеровской армии Теодором Дюстербергом, что основал и «Стальной Шлем», в качестве молодежного союза, в рамках которого должны были проходить военную подготовку и политическое обучение будущие кадры «Стального Шлема». Древнегерманское по своему  происхождению, слово «вервольф»  имеет в немецком языке двоякий смысл, в зависимости от написания (хотя во всех случаях произносится одинаково). В случае написания «Werwolf (Waerwolf)» оно переводится в своем первичном и исконном смысле, как «муж» (в значении «человек»; ср. с латинским «vir» = «вир», то есть «муж», «человек») + «волк» («вольф»). «Вервольфами» в древнегерманских сказаниях именовались оборотни-вурдалаки, аналогичные славянским «волкодлакам» («волколакам»), древнегреческим «ликантропам» и скандинавским «ульфхединам» - люди, способные на время обращаться в волков. В случае же написания «Wehrwolf» (именно такое написание имело название интересующего нас союза) слово «вервольф» переводится как «вооруженный волк» (от «Wehr» - «оружие, броня, оборона» и «Wolf» - «волк»). Особенно популярным слово «вервольф» в данном написании стало в Германии накануне Великой войны благодаря одноименному роману-хронике немецкого писателя-«почвенника» Германа Лёнса (ушедшего добровольцем на фронт в первый день войны и павшего смертью храбрых в 1916 году во Фландрии). В своем «Вервольфе»[170] Герман Лёнс воспел доблесть тайного отряда крестьянской самообороны, действовавшего на Люнебургской пустоши в годы опустошительной Тридцатилетней войны середины XVII века. Новые «вервольфы» – бывшие бойцы добровольческих корпусов, унтер-офицеры рейхсвера, резервисты и молодежь, как бы равнялись на безвестных героев общенародного сопротивления иноземным оккупантам и их пособникам из числа самих же немцев, описанных в «крестьянской хронике» Германа Лёнса. Вскоре после своего основания «Вервольф» отделился от породившего его «Стального Шлема» (в котором функции, первоначально предназначавшиеся «вооруженным волкам», стала выполнять новая молодежная организация – упомянутый выше «Молодой Стальной Шлем»). Руководителем «вооруженных волков», не довольных слишком тесными, по их мнению, связями руководства «Штальгельма» с «реакционным юнкерством и кайзеровским офицерством», стал ветеран Великой войны, бывший фрайкоровец Фриц Клоппе, член «Национального союза немецких офицеров», издававший (начиная с 1922 года) газету «Вервольф». На момент отделения от «Стального шлема» в рядах «Вервольфа» числилось около 30 000 человек, подразделявшихся на 400 групп, входивших в 26 областей («гау»). Наряду с идеологическим воспитанием немецкой молодежи в «национальном и социальном духе», с целью ликвидации разделяющих немецкий народ сословно-классовых противоречий и победоносного завершения национально-освободительной борьбы с международной финансовой олигархией, наднациональным масонством и транснациональными корпорациями, за создание великогерманского народного государства»[171], большое внимание уделялось военно-спортивной подготовке под девизом: «Неустрашимость, товарищество, самообладание и готовность жертвовать собой». Большинство членов организации Фрица Клоппе было сконцентрировано в Центральной и Западной Германии. «Вервольфы» подразделялись на три возрастные группы: 1) «молодые волки» (от 14-17 лет); 2) собственно «вервольфы» (17 до 24 лет); 3) «верные» (старше 24 лет). Члены «Вервольфа», выступавшие под черным знаменем с серебряной «мертвой головой», носили единообразную серую полевую армейскую форму (без погон) с черно-бело-красными повязками на левом рукаве.

«Младотевтонский Орден»[172] («Юнгдо») возник на основе добровольческого корпуса, входившего в русско-немецкую Западную Добровольческую Армию князя П.М. Авалова-Бермондта, переняв ее эмблему – черный мальтийский крест, помещенный на белые знамена и щитовидные нагрудные знаки марауновцев. Артур Мараун создал свой «младотевтонский» Орден в подражание «старому» рыцарскому Тевтонскому (Немецкому) Ордену  (к описываемому времени возвращенному революцией в Австрии в свое первоначальное состояние госпитальерского католического монашеского братства), став его «Великим Магистром»[173], имевшим в своем подчинении собственных «комтуров» (командоров) и «братьев-рыцарей», издававшим свою орденскую газету «Дер Юнгдейче»[174] («Младотевтон») под девизом крестоносцев «Так хочет Бог!»[175] и т.д. Территориальные подразделения «Юнгдо» именовались «бальяжами» («баллеями»), местные группы «братствами». Численность его временами достигала 200 000 человек. В 1928 году «Юнгдо» совместно с Христианскими профсоюзами создал «Народное немецкое имперское объединение», а в 1930 году объединился с Немецкой демократической партией в Немецкую государственную партию и участвовал в парламентских выборах. Вследствие враждебности «Юнгдо» гитлеровскому национал-социализму, Орден Марауна был запрещен в 1933 году, а сам Мараун - арестован. В «Младотевтонском Ордене» состоял, между прочим, и советский разведчик, офицер германских военно-воздушных сил Харро фон Шульце-Бойзен, внучатый племянник адмирала фон Тирпица и член подпольной антинацистской организации «Красная капелла» («Красный оркестр»), казненный национал-социалистами.

Наряду с «Младотевтонским Орденом» Артура Марауна и «старым» католическим Тевтонским (Немецким) Орденом, в Германии и Австрии описываемой эпохи существовали также полусекретный националистический союз «Дейчер Орден»[176] («Немецкий Орден», одноименный со «старым») и более глубоко засекреченный «Германенорден»[177] («Германский Орден» или «Орден германцев»), для членов которого было характерно увлечение древнегерманскими рунами и неоязычеством в духе ариософа Г(в)идо[178] фон Листа. На разных этапах своего существования «Германенорден» (эмблемой которого служила вращающаяся «солнечная» свастика, наложенная первоначально на равносторонний крест, а позднее – на четырехлучевую звезду) включал в свой состав организации различной ориентации – например, ариософское общество «Туле», прусско-монархический «Союз прямодушных»[179] и даже национал-социалистическую партию НСДАП. В силу сходства названий вышеперечисленных «орденов» современники и особенно позднейшие авторы нередко путали (и продолжают путать!) их друг с другом и со «старым» католическим духовно-рыцарским Тевтонским (Немецким) Орденом Пресвятой Девы Марии.

В конце  марта-начале апреля 1919 года основной очаг революционных боев в Германии переместился на юг страны - в Баварию.

Баварская Советская республика.

Бавария всегда относилась к числу германских государств с наиболее ярко выраженной самобытностью и стремлением к самостоятельности. Баварское герцогство пользовалось автономией еще в составе Империи Карла Великого (IX в.). Государь из древней династии Виттельсбахов, Людвиг Баварский (XIV в.) принадлежал к числу наиболее выдающихся кайзеров Священной Римской Империи германской нации. Баварское королевство существовало еще в те времена, когда на землях будущего Королевства Пруссии язычники «молились пням», а их гоняли по лесам рыцари Тевтонского Ордена. В так называемой «австро-прусской» (а фактически – внутригерманской гражданской) войне 1866 года Бавария, в числе других южногерманских государств, поддерживавших Австрию, потерпела поражение от победоносной Пруссии и возглавлявшегося Пруссией Северогерманского Союза. Тем не менее, и после провозглашения в 1871 году Германской Империи («Второго рейха») во главе с королем Пруссии в качестве «германского Императора» (но не «Императора Германии!»), Бавария сохранила свою автономию, собственную армию с Генеральным Штабом, собственное военное министерство, собственную почту со своими почтовыми марками, и другие атрибуты самостоятельности. Многие баварцы по-прежнему с недоверием и завистью относились к «пруссакам» и не прочь были бы при первой возможности от них отделиться. Огромные потери и лишения, понесенные всеми немцами в годы Великой войны, да и само поражение в войне эти «бело-голубые» (по цветам баварского государственного флага) сепаратисты склонны были приписать «прусскому милитаризму», пытаясь снять с Баварии всякую ответственность за разжигание войны (приписываемое Антантой исключительно германской стороне) и заодно попытаться «полюбовно» договориться с державами-победительницами, избавив Баварию от необходимости участвовать в выплате Антанте репараций. Поэтому не является случайным то обстоятельство, что именно баварская столица Мюнхен, наряду с Килем, стала одним из первых очагов революционного пожара. Еще 2 ноября (за неделю до «официальной» победы Ноябрьской революции в Германии!) огромная толпа во главе с лидером независимых социал-демократов Куртом Эйснером (Космановским), чья парламентская фракция составляла в баварском ландтаге (земельном парламенте) меньшинство, совершила нападение на расположенные в Мюнхене армейские казармы. Любопытно, что среди сторонников Курта Эйснера был и юрист Ганс Франк, ставший при Гитлере ведущим нацистским правоведом, министром без портфеля и генерал-губернатором Варшавы, установившим в покоренной Польше режим жесточайшего террора и повешенный за свои преступления по приговору Нюрнбергского трибунала.[180] Уличные столкновения привели к  свержению баварской королевской династии Виттельсбахов и бегству королевской семьи из Мюнхена. В качестве обоснования совершенного им переворота Эйснер использовал опасения баварского крестьянства, что развал Австро-Венгрии может привести к вторжению войск Антанты и ее сателлитов в Баварию, невзирая на мирный договор, и недовольство правительством Фридриха Эберта, влачившим, после заключения мира, довольно жалкое, по его мнению, существование, Берлинское правительство обвинялось баварцами, в массе традиционно не любившими «пруссаков», во всех свалившихся на Баварию и на всю Германию бедах. Эйснер-Космановский, провозгласивший Баварию социалистической и демократической республикой, с самого начала взял курс на открытую конфронтацию с «прусским» Берлином. По указанию Космановского были сфабрикованы подложные документы (датированные 1914 годом), призванные снять, в глазах Антанты, с Баварии всякую ответственность за развязывание мировой войны, и помочь ей заключить с Антантой отдельный, менее суровый, чем со всей поверженной Германией, мирный договор. Эйснер также возражал против созыва всегерманского Национального собрания, как не учитывающего позицию советов рабочих и солдатских депутатов. Столкнувшись с жесткой позицией рейхспрезидента Эберта, Эйснер настолько резко обострил отношения с Берлином, что даже ряды поддерживавших его «антипрусские» настроения баварцев раскололись. Социал-демократическое большинство в баварском ландтаге поддержало позицию президента Эберта, сочтя необходимым передачу верховной власти всенародно избранному Учредительному собранию. Поскольку на 12 января 1919 года были назначены выборы в баварский ландтаг, крайне левые спартаковцы и перешедшие к красным солдаты, сомневавшиеся в способности Эйснера «довести дело социалистической революции до конца», в ночь на 7 декабря 1918 года предприняли в Мюнхене попытку вооруженного восстания, которую, однако, властям удалось подавить малой кровью, ввиду отсутствия у путчистов поддержки со стороны населения. Хотя Эйснер всеми силами открещивался от путчистов, утверждая, что – якобы! - не был посвящен в их планы, общественное мнение в Баварии оказалось настроенным против него. Никто уже не верил в эйснеровскую идею полной независимости Баварии от остальной Германии, как залога будущего процветания этой земли. Кроме того, становившиеся все более аргессивными антицерковные выходки красных стали оскорблять верующих, испытывавших традиционное для баварцев (особенно в сельской местности) уважение к католической церкви. Стало совершенно ясно, что, в случае, если выборы в ландтаг все-таки состоятся, Эйснера и его независимых социалистов ждет неминуемое поражение. Эйснер попытался еще раз обратиться к силе, но снова безуспешно, и был вынужден подать в отставку 21 февраля 1919 года. В тот же день Курт Эйснер-Космановский был застрелен на улице офицером-фронтовиком графом Антоном фон Арко цу Валлей. Графу фон Арко цу Валлей, незадолго до совершения им покушения на Эйснера, было отказано в приеме в ряды ариософского общества «Туле» из-за его еврейского (по матери) происхождения. Данный факт позднее породил муссируемую до сих пор легенду, что устранение Эйснера было якобы поручено графу фон Арко руководством общества «Туле», в качестве непременного условия его принятия в члены общества; впоследствии баварские чекисты на основании этого облыжного обвинения учинили кровавую расправу над членами общества «Туле», взятыми ими в заложники. Сам граф фон Арко, раненый красными после совершения им покушения, отбыв продолжительное тюремное заключение, был в 1945 году сбит в Мюнхене автомашиной американских оккупационных войск и скончался на месте. Убийство Эйснера послужило сигналом к разгрому левыми баварского земельного парламента-ландтага и якобы «стихийным», а в действительности – тщательно спланированным (как неудачный большевицкий путч в июле 1917 года в Петрограде) массовым выступлениям красных. Ворвавшиеся в ландтаг вооруженные революционеры тяжело ранили лидера социал-демократического парламентского большинства Эдгара Ауэра и захватили многих членов баварского ландтага в качестве заложников. Мюнхен оказался в состоянии полной анархии. Президент Эберт в далеком Берлине мало чем мог помочь со своими слабыми силами. Возник новый, крайне опасный очаг серьезной смуты. Во главе баварских левых стояли анархисты Ландауэр, Яффе и Мюзам. Последний, между прочим, был издателем журнала с характерным названием «Каин». Как видно, Мюзаму не давали покоя «лавры» большевиков в России, вознамерившихся воздвигнуть летом 1918 года в г. Камышине на Волге памятник Каину, но потом «ограничившихся» установкой памятника…Иуде Искариоту[181]!

По городам Баварии прокатилась волна стачек. Вооруженные коммунисты и анархисты, к которым примкнула часть солдат, силой захватывали редакции неугодных им газет. Во всей южной Баварии власть фактически перешла в руки советов рабочих и солдатских депутатов. Власть в Мюнхене захватил самозваный Центральный Совет, состоявший из представителей НСДПГ, анархистов, Баварского крестьянского союза и левых социал-демократов. 6 апреля 1919 года в мюнхенский дворец бывшей баварской королевы ворвалась группа вооруженных революционеров под предводительством авангардистского поэта и драматурга Эрнста Толлера, возглавившего «независимцев» после убийства Эйснера, и провозгласила Баварию «Советской республикой»[182]. Их воодушевил на это быстрый успех революции, вспыхнувшей 21 марта 1919 года в Венгрии, где власть захватил засланный из Совдепии пламенный интернационалист тов. Бела Кун, провозгласивший Венгерскую Советскую Республику. Толлер и его сторонники заявили о своем намерении объединиться с Советской Венгрией и Австрией (где тоже со дня на день ожидалась социалистическая революция) в единую «революционную конфедерацию» (это также предполагало «разрыв с Берлином»). Эрнста Толлера поддержали советы рабочих и солдатских депутатов. Прежнему баварскому правительству социал-демократического большинства, во главе с Адольфом Гофманом, удалось бежать из Мюнхена на север Баварии, в Бамберг. Гофман заявил о верности своего правительства Фридриху Эберту. 7 апреля 1919 года, на следующий день после провозглашения Баварской Советской Республики, ее руководство немедленно связалось с Троцким, Лениным и прочими большевицкими главарями в Кремле и в дальнейшем во всем следовало их указаниям. В своей известной телеграмме баварским коммунистам Ленин в форме вопросов четко сформулировал для них программу действий: «Какие меры вы приняли против буржуазных палачей Шейдемана и К°? Вооружили ли вы рабочих и разоружили ли буржуазию? Взяли ли заложников из среды буржуазии?» и т.п. Вождь, как обычно, жаждал крови и, между прочим, рекомендовал ни много, ни мало, как расстрелять всех офицеров.

13 апреля часть мюнхенского гарнизона, и, прежде всего – «республиканские охранные группы», восстали против новоявленной Советской республики. Они арестовали некоторых членов советского правительства Баварии, заняли ряд общественных зданий и объявили Мюнхен на осадном положении. Но против восставших выступили мюнхенские коммунисты, к которым присоединилась поддавшаяся красной пропаганде часть столичного гарнизона. Вооружившись на захваченных ими армейских складах, они вступили в бой с «республиканскими охранными группами» на улицах города. Еще в ходе битвы за Мюнхен прошли заседания «производственных» («рабочих») и «казарменных» («солдатских») советов. Последние объявили о передаче всей власти объединенному «Комитету действий» (Центральному Комитету), состоявшему главным образом из членов КПГ, НСДПГ и левых социал-демократов. Комитет  одобрил предложенную коммунистами программу действий и назначил в качестве высшего органа Баварской Советской республики Исполнительный совет во главе с прибывшими из России большевицкими эмиссарами Евгением Ниссеном-Левине, Максом Левиным и Товией Аксельродом (всего 11 человек). Причем, Товия Аксельрод, подобно Собельсону-Радеку, прибыл в Германию из Совдепии вполне легально – в качестве корреспондента РОСТА! Несомненно, подъем коммунистического движения в других частях Германии вызвал у них желание попытать счастья в Баварии. В обстановке нарастающих анархии и хаоса, вызванных неспособностью Толлера и его приспешников (перво-наперво отменивших деньги и объявивших войну «буржуазной» Швейцарии, отказавшейся передать швейцарские паровозы «на нужды баварской революции»!), баварские коммунисты собрали в мюнхенской «Придворной пивной» («Гофбройгауз»)[183] совещание советов рабочих и солдатских депутатов, утвердившее Евгения (Ойгена) Ниссена-Левине в должности председателя Исполнительного совета нового Центрального Комитета. Отныне новый «парламент» Баварской Советской Республике размещался не в прежнем здании баварского ландтага, а прямо здесь, в пивной «Гофбройгауз». В качестве первоочередной меры было принято решение о роспуске прежней баварской полиции, «поголовном вооружении пролетариата» и о начале формирования Красной гвардии. В качестве следующего шага была сформирована Баварская Красная Армия, всего за две недели достигшая численности 30 000 штыков (включая вооруженные заводские дружины). Руководство ею было возложено на Рудольфа Эгльгофера[184], бывшего военного моряка и участника матросского бунта в Киле 28 октября 1918 года, предвестника Ноябрьской революции. Эгльгофер привлекал баварских люмпенов (которых выдавал за «пролетарских добровольцев»!) в ряды Красной Армии, главным образом, подкупом - высоким жалованьем, бесплатным питанием, алкогольными напитками (в первую очередь – даровым баварским пивом) и даже предоставлением им в пользование «обобществленных женщин» (на первых порах – девиц легкого поведения; в дальнейшем предполагалось «социализировать», по примеру большевиков в России, и других представительниц «слабого пола»!). Оружие было получено путем грабежа казарм бывшей баварской армии, а когда его стало не хватать – грозным указом, предписывавшим всем владельцам холодного и огнестрельного оружия сдать его революционным властям под угрозой смертной казни. Красногвардейцы приступили к массовым арестам всех, кого подозревали в «контрреволюционности», и захвату заложников из среды «эксплуататорских классов». Центральный Комитет призвал трудящихся к всеобщей забастовке, чтобы таким образом высвободить кадры для пополнения Баварской Красной Армии. Постоянно возраставшие расходы на 30-тысячную армию быстро подорвали баварскую экономику. Баварское советское правительство незамедлительно перешло к созданию собственного государственного аппарата. Были созданы комиссии по военным вопросам, по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по хозяйственным вопросам, транспорту и пропаганде, в которых, как и в «Комитете действий»[185] – коммунисты сотрудничали с «независимцами» и с левыми социал-демократами. Члены советов предприятий получили право неограниченного контроля над деятельностью и руководством предприятий.

События в Мюнхене, перекинувшиеся на юг Баварии, вызвали рост активности большевиков и анархистов во всей Южной Германии. Особенно сильно было влияние мюнхенских событий в Бадене, на самой границе Пфальца. 22 февраля в Мангейме, по инициативе коммунистов и «независимцев», были организованы массовые демонстрации, быстро перешедшие в акты насилия. Демонстранты штурмом взяли здания суда и тюрем и освободили заключенных (причем не только политических). Вечером того же дня был образован Революционный совет, провозгласивший «Советскую Республику Южной Германии».

Бежавшее в Бамберг социал-демократическое баварское земельное правительство Гофмана 13 апреля 1919 года объявило всю территорию Баварской Советской республики на осадном положении. Гофман, опасавшийся быстрого роста Баварской Красной Армии, прекрасно понимал необходимость скорейшего нанесения удара по красному Мюнхену, но никак не решался призвать на помощь фрайкоры Носке, как состоящие преимущественно из «пруссаков». Натравить «пруссаков» на баварцев (пусть даже «красных», но все же «своих», «земляков»!) казалось неприемлемым средством даже для баварских «умеренных». Боясь повредить себе в общественном мнении, правительство баварских социал-демократов попыталось обойтись собственными силами, хотя они значительно уступали силам Красной Армии, которыми командовал Эрнст Толлер. Уже 15 апреля близ г. Дахау, в 40 км от Мюнхена, произошли первые вооруженные столкновения между наступающими частями баварской Красной Армии и добровольческими формированиями баварских белых. Красноармейцам удалось, благодаря своему подавляющему превосходству в численности и вооружении, разгромить белые войска, состоявшие из 6 пехотных и 2 пулеметных рот, 1 батареи 77-мм пушек и 1 батареи 105-мм полевых гаубиц, и взять Дахау штурмом. В этом бою революционеры захватили 150 пленных, 4 артиллерийских орудия, 3 пулемета и большое количество боеприпасов. Победа при Дахау была большим успехом правящего режима  Баварской Советской республики. Однако Баварская Красная Армия, в силу широко распространенного в ней «партизанского духа» и желания красноармейцев не воевать, а митинговать, не сумела закрепить успех (в тех условиях она могла бы без особого труда захватить всю территорию севернее Мюнхена вплоть до рек Дунай и Лех). Вместо этого Эрнст Толлер (НСДПГ) и Густав Клингельгефер (СДПГ), осуществлявшие совместное командование Красной Армией на Дахауском фронте, заключили с белыми перемирие, что привело к дезорганизации Красной Армии и нанесло Баварской Советской республике и Советской Республике Южной Германии немалый ущерб. Кроме того, Толлер (которого за последние две недели его же собственная «родная советская власть» успела дважды арестовать и дважды освободить!), категорически отказался выполнить отданный Эгльгофером приказ о поголовном расстреле всех пленных, самовольно покинул фронт и вернулся в Мюнхен (где был в третий раз арестован и в третий раз освобожден).

В бою при Дахау баварская Красная Армия потеряла убитыми всего 8 человек. Однако революционный диктатор Эгльгофер, в полном соответствии с ленинскими указаниями, приказал «в порядке революционного возмездия» расстрелять всех белых, взятых в плен. После неподчинения Толлера он, однако, «смилостивился» и ограничился приказом казнить за каждого убитого большевика «всего» по 5 заложников из числа «представителей эксплуататорских классов». Впрочем, невзирая на «классовый» подход «революционного правосудия»», первыми 30 апреля 1919 года были расстреляны баварскими большевиками отнюдь не представители «эксплуататорских классов», а двое простых солдат, взятых красными в плен накануне – гусары Линненбрюггер и Гиндорф. К числу заложников, расстрелянных мюнхенскими красноармейцами после гусар, принадлежали 8 членов полусекретного ариософского общества «Туле» (барон фон Зейдлиц, скульптор Нейгауз, художник-график Дейке, секретарь министерства путей сообщения Дауменланг, барон фон Тейхер, принц Густав фон Турн унд Таксис, живописец профессор Бергер  и секретарь общества графиня Хейла фон Вестарп). Перед казнью заложники были подвергнуты мучительным пыткам в духе большевицкой «чрезвычайки».

Об обществе «Туле» (его полное название звучало несколько иначе: «Общество Туле – Орден борьбы за германский образ жизни»), отпочковавшемся от «Германенордена», позднейшие «популяризаторы истории» насочиняли множество небылиц одна невероятнее другой. Так, из «Туле» многие «конспирологи» выводят все последующее гитлеровское движение - только на том основании, что эмблемой «Туле» служило так называемое «солнечное колесо» (свастика с дугообразно загнутыми концами) на фоне меча острием вниз и солнца в обрамлении дубовых ветвей, а знаком принадлежности к этому Ордену была бронзовая брошь со свастикой, перекрещенной двумя копьями. Между тем, свастика в описываемый период времени была настолько популярным во всем мире символом, что использовалась даже в нарукавных нашивках красноармейских частей в Советской России с 1918 до 1924 года![186] Членом «Общества Туле» являлся, например, командир наступавшего в те дни на красный Мюнхен добровольческого корпуса «Оберланд», капитан Йозеф (Беппо) Ремер, что не помешало ему позднее примкнуть к немецким национал-большевикам Эрнста Никиша и даже вступить в Коммунистическую партию Германии (!), чтобы, в конце концов, погибнуть в гитлеровском концлагере от рук национал-социалистов!

Заключенное перемирие дало войскам белых необходимую передышку. Поскольку было совершенно ясно, что сформированные генералом фон Эппом баварские добровольческие корпуса оказались слишком малочисленными для того, чтобы нанести поражение Красной Армии, баварское земельное правительство Гофмана обратилось за помощью к имперскому правительству Эберта. Против Баварской Советской республики были сконцентрированы следующие силы белых добровольцев:

1) 2-я гвардейская пехотная дивизия,

2) Гессенско-тюрингско-вальдекский добровольческий корпус,

3) добровольческий корпус «Герлиц»,

4) 11-я и 14-я кавалерийские стрелковые команды,

5) добровольческий корпус фон Лютцова,

6) 2-я военно-морская бригада Эргардта,

7) добровольческий корпус «Верденфельз»,

8) добровольческий корпус «Оберланд»,

9) вюртембергские части особого назначения Зейтера и Гретера,

и некоторые другие, более мелкие добровольческие формирования, общей численностью около 60 000 штыков и сабель. В рядах этих добровольческих корпусов служили, между прочим, многие будущие видные национал-социалисты – Герман Геринг, Рудольф Гесс, Грегор и Отто Штрассеры, Генрих Гиммлер, Эрнст Рем и другие. А вот о будущем фюрере «Третьего рейха» Адольфе Гитлере имеются сведения, что он, в чине ефрейтора, продолжал служить в мюнхенском гарнизоне и при Советской власти и даже был схвачен белогвардейцами при взятии Мюнхена…с красной революционной повязкой на рукаве! Во всяком случае, при освобождении Мюнхена от красных будущий «главный антикоммунист Германии» странным образом никак себя не проявил, хотя имел к тому времени за плечами опыт мировой войны, которую с самого первого дня провел в окопах на передовой и был награжден за храбрость двумя Железными крестами…

Главнокомандующим довольно разношерстной «белой гвардии», наступавшей на Мюнхен, был назначен прусский генерал-лейтенант фон Офен. В своем приказе  от 25 апреля 1919 года генерал фон Офен писал: «Войскам выполнять боевые задания, не останавливаясь перед применением силы; всякие переговоры с противником или с населением, безусловно, запрещаются. Всякая мягкость будет истолкована как небрежение своими служебными обязанностями, добродушие или ненадежность подразделения».

Добровольцы, двинувшиеся 20 апреля 1919 года с запада (через Аугсбург) на Мюнхен, при вступлении в аугсбургские пригороды Лехгаузен, Обергаузен и Пферзее натолкнулись на сопротивление отрядов рабочей гвардии. Лишь по прибытии подкреплений и в ходе ожесточенных боев добровольческим корпусам удалось овладеть 22 апреля Обергаузеном, а 23 апреля – Лехгаузеном. Расквартированные в Мюнхене и Дахау части Красной Армии, вопреки опасениям генерала фон Офена, не выдвинулись к Аугсбургу, чтобы поддержать тамошних красногвардейцев и воспрепятствовать дальнейшему продвижению белых войск на столицу Баварии. Красноармейцы были заняты поддержанием порядка в самом городе, население которого волновалось в связи с участившимися самочинными  экспроприациями, отменой свободы собраний, слова и печати и  бессудными расстрелами заложников.

Неудержимое наступление белых добровольческих корпусов на Мюнхен вызвало среди членов советов рабочих и солдатских депутатов колебания, а затем и панику. На Всеобщем собрании членов советов предприятий 26 апреля 1919 года Эрнст Толлер и другие функционеры Независимой социал-демократической партии Германии потребовали незамедлительно начать переговоры с баварским земельным правительством Гофмана, восстановить прежнюю «буржуазную» полицию и снова открыть запрещенные Советами «буржуазные» газеты. 27 апреля Общее собрание подавляющим большинством голосов приняло это требование «независимых социал-демократов». В ответ на это разгневанные коммунисты вывели своих представителей из состава «Комитета действий». Они все еще пребывали в полной уверенности, что собственными силами, во «всеоружии ленинских идей», смогут справиться с «реакционерами». В день празднования 1 мая 1919 года на Красной площади в Москве торжествующий Ульянов-Ленин во всеуслышание заявил: «Свободный рабочий класс празднует сегодня годовщину не только в Советской России, но и в Советской Венгрии и в Советской Баварии».

Прошедший незадолго перед тем в красной Москве Учредительный Съезд Коминтерна, на который съехались коммунистические представители из 19 стран мира, призвал «мировой пролетариат» объединяться в поддержку Советской России – «отечества пролетариев всего мира». Красная артиллерия готовилась «дать свой последний залп на могиле мировой буржуазии» (красное знамя с такой надписью до сих пор висит в московском Музее Российских вооруженных сил и военно-морского флота). В ставшей «советской республикой» Венгрии свирепствовал кровавый режим Белы Куна, впоследствии вошедшего в список величайших преступников человеческой истории как беспощадный истребитель русских белогвардейцев, поверивших провозглашенной Фрунзе большевицкой «амнистии» и отказавшихся эвакуироваться с Русской Армией генерала барона Врангеля из Крыма в роковом для исторической России 1920 году. К моменту захвата красными власти в Венгрии передовые части большевицкой Красной Армии, громя белополяков, достигли уже польского Каменец-Подольска на самой границе с Немецкой Австрией. В Каменец-Подольске у Д. Шмидта, комдива Червоных казаков, состоялась встреча с народным комиссаром обороны Венгерской Советской республики Тибором Самуэли, который самолетом направлялся в красную Москву за инструкциями. Это явилось решающим фактором в назначении Шмидта командующим ударной кавалерийской группировкой красных. Этой группировке предстояло через границы Польши и Румынии прийти на помощь венгерской революции. Шмидта нисколько не смущала перспектива прорыва через две границы.[187] Венгерским коммунистам удалось захватить на какое-то время и часть Словакии, провозгласив там «Словацкую Советскую Республику». С величайшим трудом «цепную реакцию» большевизации Центральной Европы удалось пресечь с помощью белых венгерских, чехословацких и румынских войск. А в «день международной солидарности трудящихся» - 1 мая 1919 года (в тот самый день, когда Ленин принимал парад «армии мировой революции» на Красной площади в Москве, а паролем красного мюнхенского гарнизона была фамилия «Троцкий») - передовые части фрайкоровцев с боем вступили в предместья баварской столицы.

В ходе ожесточенных уличных боев, продолжавшихся с 1 по 4 мая 1919 года, белые добровольцы смогли, наконец, одержать верх над Баварской Красной Армией. Красноармейцы потеряли только убитыми, по разным оценкам, от 800 до 1000 человек. Мюнхен был объявлен на военном положении. Ликвидация красных снайперов и выкуривание спартаковских «осиных гнезд» заняло, однако, еще немало времени. Во многих случаях - в буквальном смысле слова, поскольку сопротивление красных оказывалось столь ожесточенным, что против них приходилось применять даже огнеметы. Более 2000 спартаковцев было приговорено к различным срокам тюремного заключения. Военно-полевыми судами был вынесен смертный приговор вождям баварских коммунистов Евгению Ниссену-Левине (засланному в Баварию из Советской России председателю Исполнительного Совета), Рудольфу Эгльгоферу (главнокомандующему Баварской Красной Армией), а также вождю баварских анархистов Густаву Ландауэру (члену НСДПГ).

Потери германских белогвардейцев в Баварии только убитыми составили 68 человек.

Когда 1 мая 1919 года добровольческий корпус фон Эппа, в составе которого дрался с красными лейтенант Отто Штрассер (будущий вождь левых национал-социалистов и основатель антигитлеровской нацистской организации «Черный Фронт»!), с боями вошел в Мюнхен, он был обстрелян из казармы «Макс II» 2-го пехотного полка баварской Красной Армии, в котором служил ефрейтор Адольф Гитлер (ходивший, как и все его однополчане, с большевицкой красной повязкой на рукаве!). После разгрома красных в полку была учреждена следственная комиссия с целью установить, кто именно стрелял по белым добровольцам, и выявить все «красные гнезда». Среди арестованных белыми подозреваемых солдат был и Гитлер, впрочем, вскоре освобожденный по ходатайству начальства при не выясненных до конца обстоятельствах, что представляется довольно странным, учитывая беспощадность, с которой «белые» военно-полевые суды действовали после освобождения Мюнхена от красных. Как бы то ни было, ефрейтору Гитлеру удалось оправдаться. Будущий фюрер НСДАП на удивление скоро вышел на свободу, прошел «унтер-офицерские курсы переподготовки» и сделался чем-то вроде «антибольшевицкого политрука-пропагандиста» в новом, теперь уже белом, мюнхенском гарнизоне. Возможно, в новом назначении Гитлера сыграло определенную роль как раз его «красное» прошлое – разочаровавшемуся в своих прежних коммунистических идеалах бывшему ефрейтору-большевику простые солдаты верили больше, чем кому-то другому, знавшему о большевизме только понаслышке. Ни для кого сегодня не секрет, что Гитлера «пасла» («курировала») военная разведка баварского рейхсвера (в лице ветерана Великой войны капитана Эрнста Рема[188], освобождавшего Мюнхен от  красных в составе добровольческого корпуса фон Эппа, дослужившегося в дальнейшем до начальника штаба гитлеровских штурмовых отрядов СА и, по приказу Гитлера, убитого эсэсовцами в «ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года). Именно по поручению Рема, обязанного по долгу службы следить за всеми радикальными политическими организациями, Адольф Гитлер был вскоре внедрен в зародыш будущей НСДАП[189]Германскую рабочую партию (ДАП)[190].

13 мая 1919 года социал-демократическое баварское земельное правительство, после своего непродолжительного изгнания, возвратилось из Бамберга в Мюнхен.

 Против Антанты и большевиков.

После разгрома красных генерал Людендорф, его адъютант полковник Макс Бауэр и другие члены так называемого «кружка Людендорфа» (командующий I группой рейхсвера генерал фон Люттвиц, и.о. командира Гвардейской кавалерийской стрелковой дивизии капитан фон Пабст, командир 2-й военно-морской бригады капитан III ранга Эргардт, командир добровольческого корпуса «Потсдам» майор фон Штефани, земельный директор Вольфганг Капп, председатель Немецкой Национальной Народной партии граф Эрнст фон Ревентлов, русский эмигрант-фрайкоровец из Прибалтики Макс-Эрвин фон Шейбнер-Рихтер и др.) перешли к подготовке из Баварии, превращенной в «ячейку порядка» («орднунгсцелле»)[191], удара по Версальской системе. С этой целью полковник Бауэр посетил в Венгрии регента и местоблюстителя венгерского королевского престола адмирала Миклоша Хорти фон Надьбаньо (только что, при помощи румынских и чехословацких штыков, освободившего Венгрию от кровавой большевицкой диктатуры Белы Куна и Тибора Самуэли) и Йорга-Ланца фон Либенфельза - Великого Магистра ариософского «Ордена новых тамплиеров» (Ордена Нового Храма)[192], обладавшего обширными связями среди право-консервативных кругов многих стран Центральной Европы. Затем Бауэр встретился с представителями пангермански настроенных военизированных союзов Немецкой Австрии и полувоенных германофильских групп Румынии, Болгарии и даже Польши (были в то время и такие!). Кроме того, полковник Бауэр установил прочные связи с правыми кругами русской белой эмиграции, группировавшимися вокруг генерала В. В. Бискупского, Местоблюстителя Российского Престола Великого Князя Кирилла Владимировича, позднее провозглашенного Императором в изгнании Кириллом I, и его супруги. Великой Княгини Виктории Федоровны (урожденной принцессы гессен-дармштадтской Виктории Мелитты, родной сестры Святой Царицы-Мученицы Александры Федоровны и Святой Мученицы Великой Княгини Елизаветы Федоровны, зверски и подло убитых в 1918 году в России большевиками).

Эта деятельность «кружка Людендорфа» была направлена на подготовку восстания не только Германии, но и всех стран Срединной (Центральной) Европы против пут Версаля и создание, на основе добровольного воссоединения Австрии с Германией, в союзе с белой Венгрией, единого сплоченного блока «от Берлина до Будапешта», способного разрушить версальскую систему. Провозглашенное одновременно в Берлине правительство национальной диктатуры должно было оказать немедленную военную помощь терпящим поражение в борьбе с Красной Армией антикоммунистическим повстанцам из «дружин Зеленого Дуба» и «Братства Русской Правды» в Белоруссии и на Украине, что послужило бы сигналом к походу на красную Москву с целью свержения советского правительства и восстановления в России монархии с Императором Кириллом I на прародительском престоле.

Но не дремал и вездесущий Коминтерн. В течение весны 1919 года по всей Германии бастовали сотни тысяч рабочих и служащих и происходили вооруженные столкновения между недобитыми «спартаковцами» и правительственными войсками.

7 мая 1919 года французский премьер-министр Жорж Клемансо, злорадно заявив: «Пришел час расплаты!», от имени победоносной Антанты продиктовал германской делегации в Версале условия мира.

14 августа 1919 года вступила в силу новая германская конституция, принятая Национальным собранием 31 июля. В отличие от текста всех предыдущих конституций, ее первая статья звучала так: «Германская Империя является республикой. Государственная власть исходит от народа».

Поскольку расположенные в Прибалтике части бывшей кайзеровской армии после Ноябрьской революции оказались в значительной степени охвачены процессами разложения, Верховное руководство сухопутных сил с ноября 1918 года приступило к формированию добровольческих подразделений под названием «Восточная пограничная охрана» («Гренцшуц Ост»)[193]. Немаловажную роль в мобилизации добровольцев сыграл основанный 1 декабря 1918 года в Берлине Эдуардом Штадлером «Генеральный секретариат по изучению большевизма и борьбе с ним»[194]. По особому соглашению, заключенному между представителем Германской Империи и Временным Правительством Латвии в Риге 29 декабря 1918 года, Временное Правительство Латвии согласилось признать по соответствующему ходатайству все права латвийского гражданства за всеми иностранцами, состоявшими в латвийской армии и прослужившими не менее 4 недель в добровольческих частях, сражавшихся за освобождение латвийской территории от большевизма. Соглашение было подписано с германской стороны уполномоченным на то А. Виннигом, а с латвийской – Председателем Совета министров К. Ульманисом и министрами Р. Паэгле и Я. Залитом. По этому соглашению германские добровольцы, приобретая права гражданства в Латвии, однозначно получали и право на владение земельными участками в пределах Латвийской республики. Несколько позднее, на совещании 10 января 1919 года с участием более 50 промышленников, в том числе Гуго Стиннеса, Карла Гельфериха, Эрнста фон Борзига, Карла Фридриха фон Сименса и др. был создан «Антибольшевицкий фонд экономики», в который немецкие «Минины» (в отличие от российских, не скупившиеся поступиться частью своих капиталов ради спасения целого, а заодно и Отечества) внесли 500 миллионов марок в качестве «социальной страховой премии». На эти деньги была создана «Антибольшевицкая Лига», чья программа действий была сформулирована в следующих тезисах:

1. Освобождение России от большевицко-террористической анархии.

2. Спасение Германии от  большевицкой анархии.

3. Защита и спасение стран Антанты от революционно-анархического разложения, как следствия мировой войны.

Последний тезис содержал в себе намек на готовность примирения, на определенных условиях, с Антантой (которая, однако, этим шансом не воспользовалась).

Однако продвижение Красной Армии в Прибалтике удавалось сдерживать лишь с огромным трудом. 3 января 1919 года находившаяся под командованием майора Йозефа Бишофа Железная бригада была вынуждена оставить Ригу. Белым добровольцам, ценой невероятных усилий, удавалось удерживать лишь узкую полосу латвийского побережья с единственным портом – Либавой. 1 февраля генерал Рюдигер граф фон дер Гольц был назначен командующим германскими добровольческими частями в Прибалтике. В начале февраля 1919 года в Прибалтику прибыли добровольческие корпуса Йорка, Петерсдорфа, «Люнебург», Рикгофа, Дибича и Кнезебека, общей численностью около 30 000 штыков и сабель. «Правда, качество человеческого материала было ужасное», вспоминал позднее один майор из Саксонии.

Для ведения войны против Совдепии и Польши Верховное руководство сухопутных сил, перебазировавшееся из Касселя в Кольберг, создало Северное Верховное армейское командование[195] для Прибалтики и Восточной Пруссии со штаб-квартирой в Бартенштейне и Южное Верховное армейское командование[196] для Западной Пруссии и Силезии со штаб-квартирой в Бреслау. В конце января 1919 года было создано Верховное армейское командование пограничной охраны на Севере. Его командующим стал генерал фон Кваст, начальником штаба генерал фон Сект, 1-м офицером генерального штаба майор барон фон Фрич. По заданию Верховного командования сухопутных сил майор Йоахим фон Штюльпнагель в датированной 23 января 1919 года служебной записке разработал план «Операции против большевиков» в Прибалтике под верховным командованием американцев. Речь шла о претворении в жизнь соображений, обсуждавшихся генералом Вильгельмом Гренером с полковником американской армии Артуром Конджером из штаба Верховного главнокомандующего американскими войсками в Европе, генерала Першинга, во время визита Конджера в Берлин и Кольберг[197] весной 1919 года генерал Гренер сообщил полковнику Конджеру о готовности германских военных кругов участвовать в крестовом походе против большевизма в обмен на восстановление восточных границ Германии 1914 года и предоставлении Германии свободы действий в отношении Польши. Однако 27 января Конджер, вопреки ожиданиям, сообщил своим германским партнерам по переговорам, что совместные с немцами военные действия против большевизма совсем не входят в планы американского командования. Кроме того, полковник Конджер дал понять, что французские и английские политики вообще считают «угрозу большевизма» не более чем «блефом» немецкой стороны!

3 марта 1919 года глав