ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Суровая готика


Птаха



"Juna, pardjura, jecreta prodere nali"
("Давай клятвы, делайся клятвопреступником,
лишь бы только не выдал секрета". )

Часть четвертая

24.

- Войдите! – раздался из-за двери твердый мужской голос.

Прошкин никак не мог вернуться из дурманящего мира романтических грез и с надеждой постучал еще раз – посильнее и погромче.

- Да входите же! Не заперто! – повторил тот же голос.

Прошкин вынужден был войти – хотя настроение у него отчего-то испортилось, и обитатель кабинета ему сразу же не понравился. Слишком уж отполированный – будто не из нынешней жизни! Лет сорока пяти – аккуратно уложенные волосы уже изрядно тронуты сединой, лицо до сияния выбрито, с правильными и крупными чертами, за исключением рта – губы толи излишне тонкие, толи решительно поджаты. Нотариус Мазур Е.А. несмотря на жару терзал себя глухо затянутым галстуком с затейливым узлом и серым твидовым пиджаком. А его ботинки были надраены так, что даже из-под стола сияли умопомрачительно! Честно сказать – если бы было с кем, Прошкин был готов не то что на килограмм халвы, а на всю сумму месячного денежного довольствия побиться об заклад, что этот подозрительно опрятный гражданин нотариус – из бывших. Профессионала не обманешь! Но спорить было не с кем, да и дела Прошкина носили характер безотлагательный, так что он решил сохранять доброжелательность:

- Товарищ Мазур?

- Да, Мазур, Евгений Аверьянович, - представился хозяин кабинета, привстав из-за стола, и даже по собственной инициативе продемонстрировал Прошкину паспорт, при этом бровь его несколько раз нервно дернулась, - чем могу быть полезен сегодня?

- Сегодня? – такое начало беседы слегка смутило Прошкина, - Я бы хотел получить консультацию – какие документы потребуются, что бы гражданин оформил дарение, или просто подтвердил законным образом, факт передачи принадлежащего ему домостроения в городскую собственность?

- В добровольном порядке? – Мазур буквально впился в Прошкина стальным взглядом. Прошкину стало очень неприятно – вот, дожили – государственный служащий, нотариус смотрит на него – сотрудника МГБ, то есть такого же точно государственного служащего - как на врага! Надо как-то более активно разъяснительную работу хотя бы среди специалистов проводить, подумал Прошкин, снова улыбнулся и ответил как можно мягче:

- Конечно в добровольном! Речь идет о нашем сотруднике… Домостроение перешло к нему от родственника, от дедушки…

- Хотелось бы увидать документы – инвентаризационные бумаги на сам дом, завещание, или, в случае его отсутствия, свидетельство о смерти владельца, документы подтверждающие родственные отношения – что бы убедится в том, что кроме дарителя на имущество нет других претендентов… - несколько успокоился гражданин Мазур.

Прошкин извлек из папочки несколько сколотых скрепкой страниц – он успел захватить план дома и решение о его передаче ученому в инвентаризационном бюро, свидетельство о смерти фон Штерна, выцветший листочек, свидетельствовавший об усыновлении Дмитрия Алексеевича Деева фон Штерном, хранившийся в особняке среди прочих домашних бумаг, и, наконец, копию свидетельства о рождении Александра Дмитриевича Баева, где в качестве его отца фигурировал Деев, выданную отделом кадров Управления.

Мазур разглядывал бумаги так, словно перед ним разверзлась почва и обнажились адские глубины, наконец, зафиксировал пронзительный взгляд на расстегнутой верхней пуговичке гимнастерки Прошкина:

- Вы, молодой человек, хотите меня убедить, что у покойного Александра Августовича, с которым я имел честь быть знаком много лет, существовал некий тайный отпрыск и даже более того – внук?

Это было уже слишком, Николай Павлович счел себя в праве обидеться:

- Убеждают, Евгений Аверьянович, девушек на свидание прийти. Я на службе нахожусь и пытаюсь получить юридическую консультацию у должностного лица. Если, с точки зрения законодательства, представленных документов не достаточно – подскажите, каких именно не хватает. Хотя я, возможно, не верно истолковал надпись на вашем кабинете и мне нужно к другому специалисту обратился?

- Простите, - принялся извиняться Мазур, - это я не верно выразился… Конечно, Александр Августович, Царство ему Небесное, не был обязан меня информировать о своих родных. Это я вероятно преувеличивал степень… Степень нашей общности – так будет правильно сформулировать… Еще раз – простите. Действительно – предоставленных документов для выводов о правах наследования недостаточно. Мне необходимо еще свидетельство о смерти, - он заглянул в бумаги, - Деева Д.А.. Он давно умер?

- Нет – совсем недавно. Весной этого года… Похоронен на нашем кладбище – ряд 16, место 8. А свидетельством о смерти я, к сожалению, не располагаю. Но у меня есть фотографический снимок надгробья! – с оптимизмом подытожил Прошкин.

- Вы мне предлагаете присовокупить надгробье к дарственной? – Евгений Аверьянович болезненно поморщился, а его бровь стала дергаться непрерывно, - Что за чушь… Почему нельзя запросить свидетельство о смерти этого Деева в архиве?

- Но он скончался в Москве, - грустно заметил Прошкин.

- Какая разница? Не в нашем, так в центральном архиве. Я подготовлю запрос. Это рутинная процедура…

Прошкин едва не подпрыгнул на стуле – действительно, у Александра Дмитриевича есть чему поучиться. Выудить свидетельство о смерти Деева через не заинтересованного нотариуса – какой тонкий тактический ход! А нотариус продолжал:

- У вас есть доверенность от гражданина, - он снова заглянул в документы, - Баева А.Д. на подготовку документов по передаче сооружения?

От открывшейся возможности получить вожделенное свидетельство о смерти у Прошкина во рту пересохло, и он вынужден был вместо ответа отрицательно помотать головой:

- Тогда потребуется личное заявление этого Баева, - воздохнул Мазур, и уточнил: - Если речь идет о добровольном акте дарения – то почему он сам не пришел?

Прошкин закашлялся, указал на графин с водой, получив разрешение, напился, несколько успокоился и ответил:

- Товарищ Баев сейчас находится на лечении - в больнице.

- В тюремной? – побледневшими губами спросил Мазур.

- Ну что вы! В самой обыкновенной – клинической больнице. У него болезнь Боткина – инфекционный гепатит! Но ему уже гораздо лучше – доктора разрешают принимать посетителей, - и нетерпеливо предложил, - мы можем прямо сейчас к нему поехать – он сразу необходимые бумаги подпишет! Что бы не затягивать процесс…

- Процесс? Какой процесс? Над кем? – гражданин Мазур недоуменно посмотрел на Прошкина.

Николай Павлович был вынужден несколько раз от начала до конца повторить спич о тяжелой болезни и чудесном выздоровлении товарища Баева, пока нервозный нотариус невпопад задавая вопросы, автоматическими движениями складывал в огромную, древнего вида растрескавшуюся папку со стершимся золотым вензелем исписанные листки, печати и чистые бланки, а потом, оступаясь, залезал в казенно – черный автомобиль.

Зато в ординаторской лечебного учреждения нервничать пришлось уже самому Прошкину. Было от чего – на белой стене, словно знамение, весела чистая и аккуратно отглаженная шитая на заказ воинская форма Александра Дмитриевича, а на табуретке стаяли такие же чистые и сияющие сапоги с неуставными каблуками!

Тут же, в ординаторской, уплетал больничную кашу как всегда жизнерадостный Хомичев.

- Хомичев – ну ты нашел время обедать! Кто с Александром Дмитриевичем остался? – строго поинтересовался Прошкин, не рискуя сразу перейти к столь неожиданно материализовавшейся форме. Действительно – это больница нездоровое место! В то время как во всей округе вещественные доказательства с удручающей регулярностью исчезали, тут они сами собой возникали со столь же необъяснимой частотой. Серега отставил миску, подскочил, вытащи из шкафа белые халаты для посетителей, и объяснил:

- Там, сам Владимир Митрофанович, и доктор Борменталь… А меня покушать отпустили – что бы место не занимал…

Прошкин удовлетворился таким искренним объяснением и указал на форму:

- А эти предметы гардероба откуда взялись?

- Начхоз принес, Игнат Агеевич. Инвентаризация у него – попросил, что бы ту форму, в которой товарища Баева в больницу привезли, на склад вернули. Он якобы ее без всяких документов Александру Дмитриевичу выдал… А эту здесь оставил. Говорит, товарищ Баев большой аккуратист и обрадуется, что пятно с гимнастерки вывести удалось! Только я ему ничего отдавать не стал – мало ли что? Может, там болезнетворные микробы от гепатита сохранились? – поведал о проявленной бдительности Хомичев, - Пусть записку служебную на имя Владимира Митрофановича пишет!

- Правильно! – согласился Прошкин.

Действительно все было правильно – и совершенно просто. В тот памятный вечер, Александр Дмитриевич, как его правильно охарактеризовал Агевич «большой аккуратист», не стал дожидаться утра, а прямиком от Прошкина поехал в Управление – что бы переодеться. Взял на складе стандартный комплект обмундирования – а свой, шитый на заказ и безобразным образом испачканный кофейным пятном, попросил отдать в стирку. Понять, что заставило Сашу, тяготевшего к бытовому комфорту в каждой мелочи, плестись пешком от здания Управления домой в новых и не подходящих ему по размеру сапогах Прошкин так и не смог – но такой уж Баев человек, что его понять сложно! 25.

Палату, где проходил лечение Александр Дмитриевич, переполняла атмосфера творческой работы и всеобщего энтузиазма. Позабыв личные пристрастия и раздоры, участники группы по превентивной контрпропаганде трудились над итоговым отчетом.

Баев, перехватив на затылке медицинским бинтом удивительно сильно отросшие локоны, восседал на застеленной кровати, сложив ноги по-турецки и перегнувшись пополам, так что локти практически касались колен. Тающие лучи закатного солнца окрашивали его болезненно бледные щеки в нежно – персиковый цвет и резвились золотистыми бликами по узористому шелку пижамы, от чего причудливым образом склоненный Александр Дмитриевич был больше похож на фарфоровую китайскую принцессу, чем на сотрудника органов внутренних дел. Если конечно допустить, что китайские принцессы умеют пользоваться пишущей машинкой, да еще и делать это таким виртуозным образом. С пугающей скоростью, не доступной простым смертным, он колотил сразу всеми пальцами по клавишам старомодного Ремингтона установленного рядом с кроватью на белой больничной тумбочке. Иногда треск замирал – Александр Дмитриевич согласовывал текст с Субботским или Корневым.

Алексей разложил географические атласы и прочие документы на второй кровати, покрытой только полосатым матрасом. А сам, вооружившись солидного вида лупой, линейками и штангенциркулями, производил свои исследования, используя другую тумбочку как табурет для сидения.

Единственный в палате хрупкий стул уступили руководителю группы – Владимиру Митрофановичу. Массивный Корнев, слегка покачиваясь на расшатанном предмете меблировки, изучал готовые странички с текстом, изредка делал поправки остро заточенным карандашом, и возвращал их Баеву для перепечатки.

Деликатный доктор Борменталь вынужден был притулиться на подоконнике – рядышком с разложенными на газетке яблоками, бутербродами и полупустыми стаканами с водой. К отчетному документу группы ему было нечего добавить, и он развлекал себя чтением будущей книжки Гайдара.

Надо признаться, что эта несколько необычная рокировка в первый момент шокировала даже сравнительно подготовленного Прошкина. А что уж говорить про нервозного нотариуса? Прошкин просто взмок от скверных предчувствий. Ожидать можно было всякого. Но никак ни того, что случилось в самом деле! Жестокая проза жизни превзошла самые мрачные прогнозы …

Белая кость.

Евгений Аверьянович Мазур несколько раз обвел глазами примечательную картину, остановил взгляд сперва на густых блестящих локонах Баева, затем на солидной форме Корнева, и, наконец, стал разглядывать Борменатля. Потом отвлеченно посмотрел в окно и пробормотал:

- Сколько внимания к моей скромной персоне. Хоть и наслышан об экстравагантных методах этой вашей организации – ОГПУ или как там ее теперь называют, но право же - не заслужил. Единственное, чем я действительно смущен – так тем, что вы, Георгий Владимирович, сколько я вас знаю! - прямой и порядочный человек - участвуете в этом красном шабаше!

Борменталь взглянул на посетителя, вздохнул, отложил книгу, спрыгнул с подоконника, но ничего не ответил. Корнев, уловив некоторый излишек напряжения, спросил Прошкина:

- Это Николай Павлович кто?

- Ма.. Мазур Евгений Аверьянович, - сердце у Прошкина билось гораздо чаще, чем предписывает медицина, горло сдавливали непривычные нервозные волны, но он старался говорить как можно отчетливее, в надежде, что знакомые казенные формулировки его успокоят, - нотариус второй государственной нотариальной конторы. Я его пригласил в связи с подготовкой документов к передаче дома-строения... Надо что бы Александр Дмитриевич лично подписал несколько бумаг…

- Хватит! – уверенно и резко прервал Прошкина Мазур, и стал говорить, чеканя слова - я не вижу смысла продолжать этот спектакль для одного зрителя! Мне вполне достаточно – то, что происходит ужасно! Как говорили древние – лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Я готов. Вполне готов. Готов признаться. Во всем. Я не жалею – хотя и раскаиваюсь, но раскаяние мое иного рода…

Угол комнаты покачнулся и медленно поехал вниз. Что бы предотвратить падение потолка в своем отдельно взятом сознании Прошкин прислонился к дверному косяку. Голова сразу же наполнилась той звенящей пустотой, в которой каждое слово из внешнего мира звучало, словно весенняя капля, упавшая в пустое оцинкованное ведро. Баев, который только что перестал печатать и принялся искал ручку, что бы подписать документы, замер и недоуменно смотрел на нотариуса. Корнев демонстративно буднично поинтересовался:

- Что с вами, товарищ Мазур, стряслось?

- Раз по условиям этого спектакля мне предстоит самому произнести приговор – я скажу! - все так же твердо, с оттенком обреченной решимости, произнес Мазур, вытянулся во-фронт, по-армейски щелкнул каблуками надраенных штиблет и с легким поклоном, как бы представляясь, добавил, - лейб-гвардии штаб – ротмистр де Лурье, Русская Добровольческая армия! – он снова щелкнул каблуками, и вытянул вперед руки так, что костяшки на запястьях соприкоснулись, в ожидании наручников - Арестуйте же меня! Я сражался с 1918 года, с первых дней, под непосредственным командованием полковника Бермондта, а затем…

Прошкин не слушал дальше – суть была ясна. Последствия – предсказуемы и неотвратимы. Шутка сказать – на двадцать втором году торжества советской власти в Пролетарском районе города Н, обнаружился белогвардейский офицер, исправлявший должность государственного нотариуса! Да за такое голову снимут в один момент! Увлекательный рассказ о бессмысленных поражениях белой гвардии, неизменно укреплявших дух штаб-ротмистра, он еще не раз услышит в камере – ведь в Н-ском УГБ со времен ЧК, камер постоянно не хватало, а одиночных, кроме пресловутой 28, в которой нашли Ульхта, так и вообще не существовало. Но в 28-ой, насколько знает Прошкин, подозрительный замок до сих пор не сменили. Так что сунут их с почтенным ротмистром к десятку расхитителей колхозного добра, а если повезет - к паре – тройке деморализованных уклонистов...

Конечно, на все происходящее можно посмотреть и с другой точки зрения – вторая нотариальная контора располагалась, по счастливому стечению обстоятельств, в Пролетарском районе, где районное УГБ до 1938 года возглавлял Александр Евсеевич Гарбуз – осужденный полгода назад как левый уклонист и наймит американского империализма – то есть международный шпион. Понятно, что под его черным крылом свили гнездо всякие белогвардейские диверсанты. А сознательный Прошкин мужественно вскрыл этот вопиющий факт! Но смотреть с такой точки зрения возможно только при условии, что Владимир Митрофанович сохранит свой высокий пост или даже пойдет на повышение. Хотя сделанное публично заявления гражданина Мазура – де Лурье обращало саму возможность такого развития событий в малоприглядный прах. Сколько же бед способен навлечь на себя человек, наивно постучавшись солнечным летним днем не в ту дверь! Видно рановато еще Прошкину на руководящую работу...

Безрадостные мысли вязким потоком перетекали из сознания Прошкина как песок из песочных часов, прямо в действительность и превращали ее в плотный электрический туман из заряженных нервозностью частиц. Сквозь это марево нечетко проступало то лицо Борменталя с иронично приподнятыми бровями и язвительной улыбкой, то Субботский, прижавший к груди свои карты и инструменты, которые он сгреб с кровати, стремясь спасти от вражеских взглядов, задумчиво покачивался Баев… Владимр Митрофанович, встал со стула и принялся обходить комнату по периметру. Зрения Прошкина обрело, наконец, привычную резкость - он хорошо знал, что такая нехитрая гимнастика помогает начальнику привести мысли в рациональное состояние. Сделав несколько кругов, Корнев обратился к Прошкину:

- Николай Павлович, вы видели паспорт гражданина Мазура?

- Да, он мне его предъявлял, - сообщил Прошкин.

- Паспорт подлинный?

- Паспорт не имеет признаков, указывающих на подделку, которые можно выявить без специальной экспертизы, - собственный голос показался Прошкину далеким, как голос диктора с радио «Коминтерна».

- Неужели я похож на заблудшую душу из РОВС, человека, который крался как тать в ночи через границу, да еще и около двадцати лет пользоваться поддельным паспортом? – возмутился нотариус с яркой биографией, - ну что вы! Я люблю Россию, я как мог, пытался служить и ей – как служили мои предки со времен Петра Великого…

- Так выходит, господа из РОВС больше вашего Россию любят! – совершенно не к месту вставил Борменталь. Как человек дальновидный и идеологически выдержанный Баев сухо рассмеялся:

- У вас, Владимир Григорьевич, специфическое чувство юмора – последние активисты Объединения Российских Военных Союзов сложили оружие после заявлений господина Савинкова, так что – для пользы вашего же здоровья и благополучия - о них уместно шутить в прошедшем времени. Можно подумать вы газет не читаете!

- Бог свидетель – не читаю, Александр Дмитриевич, не читаю совершенно, с 1920 года! Знаете ли – тоже как раз для пользы здоровью. Как установил мой покойный учитель – известный физиолог, чтение газет весьма вредит процессу пищеварения! – согласился ироничный доктор. Саша еще раз хмыкнул и снова принялся стучать по клавишам пишущей машинки.

Оставленный общественным вниманием нотариус-оборотень нарочито громко напомнил о своем присутствии:

- Я получил паспорт совершенно законно, а документы ставшие основанием для его выдачи…э.., тоже достались мне с минимумом лжи и безо всякого насилия! Надеюсь, молодой человек занесет этот факт, как и добровольный характер сделанного мной признания, в протокол?

- Сущий махатма! – ерничал Борменталь.

Проигнорировав реплику ироничного доктора, Корнев спросил казенным голосом:

- Евгений Аверьянович – располагаете ли вы в настоящее время какими- либо документальными свидетельствами, позволяющими идентифицировать гражданина РСФСР Мазура и упомянутого вами де Лурье как одно лицо?

- Какого рода документы Вы сочли бы убедительным? – уточнил Мазур.

- Ну, например, вашу фотографию в офицерской форме, подлинники приказов о назначении, награждении или присвоении офицерского звания…. – начал перечислять Корнев для убедительности загибая пальцы.

Мазур удивленно посмотрел на Владимира Митрофановича:

- Я ведь не настолько наивен, что хранить подобные документы! Да и обстоятельства моего быта тому не способствовали. Неужели моего признания – фактически слова офицера вам не достаточно? – возмутился экс-ротмистр.

- Мы, товарищ Мазур, живем в социалистическом государстве, в нем господствует законность, а не какой-нибудь произвол как в царской охранке - это там человек мог сгинуть без суда и следствия! – строго сказал Корнев, сделав особое ударение на слове «товарищ», - А у нас система доказывания базируется на прямых уликах и существенных обстоятельствах – подтверждающих фабулу преступного деяния.

Надо признать нотариус, за долгие годы, проведенные на службе у социально чуждого режима, стал не менее искушен в его юридической схоластике, чем Корнев, и поэтому уверенно возразил своему оппоненту:

- Товарищ Вышинский – генеральный прокурор, а значит одна из главных фигур судебной власти, не однократно подчеркивал и в официальных выступлениях обвинителя, и в теоретических научных работах достаточный характер признания как основного фактора вынесения обвинительного заключения. Я готов изложить свое признание письменно и его копию направить в прокуратуру!

На этот раз начавшие сгущаться с новой силой тучи развеял товарищ Баев:

- Министерство государственной безопасности не находится в подчинении у прокуратуры. И мы, как его сотрудники, не можем руководствоваться даже официальными документами этого ведомства – тем более частным мнением товарища Вышинского, представленным в научной работе. Даже принимая во внимание, что он – генеральный прокурор. В настоящее время, как вы, безусловно, знаете, Коммунистическая партия особенно подчеркивает необходимость соблюдения законности и искоренения разного рода перегибов на местах, имевших место в органах внутренних дел под влиянием проникших в них преступных элементов – эта генеральная линия отражена в постановлениях нескольких Пленумов. А вот директивы партии – мы, как коммунисты, игнорировать не имеем права! – он снял съехавшую с волос завязку из бинта, и откинул назад красиво поблескивающие локоны. Его внешний вид сейчас меньше всего соответствовал сухому казенному тексту – из-за неумеренно длинных волос и экзотической расцветки пижамы Саша был похож то ли на корсара из Малаги, то ли на странствующего менестреля, возвратившегося с таинственного Востока, - Если у вас нет каких-либо значимых документов, позволяющих идентифицировать вашу личность, как не соответствующую паспортным данным, и более того, установить факт совершения вами преступных деяний – то не будем терять времени на пустой разговор о судьбах Отечества. Вернемся к вашим прямым служебным обязанностям государственного нотариуса, от которых вас никто пока не освобождал!

От такого логического построения у Прошина просто дух захватило. Вот он – практический результат систематического классического образования с его формальной логикой и отдающей древней пылью риторикой! Впрочем, и сам бывший ротмистр был впечатлен не меньше. Он на несколько секунд задумался и сознался:

- Что касается наград - у меня сохранился географический атлас – прекрасной работы и очень редкий, времен царствования Павла первого, его привезли из похода на Мальту. Он с дарственной надписью, сделанной рукой покойного государя…

Корнев, что бы скрыть недоумение, принялся промакивать пот со лба клетчатым платком, а Баев безразлично уточнил:

- Государь пожаловал упомянутый атлас де Лурье во время империалистической войны? – Прошкин мысленно поставил еще одну зарубку – он лично, в простоте своей, формулируя такой вопрос, непременно ляпнул бы «до революции», и конечно спровоцировал новую дискуссию о том, как именовать события, произошедшие в октябре 1917 года, в результате которой всплыли бы новые вопиющие факты.

- Да что вы! – смутился Мазур, - Атлас был пожалован адмиралу Колчаку. А уже Александр Васильевич – по своей доброте, нашел возможность отметить таким образом мои заслуги. Увы, довольно скромные.

- Вот послушайте, что я вам скажу – просто для наглядного примера – Евгений Аверьнович! – благодушно улыбнулся Корнев, и указал на Прошкина, - У известного вам Николая Павловича хранится в служебном сейфе ладан, – так что же его на этом основании признать тайным церковным иерархом?

- Ладан этот вещественное доказательство по делу… - больше для порядка пробурчал Прошкин, твердо решив вышвырнуть опасное вещество и из сейфа и из кабинета при первой же возможности.

- Или вот Александр Дмитриевич, - Корнев широким жестом указал на Баева, - Знаете, что у него над кроватью висит? Зеленый мусульманский флаг с надписью «Аллах акбар»!

- Там написано «Нет Бога кроме Аллаха, и Махаммад – пророк его!» Цитата из Корана, - уточнил Баев, и добавил, - Мне папа на день ангела подарил…

Прошкин так и не понял, кто именно подарил зеленое знамя Саше – покойный эмир или поощряющий национальные чувства своего воспитанника Деев. А Корнев продолжал:

- Так что же – Александру Дмитриевичу на этом основании объявить себя шахом шахидов? Или Аятоллой? Эдак каждый, у кого сохранился портрет – как вы изволили выразится, почившего государя, может прибежать в органы внутренних дел и требовать ареста на том основании, что он чудесно спасшийся престолонаследник!

- Во многих музеях нашей страны хранятся и даже экспонируются портреты представителей царской семьи, как представляющие значительную художественную ценность, - вяло добавил Александр Дмитриевич, видимо встревоженный упоминанием чудесно спасшегося наследника, - хотя я не сомневаюсь в том, что ваш Атлас – примечательный с научной и исторической точки зрения предмет…

- Может, Евгений Аверьянович, этот ваш атлас и артефакт, но уж никак не доказательство, во всяком случае, в вашей ситуации. Да с такими доказательствами до полного абсурда можно дойти!

26.

Ротмистр был человеком настоятельным, и, по всей видимости, твердо решил испить чашу наказания до дна. Причем, делать это в одиночестве он не собирался:

- Смею надеяться, еще нет постановлений, которые бы лишали доказательственной силы показания очевидцев? – узкая аристократическая кисть потомка пришлых слуг Петровых описала дугу и указала на Борменталя, - Вот, Георгий Владимирович знает меня достаточно долго…

- Знаю. И готов присягнуть, - дернул плечом Борменталь. Он – как и говорил Мазур, - оказался человеком порядочным, - Евгений Аверьянович, Мазур – нотариус. Я лечил его, некоторое врем назад. Гражданин Мазур обращался ко мне за консультацией в связи с атопическим нервным тиком…И не в каких других качествах, он мне знаком не был.

Упрямый ротмистр продолжал настаивать на установлении истины:

- Что же, раз позиция Георгия Владимировича такова – мне остается ее только уважать. По счастью, меня в лучшие дни знавал еще один достойный и вызывающий доверие человек. Гражданин Чагин. Он благословлял наш выпуск в пажеском корпусе, да и потом, в дни смуты, посетил одно из подразделений, в котором я состоял. Он, конечно же, сможет подтвердить и мой титул, и офицерский чин! Надеюсь, его показания вас убедят. Он служитель культа и врать ни перед Господом, ни перед людьми не будет.

- Гражданин Чагин – скончался! - Корнев сообщил эту удручающую информацию мало подходящим к ее смыслу победным голосом.

- Как скончался? Это не мыслимо… Я сам, лично сам! Своими глазами видел его всего несколько дней назад… В сопровождении сотрудников вашего ведомства… в автомобиле… Он умер от естественных причин? – как всегда заподозрил тайные преступления новой власти ротмистр.

- Ему шел восьмой десяток – в таком возрасте знает не долго от естественных причин скончаться. От сердечно недостаточности например, - пристыдил подозрительного собеседника Владимир Митрованович.

- Какая трагическая участь, сбывшееся пророчество, - грустно вздохнул Мазур, - Я это предощущал – у меня руки дрожали, когда я писал эту копию….ну вы помните…эту копию свидетельства о смерти Чагина – для ваших сотрудников…

У Прошкина глухо заболело под левыми ребрами, а перед глазами снова поплыли малокровные мушки, он тихонечко позавидовал безупречно владевшему собою Корневу, который продолжал говорить совершенно буднично и деловито:

- Помним, мы-то много чего помним… Ох, и душно же тут – вы бы открыли окно –Георгий Владимирович! – Борменталь удивленно посмотрел на давно открытые рамы, пока Корнев стряхнуть со лба мелкие капельки выступившего пота, и продолжал, - А вот вы, товарищ Мазур, номер автомобиля наших работников припомнить сможете? Не примите мой вопрос в качестве проверки вашей лояльности к власти или какой-то провокации, это исключительно к профессиональной компетентности имеет отношение…

Нотариус выглядел уязвленным:

- Я делаю свою работу добросовестно и тщательно. Всегда. Независимо от политической власти. Так что мне не зачем припоминать – я записал! Эта копия свидетельства, да на живого-то человека! – серьезное нарушения действующих инструкций – и произошло упомянутое нарушение вовсе не по моему самоуправству. Так что сами разбирайтесь со своими коллегами! – Мазур с удовлетворенной гримасой закаленного в противоборстве с гражданами бюрократа извлек из внутреннего кармана старенький, но все еще аристократичный бумажник, и, отыскав в нем аккуратно отрезанную восьмушку листка, назвал номер.

Перед внутренним взором Прошкина необыкновенно отчетливо всплыл сперва огрызок яблока, которым Саша запустил в номер автомобиля своих высоких московских гостей в качестве прощального жеста, а потом и сам переполненный нулями номер их сияющей чистотой, как ботинки бдительного нотариуса, машины. У Саши память была не чуть не хуже – он подошел к окну, и, совершенно игнорируя присутствие Борменталя, закурил. Мазур отрешенно развел руками:

- Я действительно устал от долгого кордебалета с вашим ведомством, мне хочется чтобы все, наконец, окончилось…Я искренне сожалею что мои кости не белеют под Перекопом….Или под Ургой – рядом с другими благородными русскими людьми…

- На небесах у Господа уже тесно от русских мучеников, а тут - на земных нивах орать некому! – излишне нравоучительно отметил Борменталь.

- Я, Георгий Владимирович не понимаю вашего язвительного тона! Просто не понимаю! – возмутился ротмистр.

- Чего именно вы не понимаете? Что после смерти Лавра Георгиевича национальные идеалы выродились в дешевый фарс? Стали ярмарочный балаганом в казацкой станице? Или же вы не можете постигнуть сути названия Русская Добровольческая Армия? Кто в ней, с вашего позволения, был русским? Тевтоны фон Лампе и ваш любезный конфидент фон Унгерн? Курляндец Бермондт с его Западной Армией? Ляхи Романовский да Богаевский? Малорос Родзянко? И эти люди начертали на своем знамени светлые лозунги русской славы! Национальной государственности! Так кто же собственно был русским в ВАШЕЙ белой армии господин де Лурье?

Де Лурье – если так действительно звали нотариуса – побледнел и, казалось, стал стройнее и выше, пока слушал доктора, и со всей серьезностью возразил:

- Георгий Михалыч.. Семенов… Надеюсь, его славянских коней вы не осмелитесь оспаривать? Будь вы дворянином – я бы за такие речи с вами дуэлировал!

Борменталь продолжал все тем же горьковато – ироничным тоном:

- О – дуэли! Такое романтическое пристрастие! Александр Дмитриевич, я вам как большому ценителю старины, хочу поведать одну поучительную историю. Будучи начинающим медиком, я пользовал некоего корнета – который едва не погиб на дуэли. Представьте себе – он фехтовал на эспадронах со студентом – гуманитарием, то ли историком, то ли географом, а может быть даже востоковедом. Корнет, почитал своего соперника легкой жертвой, не предполагал, что тот владеет оружием столь мастерски.

- Можно полюбопытствовать – что явилось причиной такого серьезного раздора? Благосклонность Шамаханской царицы? Или точность координат острова Врангеля? – в тон Борменталю спросил Саша.

- Счастье совершить путешествие к тайнами мироздания – если мне не изменяет память, - по всей видимости, Борменталь был серьезно настроен развивать дуэльную тему и дальше. Но нотариус мужественно проигнорировал новое глумление над святынями со стороны неилиста – доктора, зато неожиданно зло осадил Баева:

– Коль уж вы хотите принять участие в нашей дискуссии – принесите сперва пару кавалерийских сабель из вашей богатой семейной коллекции! Хотя я предпочел бы их вновь скрестить с вашим прославленным родителем… Благо покойник – комиссар, далеко не из пролетариев происходил! Куда уж нам – пришлым французикам, пусть даже под таким гордым девизом как «Покорители и стражи», с потомками думных бояр тягаться! Только едва ли ваш названный батюшка своей невообразимой гордыней и упрямством достойный пример для подражания вам, да и прочему юношеству, подавал!

Вот это новость. Прошкин, уже начавший приходить в себя после первого шока, снова чуть-чуть не съехал по дверному косяку на пол – на это раз от удивления. Товарищ Деев – заслуженный комдив РККА, легендарный борец за торжество коммунистического равенства всех людей – без чинов и званий - дворянин? В голове у Прошкина тихо щелкнула какая-то потайная пружинка, и свет нового знания озарил могильный камень с надписью «Кавалер Ордена». И то правда - что бы стать кавалером ТАКОГО Ордена нужно быть дворянином как минимум в третьем колене… Вот значит, какой бумаги не досчитался Саша в обнаруженной Прошкиным связке документов – дворянской грамоты отчима…

- С глубокой признательностью, - недобро улыбнулся Баев, первостатейной чистоты аристократическая кровь прилила к его бледным щекам, окрасив их нездоровым румянцем, - я давно не фехтовал! Тем более, Дмитрий Алексеевич в собственном смысле не был комиссаром – то есть политическим работником или агитатором. Он был командующим дивизии – то есть, выражаясь вашим языком - армейским офицером!

- Офицеры носят погоны и командуют войсками, а не сбродом! Офицеры служат Родине и Государю, а не собственным амбициям! Офицеры понимают, что такое иерархия и дисциплина! – торжественно продекламировал ротмистр.

- Офицеры, сознающие силу приказа, не летят со своим эскадроном ударным маршем много километров без всякой стратегической надобности, просто что бы свести давнишние личные счеты с другим вздорным юнцом! – снова присоединился к разговору Борменталь. Бровь ротмистра от такого комментария опять стала подергиваться – вряд ли упомянутое доктором недавнее лечение ему помогло…

- Борменталь – вы мещанин! Где уж вам понять, что такое честь дворянина и честь офицера! – при этих словах Прошкин вздохнул с облегчением – он всерьез начал опасаться, что хорошо осведомленный о юношеских проказах корнета де Лурье доктор еще один фон – барон, убежденный адепт князя Дракулы или тайный отпрыск герцога Альбы.

Корнев, который так и продолжал измерять шагами периметр комнаты, остановился у кровати – как раз между ротмистром и Баевым, оттащил Сашу от окна, отобрал у него сигареты и едва не силком засунул под одеяло:

- Вам, Александр Дмитриевич, не то что фехтовать или курить, а даже с кровати подниматься, по мнению врачей еще не время! Для пользы вашего же здоровья! – и продолжил, обращаясь уже к Борменталю, - правильно я говорю Георгий Владимирович?

Доктор кивнул, а Корнев продолжал:

- А каково ваше мнение, Георгий Владимирович о состоянии товарища Мазура – раз уж вы его лечили…Я имею в виду его патологический интерес к личности некоего де Лурье. Евгения Аверьянович на государственной службе состоит! Может ли он отвечать за свои действия? Следует ли воспринимать его как человека вменяемого и адекватного?

Нотариус из мертвенно бледного превратился в совершенно алого за считанные секунды, его кулаки сжались, а корпус непроизвольно развернулся в сторону Корнева. Теперь уже доктор, покрыв чело личиной миролюбия, и взяв в руки стакан с водой, двинулся к давнишнему пациенту:

- Евгений Аверьянович! Уж коли вы выбрали путь, так имейте мужество с него не сворачивать! Выпейте и успокойтесь! – он сунул стакан в руки Мазура с такой силой, что часть содержимого выплеснулась, и, продолжал, обращаясь к уже к Корневу, - Он адекватен, более чем вы можете предположить! Просто, как человек интеллигентный, Евгений Аверьянович длительное время испытывал внутренний конфликт из-за частных документов, НЕВОЛЬНО оказавшихся в его распоряжении, и принадлежавших, предположительно, ротмистру де Лурье. Причиной конфликта явилось его ложное понимание «благородства» в силу которого он до сих пор не передал эти документы представителям государства, с одной стороны и гипертрофированной ответственности в отношении к служебным обязанностям, которые исполняет товарищ Мазур, на должности государственного нотариуса, с другой. Смею вас уверить – как психиатр, что товарищ Мазур вполне здоров - он просто переутомился.

- Все мы тут – переутомились! – в подтверждение Корнев грузно уселся на хлипкий стульчик, испуганно скрипнувший от такого натиска, - Вы бы нам хоть капель принесли каких-нибудь от нервов!

Борменталь с готовностью вышел из палаты, а Владимир Митрофанович продолжал ровным, усталым голосом:

- Поскольку документы, которыми СЛУЧАЙНО располагает товарищ Мазур, несмотря на их частный характер, могут представлять научную или историческую ценность – наш долг Евгения Аверьяновича избавить от бремени связанного с их хранением, и дать ему возможность вернуться к полноценному исполнению служебных обязанностей. Товарищ Субботский – как представитель науки, съездите за документами вместе с товарищем Мазуром – привезете их сюда. Мне лично в руки сдадите – составим опись… Что бы Евгения Аверьяновича не беспокоить и не отвлекать от подготовки документов по дарственной на дом. Что там надо подписать в этой связи – пусть Александр Дмитриевич сразу подпишет, пока мы все здесь собрались.

Снова застучала пишущая машинка, скрипнула автоматическая ручка, и на свет появился документ именуемый «Доверенностью». Это, в общем-то, рядовое событие лично Прошкину оптимизма не внушало – потому что именно его – гражданина Прошкина Н.П., имеющего паспорт и проживающего по строго зафиксированному в нем адресу, документ уполномочивал повсеместно представлять интересы Баева А.Д. - тоже гражданина с паспортом и адресом прописки - в связи с переходом прав собственности на отдельно стоящее жилое сооружение, расположенное по адресу: город Н., улица Садового товарищества, дом 7, в том числе, направлять запросы, истребовать документы иного содержания… Прошкин пробежал текст, стараясь не вдумываться, зато расписывался медленно и старательно, почти физически ощущая как за непропечатавшимися уголками машинописных букв и причудливыми загогулинами Сашиной личиной подписи маячат таинственные и неотвратимые отравители, сухопарые интриганы и злобные наемники темных сил – мокро шлепнула печать и светлое будущее захлопнулось перед Николаем Павловичем как тюремные ворота после оглашения приговора. Его одолевали скверные предчувствия….

Субботский тут же с энтузиазмом истинного первопроходца, жаждущего поскорее отыскать легендарную Атлантиду, ухватил Мазура за перепачканную штемпельной краской кисть и потащил за двери …

27.

Долгожданную тишину полуопустевшей палаты перечеркнул звук шаркнувшей о коробок спички – Корнев прикурил иностранную сигарету из отнятой у Саши желтой пачки, и не столько по делу, а скорее что бы снять избыточное нервное напряжение принялся отчитывать присутствующих:

- Николай, скажи-ка мне – что у нас в Управлении приходит с текущей работой? Вы по колхозникам отчитались?

- Угу, - утвердительно кивнул Прошкин.

- А по указникам?

За текущую работу Прошкин был спокоен и с гордостью отрапортовал:

- До пятнадцатого числа всю статистику сдали! Отчитались как положено! За три дня до установленного срока.

- А раз отчитались – так чего вы их до сих пор в Управлении держите? – возмутился Корнев.

Прошкин недоуменно развел руками:

- Так ведь указаний же не было никаких… куда же нам их девать…

- Вот и передал бы их Паникареву в область – пусть у него голова болит, куда их девать – раз тебе указаний нету! – несколько повысил голос Корнев, - А что замок в двадцать восьмой поменять тоже указания ждете? Моего слова, значит, уже не достаточно стало? Думаете, советское правительство специальное Постановление на эту тему издаст? Ну, хорошо, допустим, сейчас обошлось – а в дальнейшем? Где ты задержанных размещать собрался? На колени к себе сажать? Или может, в моем рабочем кабинете запирать будем? Как дети маленькие – за всем я лично следить вынужден! Арестовывать мы научились, отчеты писать мастера – а случись что серьезное – цепляемся за указания как за мамкин подол!

Товарищ Корнев был абсолютно прав, и Прошкин виновато потупился. Отчасти утешало то, что от руководства досталось и Баеву тоже:

- Александр Дмитриевич, вы бы постриглись – ей богу! Мирный человек при виде ваших локонов едва рассудком не повредился – вспомнил, и что было, и чего не было! Разве так можно – вы же сотрудник органов безопасности, а не прима в Пекинской опере!

Баев меланхолически намотал блестящую волнистую прядь на указательный палец:

- У меня, знаете ли, какая-то удивительная скорость роста волос. Мне Георгий Владимирович из научных целей стричься не велит…

- А что он вам велит – наш досточтимый лейб-медик? Орать на нивах? – при упоминании Борменталя Корнев совершенно вышел из себя, - Вот еще сеятель и хранитель на мою голову! То он немцев в Добровольческой Армии по пальцам пересчитал, то на дуэльном поединке ассистировал, хорошо хоть в Крестовых походах не участвовал, да Аскалон лично не штурмовал!

- Не Аскалон, - слова слетали с губ Прошкина сами собой – совершенно не зависимо от его воли и сознательного контроля, - Монсегюр…Монсегюр пал…

Монсегюр.

Прошкин ощутил, что его сознание начало расслаиваться, как коржи торта с монархическим названием «Наполеон», а легкий дымок от сигареты, который он принялся пристально разглядывать, пытаясь удержаться в ускользающем настоящем, стал стремительно темнеть, сгущаться, пока не превратился в плотную завесу гари от греческого огня и городского пожара, притащившую с собой не только мерзкие запахи, но и изнуряющий зной, полное безветрие, конское ржание и стальной скрежет древней бескомпромиссной битвы. Там, за клубами пепла и ужаса останавливала белизною солнечные лучи желанная и почти поверженная Дамиетта.

"Мон жуа Сен Дени!" – победные клики словно зависали в недвижной и плотной атмосфере и Он каждой мышцей, каждой телесной связкой ощущал, как еще секунду назад сам кричал так же, воспринимая щекочущие звуки чужой речи как родные и совершенно понятные, а его рука, заключенная в окованную железном перчатку, разила сарацин тяжеленным смертоносным мечем.

Секунду назад действительно все было именно так – но за эту секунду на его плечо опустилась чужая холодная и безжалостная сталь. Прискорбно, но длинную сияющую полосу направляла не злая воля неверных – нет! Меч обрушил на Него рыцарь в запыленном плаще, с перепачканным потом и копотью лицом, с всклокоченными редкими волосами и высоким чистым, сухощавый и грозный, отмеченный вычурным гербом и скрытым в причудливой вязи латинских букв девизом «Страж и покоритель», похожий на видение из мира теней. Его глаза разили стрелами ненависти сильнее меча, а голос был тих, но силен и отчетлив:

- Пади, как пал Монсегюр! – возгласил темный рыцарь и обрушил меч. Он – тот другой и совершенно не знакомый самому себе, Прошкин - попытался уклониться, что бы смягчить удар, но от этой обрушавшейся на него с неожиданной стороны силы стал терять равновесие и соскальзывать из седла.

Спрыгнуть с коня тоже стало уже невозможно – длинный, окованный полосами стали носок его обуви зацепился за плащ, нога запуталась в стремени, и падение приобрело угрожающую стремительность – шнурок закреплявший плащ на шее больно сдавливал горло, обещая скорое удушье. Он бросил повод в надежде разорвать предательски прочный шелк, или сорвать закреплявшую шнурок пряжку, и избавиться от облепившего его как саван плаща. Конь, перестав чувствовать уверенную руку всадника, испуганно всхрапнул и отпрыгнул, испытывая степень дарованной новой свободы. Мир перевернулся перед Его глазами и верх смешался с низом – Он сознавал что сейчас соединится с землей и того Его, к которому он прежний даже не успел привыкнуть, в прах растопчут тяжелые и звонкие копыта тысяч лошадей…Останется лишь скорбь и прах как последний памятник тлеющим стенам забытого за эти несколько богатых странствиями и битвами лет Монсегюра…

От смерти под конскими копытами Прошкина спас мерзкий запах сердечных капель и ледяное прикосновение к виску. Жизнь – настоящая, сегодняшняя, теплая и привычная возвращалась к нему вместе с отблесками закатного солнца и начальственными криками Корнева:

- И еще раз вам повторю, Георгий Владимирович - голова майора государственной безопасности – это не место для сомнительных научных экспериментов! - руководитель похоже, не на шутку разошелся, отчитывая Борменталя. Проштрафившийся доктор успел вернуться в палату с темным стеклянным пузырьком лекарства и стаканом воды, - Так что потрудитесь привести товарища Баева в человеческий вид, пока еще кого-нибудь инсульт не хватил!

- Хотя я и не цирюльник, - гордо защищался Борменталь, - но никакой связи между прической Александра Дмитриевича и недомоганием Николая Павловича не усматриваю…

- Вы еще ему поставьте ваш любимый диагноз - Товарищ Прошкин переутомился, - Корнев очень похоже изобразил манеру Борменталя говорить четко отделяя слова друг от друга паузой.

- Я полагаю, это последствия его недавней травмы, - продемонстрировал недюжинные медицинские знания Баев. Сейчас он стоял за изголовьем кровати и прижимал к вискам Прошкина источники спасительного холода – серебренный портсигар с одной стороны, и рукоятку пистолета с другой, - Возможно Георгий Владимирович не знает, но Николай Павлович некоторое время назад каменные ступеньки крутой лестницы головой пересчитал. Так сказать – издержки профессии, повлекшие легкое сотрясение мозга…

Борменталь воздержался от комментирования подобных дилетантских диагнозов, только вздохнул с мученическим выражением на лице. Корнев продолжил:

- Мне, Георгий Владимирович ваша профессиональная позиция не понятна – одного вы не стрижете, второго душевно здоровым признаете, третьего и вовсе отравить хотите…

- Чем? – совершенно сбитый с толку Борменталь опустился на подоконник.

- Как это чем – сами подумайте! Или вам неизвестно что соединения свинца, содержащиеся в типографской краске, чрезвычайно токсичны и могут отравление вызвать? – Корнев осуждающе покачал головой, - Каждый школьник сейчас знает, что по этой причине продукты питания не в коем случае нельзя в газету заворачивать! А у вас что там - на подоконнике?

- Ах, вы об этом, - несколько успокоился доктор, рассматривая натюрморт из разложенных поверх газеты бутербродов с изрядно подтаявшим за день маслом и заветрившейся колбасой, - Это Алексея, Субботского, завтрак – он его утром с собой принес…

- Пусть, значит, Алексей Михайлович травится – медицине это безразлично. Вот какой вывод должен сделать любой бдительный гражданин, увидав такую икибану! - снова осуждающе покачал головой Корнев, - Уберите это безобразие немедленно и давайте сюда газету!

Борменталь с видом мнимой покорности переложил бутерброды на тумбочку, отряхнул с газеты крошки, сложил ее пополам и протянул Корневу. Неожиданно к изрядно помятым, перепачканным маслом страничкам протянулась холеная рука Баева:

- Я так отстал за время болезни от политических новостей, дайте я просмотрю… - Саша успел поймать краешек газеты.

- Вам, Александр Дмитриевич нужно нервную систему беречь! А то не ровен час – опять переутомитесь! Как выпишитесь из больницы – в библиотеке все сразу и прочитает… - Корнев решительно взял газету за другой край и потянул к себе.

- Хоть дату можно посмотреть, - упорствовал Саша.

- Она не заслуживает внимания! – тянул сильнее Корнев.

Борменталь пожал плечами:

- Какая бессмысленная свара! У меня таких газет в ординаторской – полным-полно….

- Именно таких ? – быстро развернулся в сторону двери Корнев.

- Конечно – «Комсомольская правда», и все они совершенно новые…- Корнев уже шел по коридору в сторону ординаторской, за ним едва не бежал Баев.

Брошенная мятая газета опустилась на живот спешно покинутого коллегами Прошкина. Он автоматически взял шуршащий листок и поднес к глазам. 10 сентября 1939 года, вот и «Пакт о ненападении», вот и фотография со знакомой фигурой товарища Молотова… Сомневаться не приходилось – перед ним та самая газета, прилетевшая из завтрашнего дня немыслимым путем, что читал Феофан во время их последней встречи. Объект бесплодных ночных поисков. Даже в нынешнем плачевном состоянии здоровья Прошкину не составило труда восстановить путь опасной фальшивки. В нее была завернута еще не изданная книга с инструкциями для Тимура и его команды, которую принес в Управление старичок, сильно смахивающий на сбрившего бороду Феофана – известного так же как гражданин Чагин. Старичок оставил сверток для товарища Баева. Прошкин прекрасно помнил, как сам лично снял с книжки газетную обложку и обернул матерчатый томик в миллиметровую бумагу – что бы выглядел более аккуратно. А газету – не разглядывая особо, бросил на обеденном столе. Потом Леша замотал в этот примечательный полиграфический продукт пару холостяцких бутербродов.

Прошкин закрыл глаза, подождал несколько секунд, в надежде, что газета развеется так же как его недавнее ведение из рыцарских времен. Увы, чудеса не происходят в день по два раза. Он сел на кровати, плеснул в мензурку украшенную мерной шкалой бурую жидкость с концентрированным запахом подмороженного осеннего сена, разбавил водой до помутнения, залпом выпил, подождал еще несколько секунд, взял газету и отправился на поиски руководства. Делать более широкие логические выводы о тайном смысле необычной газеты было вне его компетенции.

28.

- Давайте установим хронологическую последовательность, - Корнев стал делать отметки на прикрепленной в ординаторской для студентов – медиков доске, а Прошкин и Баев как примерные ученики, сидели на кушетке и кивали.

- Александара Дмитриевича привезли в больницу в 5-30 утра. Факт этот не афишировали. Официально извещать, что он болен гепатитом, мы стали только через сутки. Пожилой гражданин, который принес книгу, появился в управлении около 10 утра того же дня – то есть через четыре часа. Он мог и не знать, что Александр Дмитриевич попал в больницу. Возникает вопрос – какова была цель этого человека? Порадовать товарища Баева историей про юных пионеров?

- Какой-то идиотизм! Мне эта повесть показалась совершенно нелепой… - возмутился Баев, - Зачем детям среди ночи старушкам воду разносить? Да еще и в такой глубокой тайне?

- А мне – довольно-таки подозрительной! – вставил Прошкин.

- Естественно предположить, - продолжал Корнев, - что незнакомец стремился передать Александру Дмитриевичу именно газету, в которую была обернута книга, причем так, чтобы она не привлекла к себе внимание посторонних. Но – в то же время – обратила на себя внимание адресата. Я думаю сигнальный экземпляр книги, еще не поступившей в массовое производство, был избран именно с целью обратить внимание Александра Дмитриевича на необычную дату публикации «Комсомольской правды». Собственно по этому он и настаивал на личной встрече, а потом долго ждал, что бы убедится - книга доставлена вместе с оберткой! У вас Александр Дмитриевич есть какие-то предположения?

Саша независимо передернул плечами. Даже если у него и были какие-то особые предположения, обнародовать их он не собирался, а высказал только вполне очевидную версию.

- Мне, Владимир Митрофанович, кажется, ваше логическое построение надо довести до конца. Кем мог быть это пожилой человек? Принимая во внимание обстоятельства, при которых гражданин Чагин, известный так же как отец Феофан… э… отправился лечиться в Н., и болезненные фантазии товарища Мазура, которому упомянутый гражданин привиделся в служебном автомобиле с номером, - Саша воспроизвел номер, и Корнев поморщился так, словно ему насильно запихали в рот несколько долек лимона без сахара, - можно уверенно утверждать – книгу принес именно Чагин.

- Точнее – человек, имеющий с покойным Чагиным очень значительное внешнее сходство, - поправил Сашу осторожный Корнев.

- Значит о нынешнем месте нахождении Чагина, как и об истоках появления этой газеты нужно осведомляться у тех, в чьем ведении находится установленный автомобиль…

- Каким образом? – недоверчиво уточнил Корнев.

- Путем прямого опроса, - коварно улыбнулся Саша, потянулся к телефону и уже через полминуты сладко пел в трубку:

- Сергей Никифорович… Да, да – Баев. Живой, конечно… Стараюсь,… да, лечусь, поправляюсь. Гораздо лучше себя чувствую. Спасибо… Простите что я не поблагодарил сразу за внимание, за ваше бесценное время – вы мое состояние наблюдали… Мне столько оптимизма ваше посещение прибавило – спасибо огромное…Нормально, только несколько тоскливо. Доктор Борменталь, человек старой закалки – мне не велит газет читать – говорит вредит пищеварению… Как почему – а в краску типографскую входят соединения свинца…Да, наука не стоит на месте… Так что я вам в двойне признателен и за визит, и за книгу… Ту, что вы мне оставили – в газетку завернутой… Нет – я понимаю – раз вы не оставляли – значит не оставляли – я ведь взрослый человек – как я могу не понимать таких простых вещей! Хотя довольно странно – это ведь обыкновенная книжка для юношества – некоего Гайдара – очень-очень занятная, то, что нужно выздоравливающему! Ну, нет – так нет, не буду о ней…. Да здесь, рядышком – нет, в суфлерах я не нуждаюсь. Передаю…

Трубка перекочевала в руки заранее вспотевшего Корнева. Разговор с товарищем Кругловым был достаточно формальным – начальник большей частью поддакивал, кивал, как будто собеседник мог его видеть, соглашался и благодарил. Повесил трубку и поспешил обнадежить подчиненных:

- Сергей Никифорович срочно ждет отчет. Говорит – решение о переводе группы практически принято и самое положительное. Так что - Александр Дмитриевич – замените, будьте добры, по тексту, - Корнев перебирал отпечатанные листки с текстом, а Саша принялся стенографировать, - на 7 и 10 страницах «в состоянии прострации» и «впал в транс» на «находился в бессознательном состоянии». И еще – на странице 12 – «письменные документы различного содержания» - на «связку документов», раздел про осмотр подвала можно полностью опустить – просто напишите «были изъяты при первичном осмотре жилого сооружения»…А, и еще вот здесь – страница 27. Измените «геофизические аномалии невыясненного характера» на «природные явления». Все. Завтра повезу. Кстати – Сергей Никифорович просил прихватить замечательную книжку, которая вам так понравилась – в газетке…

- В этой замусоленной газетенке? От 10 августа? Хорошо хоть не будущего года… – с сомнением вздернул бровь Саша.

Корнев понимающе улыбнулся. За окнами тухло закатным солнцем 17 июля…

- Можно и не в этой, выберите там, в подшивке, любую старенькую, только за 10 число, с большой фотографией посредине.

Пока Прошкин и Баев шуршали газетами в поисках подходящей, на одной из них – совсем свежих, Саша задержался дольше остальных, просматривая полосу за полосой, потом отодвинул газету. Любознательный Прошкин тотчас потянул именно эту газету к себе – ну почему Саша ее отодвинул понятно – номер «Комсомольской правды» был датирован вчерашним числом, - для того, что бы сделать обертку газета была слишком новой, - вот дожил ! Газет уже с неделю не читает, укорил себя Прошкин и для экстренного восстановления политической грамотности перевернул страницу – и сразу уперся глазами в небольшую заметку в черной траурной рамке. С маленького, по-газетному бездушного, снимка на него смотрел тот же самый персонаж, раздвоенный подбородок которого он видел на истыканном острыми предметами рисунке Баева. А потом наблюдал в странном ведении о Монсегюре – хотя бред из древних времен, конечно, к делу отношения не имеет. Некролог скупо говорил о безвременной кончине сотрудника Коммунистического интернационала – Йозефа Альдовича Ульхта, много лет жившего и работавшего в немецком подполье. Смерть наступила в результате кровоизлияния в мозг, уточнялось в заметке. Прошкин не верил своим глазам. Он внимательно исследовал каждый миллиметр снимка, раз десять прочитал имя и фамилию…

За это время сам Владимир Митрофанович быстренько изучил потертости и сгибы на «досрочной газете» и тщательно повторяя их, завернул книгу в «Комсомольскую правду» от 10 мая 1939 года.

- Готово – такую не стыдно будет руководителю в руки отдать! - с гордостью сказал он. Саша вместе с заметками и уже отпечатанным отчетом удалился в палату, и больничные этажи снова наполнились бодрым стрекотом пишущей машинки.

Корнев, устало обмахивался клетчатым платком, разглядывая ординаторскую.

- Я, Николай, так полагаю что раз это ординаторская, то где-то здесь должен спирт хранится. Нельзя ведь в медицине без спирта обходится! И скажу тебе больше, быть ему тут негде, кроме как в этом шкафчике, - Корнев крякнув, привстал с кушетки, извлек из эмалированного почковидного лоточка какой-то длинный блестящий хирургический инструмент и без всяких церемоний ковырнул им в замке набольшего зеркального шкафчика. Дверца послушно открылась, и руководитель безошибочно извлек из недр шкафчика пузатенькую бутылочку с резиновой пробкой. Вытащил пробку зубами, плюхнул остро пахнущей жидкости в две мерные мензурки:

- Где ж тут вода? - и еще раз оглядевшись, подошел к крану.

- Там же сырая… в смысле - не кипяченая… - испугано пролопотал Прошкин.

- Ну и что? Мы же ее со спиртом смешаем – от спирта – все микробы гибнут на корню! А то на Борменталевых каплях из ландыша у нас тоже косы отрастут, как у Шамаханской царицы… – коллеги выпили, и принялись старательно жевать бутерброды Субботского, дальновидно «завалившиеся» в карман к Корневу. Идиллию прервало появление самого Алексея.

Субботский стоял на пороге ординаторской смущенный и виноватый, со слегка потертым, но добротным кожаным чемоданом в руках и был похож на незадачливого супруга, которого только что без объяснения причины выставила молодая жена.

- Что-то опять стряслось? – забеспокоился, глядя на Лешу Прошкин.

Субботский вошел, бережно положил чемодан на кушетку и принялся возиться с ремнями и замками, комментируя свои невзгоды:

- Евгений Аверьянович…Очень нервный человек… Так вот.. Сказал мне, что бы я забирал и атлас, и переписку и еще – архив какого-то клуба, кажется, он назвал его «клубом путешественников». Нет – сейчас вспомню точно – «Клуба странников», который ему передал на хранение покойный фон Штерн! Я, конечно, отказывался, как мог – меня ведь уполномочили только за атласом съездить! Но он настаивал – так и сказал – Алексей Михайлович либо вы заберете весь архив, который принес в мою жизнь истинное проклятье, либо вообще отсюда не выйдете, и за револьвер схватился…Я подумал – покойный Александр Августович – видный ученый – архив часть его научного наследия, и в отношении этой части он никаких специальных распоряжений не сделал – значит, будет правильно передать входящие в него документы советской науке комплексно…

После нервозного дня, завершившегося приемом сильнодействующего медицинского средства, Корнев впал в не свойственное ему в обычной жизни благодушие:

- Идите, Алексей Михалыч, помогите Александру Дмитриевичу – он как раз отчет завершает. И атлас возьмите с собой – может пригодится… - Субботский прижал к груди тяжеленный атлас в роскошном кожаном переплете с позолотой, благо перед этим он лежал в чемодане прямо сверху, помчался в палату так быстро, словно опасался, что Владимир Митрофанович переменит свое решение.

Корнев снова отер лоб платком, подошел к распахнутому окну ординаторской захлопнул его и проверил крепость шпингалета. Потом подошел к двери, резко открыл ее, выглянул в коридор, закрыл, расстегнул воротничок гимнастерки, изготовил себе новую порцию поддерживающей жизненные силы смеси из спирт и воды и констатировал:

- В какое удивительное время нам посчастливилось жить! Только подумай Прошкин! Нотариусы пугают молодых ученых револьверами, научные авторитеты, перед тем как случайно утопнуть, отдают личный архив на хранение бывшим штаб-ротмистрам, психиатры из мещан называют генерала Корнилова исключительно по имени-отчеству, почтенные старцы бреют бороды и вместо Библии зачитываются книжками про пионеров, газеты выходят на месяц раньше положенного, а специальные курьеры раздают звоночки комиссарам ГБ второго ранга запросто - как модница портнихе! – на этой высокой ноте новая порция целительного состава, наконец, попал внутрь Владимира Митрофановича, - И вот в это чудесное время нам, Николай, приходится не только жить, но еще и работать!

29.

Корнев поднялся со стула, подошел к кушетке и принялся внимательно осматривать чемодан, щелкать замками, стучать по дну, царапать краску на каркасе, вывалил его содержимое – четыре перетянутых шпагатом стопки бумаг и папок - на пол, совершенно не проявляя к архиву интереса, а потом попросил Прошкина:

- Подай мне скальпель! – и с уверенностью опытного хирурга чиркнул по подкладке чемодана. То, что обнаружилось внутри - под добротной шотландкой, сильно огорчило товарищей. За подкладкой ждали своего часа 5 чистых бланков советских паспортов, столько же паспортов дипломатических, несколько сберегательных книжек на предъявителя, не заполненные удостоверения и пропуска, бланки дипломов и трудовых книжек, и даже пара девственно чистых партийных билетов…

-Кошмар… - только и мог сказать Прошкин - он тщательно осмотрел коленкоровые корочки, осторожно поскреб одну из страничек этого богатства ногтем, прошуршал бумагой, оценивая ее плотность, повозил по краешку наслюнявленным пальцем, посмотрел на свет – пытаясь обнаружить признаки подделки. Корнев устало вздохнул:

- Прекрати ты это ребячество, Николай – настоящие они. Не надо и к бабке ходить… Лучше сюда глянь! – и протянул Прошкину несколько снимков. Первая фотография была крупного формата – судя по более светлому узкому краешку – извлеченная из рамки, окрашенная в коричневатые осенение цвета старинным фиксажем. В декадентски изогнутой виньетке значилось: «Клуб «Христианский странник», 1912 г.». надпись группировалась вокруг рисунка, вписанного в гербовый щит. А сам рисунок…О – рисунок был в точности таким же, как изображение на могильной плите покойного комдива Деева!

«Странники», расположившиеся несколькими ярусами в типичных для снимков той эпохи статичных позах, были больше частью царскими офицерами. Хотя признаться честно – в 1912 году других офицеров, кроме царских, еще не изобрели. Это были офицеры разных родов войск, возрастов и званий. Исключение составляли только две особы в цивильном – молодцеватый фон Штерн, в щегольском сюртуке, крупный перстнем с темным камнем, контрастно выделялся на его обтянутой белой перчаткой руке, и отец Феофан – тоже молодой, в монашеском облачении, с подчеркнуто скромным крестом и выражением крайнего недовольства на лице.

Даже при беглом разглядывании снимка среди офицеров обнаружилось несколько лиц, разительно напоминавших будущих знаменитых командиров времен Гражданской, прославившихся по обе стороны фронта. Единственное, что не было странным – так присутствие среди группы любителей путешествий, совсем еще молоденького нотариуса Мазура, в те времена ходившего в корнетах де Лурье.

Второй большей групповой снимок запечатлел отдельных «странников» на пленэре, в походной полувоенной экипировке – совершенно одинаковой и без знаков отличия. Фоном группе служили отменные кони, груженные баулами муллы и бедная растительностью каменистая местность, напоминавшая не то Туркестан, не то Монголию, не то таинственный и дикий Тибет. Мазура среди них не было, зато присутствовал юный Дима Деев. Если верить полувыцветшей чернильной надписи на обороте, снимок был сделан в 1915 году.

Другую пару фотографий стоило рассматривать долго и пристально. В нее входили портрет фон Штерна – уже пожилого, с седенькой бородкой, в очках с золоченной оправой, старательно расчерченный на квадраты. И другой мужской портрет такого же размера, разграфленный так же. Снимок изображал лицо худощавого человека с раздвоенным подбородком и ранними залысинами. На половинке этого лица были аккуратно подрисованы борода, брови волосы и даже скулы – совершенно такие же, как на портрете профессора фон Штерна. Прошкин крутил фотографии и так, и эдак - но так и не мог сообразить, в чем смысл их художественной идеи. Как всегда в подобных случаях он с надеждой посмотрел на своего мудрого руководителя. И честно признался в ограниченности собственных умственных способностей:

- Вот не возьму в толк, Владимир Митрофанович – зачем эти фотографии так расчертили?

- Значит, все остальное ты понимаешь? – ехидно уточнил начальник. Прошкин безнадежно мотнул головой.

- Так вот, Николай – как раз с этими фотографиями все яснее ясного! К примеру, если ты их сейчас возьмешь, пойдешь с ними к известному своими актерскими талантами товарищу Баеву, и спросишь у него – что это за странные снимки, знаешь, что он тебе ответит?

Прошкин уже знал – он все это время всматривался в незаштрихованную часть лица на фотографии с пририсованной бородой и понял: человек на ней - не кто иной, как тип с раздвоенным подбородком, из некролога, опубликованного в газете за 10 августа, он же - прототип портрета, весившего в палате Баева, со старо французской надписью о Жаке де Моле. И удовлетворенно отрапортовал:

- Это Жак де Моле!

Корнев сочувственно пододвинул ему вторую мензурку со спиртовой смесью:

- Николай! Я тебе совет дам – не как начальник – а как мужик мужику. Ты больше этих капель медицинских от сердца ли, от нервов – не пей. Черт его знает, что туда наболтали докторишки – интеллигентишки? Вон - ты уже и так то про Монсегюр лепечешь, то про Жака де Моле. Лучше уж пей водку. Или на крайний случай – спирт! – Прошкин незамедлительно последовал полезному совету, Корнев одобрительно крякнул и добавил, - что бы я больше про эту катарскую ересь не слышал! – Прошкин подивился замысловатому ругательству, но уточнять, что это за такая особенная ересь и чем она страшна, не стал, опасаясь навлечь начальственный гнев, а дипломатично перевел разговор в прежнее русло:

- И что же мне ответил бы товарищ Баев? Ну – про снимки…

- Что так расчерчивают фотографии или рисунки что бы удобнее было наносить театральный грим, придающий портретное сходство! Играет в театре или в кино какой-нибудь Вася Пупок лорда Байрона. Ну и что бы он натурально как лорд выглядел гример берет его фотографию, расчерчивает и на столько же квадратов расчерчивает фото настоящего Байрона – потом смотрит – по квадратам, а затем рисует – где и чего надо на лице у Васи прилепить или закрасить, что бы он на Байрона походил. Ну и уже в самом конце гримирует по эскизу этого Васю…

- Здорово, - по-детски обрадовался Прошкин, уразумев, наконец, технологию нанесения портретного грима, и тут же понял – что поводов для веселья не так уж много, с тайной надеждой посмотрел на Корнева. Шеф был откровенно раздосадован.

- Прошкин – ну что за напасть такая на наше управление? Что не день так какая-нибудь мерзость приключается! Ни конца, ни края им не видно – уж точно, что и в порчу и в подел поверишь…

- Это все после той проклятущей сущности из Прокопьевки началось… ну которая выла и по ночам летала… И зачем только мы в тот скит полезли… - поделился Николай давно мучавшим его тайными опасением.

- Да не расстраивайся ты так - мало ли мы все глупостей делаем… давай к вопросу конструктивно подойдем…Что там твоя магия советует сделать в таких случаях?

- Шутите – Владимир Митрофанович, - обиделся Прошкин.

- Да уж какие тут штуки, - Коренв кивнул в сторону чемодана и снова отер со лба пот, - Ты бы напряг ум Николай - ну ведь не может быть что бы не было подходящего заклинания или заговора…

Прошкин стал рыться в закоулках памяти – он действительно совсем недавно видел нечто подходящее к случаю – то ли «вернуть удачу» то ли «перевернуть удачу». А вычитал он этот замечательный способ в записках достойного комдива Деева, что хранились в папке с надписью «Магия в быту». Ритуал был доступный – не требовал ни церковных культовых предметов вроде крестика или свечи, ни произношения молитв – словом мог быть исполнен даже руководящим работником или челном партии без всякого ущерба для его идеологической чистоты!

- Надо снять ту рубаху, что на тебе надета, и трижды вывернуть со словами «Что бы мне густо, а тебе пусто», затем снова надеть и не снимать пока луна не взойдет высоко, и уже к утру вы почувствуете, как душевный упадок сменяется радостью, а ситуация разрешается к вашей пользе, - вдохновенно процитировал Прошкин по памяти, и замер ожидая привычной выволочки за свои «идиотские суеверия». И только сейчас действительно осознал, насколько скверный оборот имеет ситуация, потому что…

Его несгибаемый, решительный и политически грамотный начальник резко стащил с себя гимнастерку и принялся ее выворачивать, четко выговаривая заветную формулу. Правда, в третий раз он прибавил к ней не предусмотренную автором и совершенно не печатную часть, относящуюся к тем, кому должно стать «пусто». Но сделал это так эмоционально, что Николай не сомневался – после такого энергетического посыла ритуал сработает наверняка!

Что бы скрасить ожидание восхода луны, Корнев отправил, сунувшегося было в ординаторскую, фельдшера Хомичева, в столовую Управления за ужином, наставив прихватить у него в кабинете бутылку водки. И принялся рассуждать о происхождении чемодана и его вредоносного содержимого.

- Тут, Николай, что бы разобраться, надо выяснить, в чем истоки сегодняшней ситуации?

Курс молодого бойца.

Отправной точкой сегодняшних бед сотрудников Н-ского УГБ Владимир Митрофанович считал тот исторический день, когда профессор фон Штерн отыскал среди руин и камней древнего монастыря рукопись Странника. Не будь рукописи – его талантливому ученику Иржи Ковальчику никогда не удалось бы установить, где же находится то удивительное место, к которому с завидным упорством стремился это загадочной пилигрим. А затем поделиться результатами своих и чужих изысканий с другим любителями таинственных ритуалов и старинных записей, запечатленными на фотографии «Клуба христианских странников» в 1912 году. Благородные странники даже снарядил в указанное место настоящую научную экспедицию, ради счастья участвовать в которой чахлый приемыш профессора фон Штерна - Дима Деев - едва не снес эспадроном голову наивному корнету де Лурье. Саму экспедицию и ее результаты по каким-то причинам держали в глубокой тайне – даже от ближайшего сподвижника организатора - Иржи Ковальчика.

Отчего самого Иржи не приняли в члены «Клуба странников» – злодейка - история умалчивает, а он сам, - учитывая его коматозное состояние, вряд ли сможет объяснить. То ли он был слишком худородным, то ли вообще не был христианином ...

Но, даже если Ковальчик происходил из мещан или инородцев, упорства ему было не занимать. Да и деловой хватки тоже. Он сам отправляется в путешествие за разгадкой древней тайны, да еще и за средства первого в мире социалистического государства. Увы – вместо желанных сокровищ он находит жестокое разочарование – следы экспедиции фон Штерна. Сломленный, он решает бежать за границу – благо в тогдашнем Туркестане о границе можно было говорить весьма условно. Многие участники той, 1924 года, экспедиции, разделяли план руководителя. А от двух излишне «идейных» - комиссара Савочкина и Леши Субботского решили избавиться, отправив с военкомовской бумагой прямиком в занятое местным курбаши селение. Так родился миф об исчезнувшей экспедиции, а гражданин СССР Иржи Ковальчик превратился в европейского господина Ульхта. В дальнейшем этот новоявленный господин повстречал кого-то из прежних советских знакомых и под влиянием компрометирующих фактов, а так же свей беспринципности, стал агентом советской военной разведки.

- Логично? – завершил Корнев рассказ.

- Очень! – Прошкин признавал – даже многоумный отец Феофан не восстановил бы истории событий с такой логической безупречностью!

- Ну что, же Николай – пора тебе делать самостоятельные выводы! Излагай, в свете новых фактов, откудова по-твоему взялся этот трижды клятый чемодан?

Прошкин – сознание которого прояснилось благодаря произведенному начальником ритуалу или просто от приема горячей пиши – Хомичев уже приволок из столовой ужин в блестящих больничных судочках – успел разработать вполне приемлемую версию. Не подлежит сомнению, что некоторые офицеры из числа изображенных на фотографии клуба «Странников» проживают сейчас за рубежом. Они знакомы с научными достижениями профессора фон Штерна, а так же владеют информацией, что Ковальчик – Ульхт – его талантливый ученик. Факт исчезновения Ульхта – популярного в эмигрантских кругах персонажа, конечно же, мог насторожить их, и коварные враги решились отрядить в Россию эмиссара, что бы перехватить результаты изысканий фон Штерна до того, как они станут достоянием Советского государства. Что бы получить советские документы и деньги они связались с располагающей большим количеством качественных фальшивок и разнообразной информацией об СССР подрывной организацией – скорее всего так называемого РОВС – российского объединения военных союзов…

Корнев досадливо перебил увлекшегося собственным построением Прошкина:

- Что ты за человек, Николай – ну не хочешь в реальности жить хоть плач! То ведьмы у тебя летают, то шпионы за каждым углом притаились! Ну, с чего ты взял, что тут РОВС замешан, будь он трижды неладен!

- Нет, не обязательно конечно РОВС, - вынужден был согласиться с начальством Прошкин, - может и другое объединение белоэмигрантов… Я ведь как считал, Владимир Митрофанович – похитить эти бланки в процессе производства не могли – и номера и серии у них не подряд идут, а разные – за несколько лет. Значит, надо признать - что документы эти, - он кивнул в сторону опасного чемодана, - изготовлены на высоком полиграфическом уровне, в стационарной типографии – такого качества в кустарных условиях не добьешься. Я и подумал, что настолько профессиональную типографию можно только за рубежом оборудовать!

Корнев посмотрел на сотрудника с интересом:

- Значит, есть добротная типография. Можно в любой момент напечатать подобных банков во множестве. Тогда ответь мне Николай на один простой вопрос – зачем было иностранному шпиону все это крайне опасное хозяйство отдавать на хранение такому неуравновешенному субъекту как Мазур, вместо того, что бы попросту уничтожить?

Прошкин на минутку задумался, но так и не нашел подходящего ответа. А Владимир Митрофанович продолжал его экзаменовать:

- Или еще скажи - почему же в такой замечательной зарубежной типографии не додумались изготовить бланков удостоверений сотрудников НКВД?

- Может быть, у этого шпиона и было такое удостоверение – просто он носил его при себе, а фотографии и бланки не успел уничтожить по тому, что …физически не мог этого сделать – например, был задержан, или умер…

- Да если бы был хоть мало-мальски подходящий задержанный, или тело – мы наверняка знали бы! Ведь получаем отчеты и от милиции, и от больниц – обо всех подозрительных лицах, которые туда поступают! - Николай Павлович очень явственно представил охолонувшее тело первого Борменталя – которого для удобства именовали Генрихом, и подумал, что обнаружить его труп действительно было бы неплох, а начальник продолжал, - Ох, Прошкин – у нас в этой истории просто катастрофа какая-то с мертвецами. Всего-то на всего один полноценный труп – человека, известного как фон Штерн. И тот в реке утоп, без всяких признаков насилия. В остальном - торжество гуманизма. Господин Ульхт жив, хотя лежит в коме. У отравленного товарища Баева здоровье поправляется так, что волосы растут с невиданной скоростью, а еще один почетный покойник шастает по городам и весям и раздает страждущим детские книжки! – после этой разгромной речи, Корнев перешел к предметам более оптимистичным, - А ведь умеем работать! Вспомнить хоть историю с любовскими сектантами… Ты тогда как дополнительные паспорта для секретных сотрудников получал?

История с сектой богомилов много лет безнаказанно действовавшей в Любовском районе Н. составляла предмет профессиональной гордости Прошкина. Именно за операцию по разоблачению этой вредностной секты он лично получил звание майора, Н-ское НКВД – переходящий бронзовый бюст Дзержинского, Корнев сделал триумфальный доклад на объединенном партхозактиве, а секретный сотрудник Ваня Курочкин, в течении полугода под чужим именем героически посещавший тайные собрания и молельные дома сектантов, бесплатною путевку в крымский санаторий. Воспоминания наполнили грудь Прошкина приятным теплом, и он ответил:

- Я подготовил рапорт с планом операции, в нем указал, с какой целью понадобится паспорт … Вы же сами мне этот рапорт визировали! – Корнев утвердительно кивнул, - Потом – передали в управление второго отдела, получили их визу, потом третий спецотдел мне бланк паспорта выдал – как положено по описи, я и в их журнале еще расписался. Послали письмо на паспортный стол. Там нам фотографию вклеили, и печать на нее поставили…

- А когда операция закончилась? – коварно полюбопытствовал начальник.

- Сдал паспорт обратно уже в архив, тот что в первом спецотделе, по описи… А потом его уничтожили, по акту. Я присутствовал…

- А не сдал бы ты этот паспорт – что, Прошкин, было бы?

Отвечать не имело никакого смысла – Корнев и так прекрасно знал - был бы грандиозный скандал - чрезвычайное происшествие. Многочисленные внутренние и служебные расследования, завершающиеся не просто строгим выговором, а полновесным уголовным делом… Прошкин с ужасом понял, к какому логическому выводу подводит его руководитель. Конечно – если шпион мог безнаказанно уничтожить неиспользованные бланки, завершив свое черное дело, то совершенно настоящие бланки, полученные для проведения спецоперации реальным сотрудником НКВД – нужно было бережно хранить, не считаясь с трудностями – что бы сдать по описи. Значит… человек с разрисованной фотографии был им коллегой… В том, что Н-ские чекисты не знали о секретной операции собственного ведомства не было ничего особенного – подобное происходило сплошь и рядом – и когда нежданно, без передачи дел сменялись отельные руководящие работники, а иногда целые узкоспециализированные отделы, и когда операции проводились внутренней безопасностью или политуправлением, и даже просто - в следствии осторожничанья отдельных должностных лиц, опасавшихся получить справедливый нагоняй в случае провала запланированного начинания! Картина происшедшего представилась Прошкину совершенно удручающей, и он готов был тоже стащить и вывернуть гимнастерку как минимум раз сто, но не сдала этого, поскольку не представлял, как на подобный жест отреагирует Владимир Митрофанович. Тот как раз начал излагать свою версию происшедшего.

Версия товарища Корнева.

Словосочетание «секретный сотрудник» среди широких слоев гражданского населения зачастую употребляется как ругательное. А ведь мало кто задумывается, каково живется такому сотруднику? Его будни полны жестокой самодисциплины, множества ограничений и начисто лишены не только книжного романтизма, но даже самых простых житейских радостей. Более того! Работа секретного сотрудника НКВД полна опасностей и непредвиденных тягот, разделить которые героическому бойцу невидимого фронта совершенно не с кем. Разве что начальство отметит его усилия в рапорте, да звание новое присвоят. Но эти запоздалое признание заслуг ни что в сравнении с риском, пропитывающим суровые будни сексота…

Неизвестному коллеге, прибывшему в Н. для исполнения роли фон Штерна, пришлось особенно тяжело. В первую очередь, по тому, что он не располагал и десятой долей правдивой информации – знал только, что искать ему следует «связку бумаг».

Начать хотя бы с того, что заменить собой ему пришлось не настоящего фон Штерна. Впрочем, все по порядку.

В этом месте Корнев опять сделал исторический экскурс – на это раз в не столь давний 1936 год. Именно тогда во время не удавшегося ограбления, настоящего профессора подменили внешнее похожим человеком. Косвенным подтверждением такой смелой гипотезы служит то, что в этот период профессор без всякой видимой причины, прекратил общаться с Деевым напрямую, а всю информацию для него предпочитает передавать через совершенно не знавшего его раньше Баева. При первой же возможности, этот мнимый фон Штерн вообще удаляется из Москвы в тихий Н., что бы в спокойной обстановке перетряхнуть творческое наследие видного ученого, а заодно – и его разнокалиберное имущество, отбирая документы и ценности, которые можно дорого продать. А по-настоящему дорого продать подобные находки можно только за границу – через работников дипломатических представительств, либо через граждан, имеющих родственников за рубежом. Активность мнимого фон-Штерна попала в поле зрения компетентных органов. За кругом его контактов установили наблюдение. Выявили, что объектом ближайшей незаконной сделки будет являться «связка бумаг». Но успешная операция оказалась на грани срыва – пожилой правонарушитель исчез, так и не осуществив контакта с покупателем. Это сейчас Корнев с Прошкиным знают, что гражданин, известный как фон Штерн, свалился в речку и утоп. Сам – в результате банального несчастного случая.

Ставить под удар операцию, которая готовилась так долго и тщательно коллеги по МГБ, конечно, не могли. Исполнить роль профессора фон Штерна и изобличить преступников был отправлен секретный сотрудник. Своеобразный круг знаний и яркая внешность Александра Августовича вынудила привлечь к участию в операции человека не профессионального в оперативной работе, зато владевшего экзотическими иностранными языками, и прибегнуть к портретному гриму.

Загримированный сотрудник мирно поселился в особняке на улице Садоводческого товарищества и принялся методично изучать материалы, которые могли выступать в качестве объекта сделки – той самой «связки бумаг». Все материалы, казавшиеся ему соответствующими такому описанию, он аккуратно складывал в служебный чемодан, где держал так же бланки и эскиз грима, который время от времени приходилось подправлять. Да – в этот самый, с клетчатой подкладкой.

И тут начались проблемы - от поисков его постоянно отвлекали – истеричный товарищ Баев колотил в двери дома руками и ногами, даже палил из пистолета, требуя вернуть ему семейные реликвии, о существовании которых сотрудник впервые услышал из уст самого товарища Баева! Именно на этом единственном основании в дальнейшем коллега, так легко, словно походя, сообщает своему бородатому гостю, что документы, подтверждающие законность происхождения Александра Дмитриевича действительно существуют…

Затем Ульхт – Ковальчик, многие годы хорошо знавший настоящего профессора фон Штерна, решил нанести учителю визит с целью восстановить историческую справедливость, да и узнать о результатах его давнего путешествия. Путешествие действительно имело место – у Ковальчика есть серьезный аргумент – фотография экспедиции, сделанная в 1912 году! Зачем? Должно быть, бывший передовой ученый, а затем процветающий владелец казино очень мечтал вернуть себе медальной и карту – в конце концов, именно он был их автором! Ковальчик, сразу же заподозрив неладное в личности «профессора», развернул за бедолагой настоящую слежку, как в классических английских детективах. Крался по улицам. Подглядывал в окна, даже устаивал засады, вроде той, свидетелем которой стал Прошкин на кладбище.

В довершение нотариус Мазур, заглянул в гости и стал приставать с разговорами о славном дореволюционном прошлом. Конечно же, этот добросовестный государственный служащий, при жизни мнимого фон Штерна близко с ним сошедшийся, без труда распознал подделку и грозился сообщить о своих подозрениях куда следует. Что бы сохранить секретность, издерганному сотруднику пришлось даже предъявить гражданину нотариусу служебное удостоверение и потребовать содействия.

Можно только догадываться, что пережил этот невезучий сотрудник, когда Мазур привел к нему на постой некоего бородатого гражданина, представившегося как Борменталь – служащий НКВД! В подтверждение своей профессиональной компетентности Борменталь № 1, предоставил ему фотоснимок запечатлевший Мазура в форме корнета, возможно, какие-то допотопные и не слишком значимые письма. Разумеется, снимок 1912 года – это компрометирующий документ только в глазах такого невротического типа как Мазур. Сотрудник стал уточнять личность постояльца – и успокоился, узнав, что гражданин по фамилии Борменталь включен в состав группы по превентивной контрпропаганде сформированной на базе Н-ского Управления ГБ НКВД. А успокоился он совершенно преждевременно! Это хороший урок для нас всех – никогда нельзя утрачивать бдительность и тем более пренебрегать помощью местных товарищей! - назидательно подчеркнул Корнев.

Потому что местные товарищи посодействовали бы ему своевременно додуматься до вполне очевидной истины – бородатый гражданин как раз и есть второй участник противозаконной сделки!

Из-за такого амбициозного подхода истина эта стала очевидной для сотрудника слишком поздно. Только когда циничный постоялец скрылся, похитив его чемодан с отобранными «связками бумаг», ценными фотографиями, а заодно – и служебными документами, оставив ему в качестве прощального подарка полутруп любопытного Ульхта, слишком успешно исполнявшего роль сыщика-любителя. Убедившись в том, что ничего представляющего коммерческий интерес среди сложенных в чемодан документов нет, что бы не тратить время на уничтожение такого существенного объема бумаги, бородатый персонаж отдал чемодан на хранение нервному Мазуру – охарактеризовав его как «архив» и сославшись, конечно, на волю самого исчезнувшего профессора фон Штерна.

Что было делать в таких обстоятельствах несчастному сотруднику, еще и не профессионалу? Он практически завалил секретную операцию, потерял кучу бланков строгой отчетности да еще и мог в любой момент стать подозреваемым в убийстве и случайно утопшего фон Штерна, и едва дышавшего Ульхта. Он принимает решение. Расстаться с образом фон Штерна. Смыть грим, облачиться в почти подходящую по размеру одежду Ульхта, завернуть его обнаженное тело в одеяло, тайно – через лаз, протащить в здание НКВД и запереть в камере, обнаруженным в доме фон Штерна ключом, что бы таким образом, косвенно привлечь к расследованию местные силы. В отличии от полного Генриха – который вряд ли мог бы пролезть через лаз, исполнитель роли фон Штерна был человеком сухощавым и проделал все эти манипуляции без труда…

- А кто нарисовал на теле Ульхта руны? – заинтересованно спросил Прошкин. Луна уже взошла так высоко, что могла только спускаться, но о том, что бы пойти переодеться и наконец-то поспать коллеги даже не помышляли.

Корнев презрительно махнул кистью:

- Какое это имеет сейчас значение? Важно другое… Вот мы с тобой - ночь не спим, переживаем, что делать с этими бланками, а представь каково тем, кому за них отчитываться! – у Прошкина от такой мысли мгновенно похолодели пальцы на ногах. А Владимир Митрофанович продолжал, - Конечно, организаторы этой операции проявили то, с чем партия нас призывает всемерно бороться – а именно местничество. Так ведь и ты случается с Сквирским собачишься….

Прошкин со Сквирским – начальником УГБ НКВД Красносельского района, не собачился. Просто гражданин Валежко, успешно разоблаченный как вредитель, проживал в Красносельском районе, подведомственном капитану Сквирскому, а вредил по месту работы – у Прошкина, в Калининском районе. И конечно, Николай Павлович с полным основанием вписал успешное расследование дела о вредительстве гражданина Валежко в свой статистический отчет по району… Теперь злопамятный товарищ Сквирский, не успевший отчитаться раньше Прошкина, жалуется на несправедливость судьбы и плетет интриги…Об этих истинных обстоятельствах он тут же в излишне эмоциональной манере напомнил Владимиру Митрофановичу. Корнев успокаивающе поднял ладонь:

- Я ведь Николай просто для наглядного примера! Что бы понятно было – всем мы, не смотря на мелкие нюансы, одно общее дело делаем! – уверенно вывел идеологическое основание для последующего смелого плана действий Владимир Митрофанович и продолжал, - Надо бы этому специалисту как-то деликатно вернуть бланки – имущество-то казенное! Как думаешь, Прошкин, - обрадуется он такому развитию событий? Ну, и заодно, выясним дополнительные существенные обстоятельства недавних происшествий…

Прошкин был всецело согласен с руководителем - если худощавый исполнитель роли фон Штерна до сих пор не застрелился из табельного оружия или, за неимением такового, не вскрыл себе вены, он, конечно, будет счастлив, получить утерянные бланки, и товарищу Корневу обязан, что называется по гроб жизни. Да только как отыскать этого будущего счастливца?

- Через отдел кадров – как же еще? – довольно улыбнулся Корнев, - Фотография его у нас имеется. Да и товарищ Круглов, я почему-то думаю, посодействовать в поисках не откажет!

Прошкин тоже заулыбался – ну и головастый же у него начальник – куда тому английскому Шерлоку Холмсу! Теперь в том, что через пару месяцев Владимир Митрофанович, по возвращении из успешной командировки в Среднюю Азию, займет новую высокую должность, можно было не сомневаться! Даже Прошкин уже догадался – сотрудник, запечатленный на фотографии – один из собеседников Корнева во время экстренного совещания в кабинете товарища Круглова – тот самый загадочный щеголеватый типчик с раздвоенным подбородком, специалист из пятого управления, Густав Иванович. Вот оказывается, почему «дипломат», сославшись на важные международные дела, отказался «навестить» выздоравливающего товарища Баева. Он опасался, что наблюдательный Саша мог распознать в нем подставного дедушку.

Понятно было и другое - поставив Круглова в известность о заваленном «дипломатом» с залысинами задании, Корнев оказывал Сергею Никифоровичу серьезную услугу, укрепляя позиции нового главного кадровика УГБ, и благодаря этому сам приобретал очень мощную поддержку в суровых руководящих играх. Теперь все складывалось просто замечательно. Хотя за окном слабо мерцали только самые первые намеки на солнечные лучи ситуация действительно полностью преобразилась к пользе наших героев, как и обещал обряд с выворачиванием рубахи.

- А с этой документацией что делать? – спросил успокоившийся Прошкин, ткнув носком сапога беспорядочно валявшиеся на полу содержимое чемодана.

- Ты про макулатуру эту…Что с ней делать? Понятно, что бородатый должен был купить медальон и картографические штудии фон Штерна с пояснительными записками. Но и сам медальон и записки об «Источнике бессмертия» находятся у нас, - Корнев на минуту задумался – делиться даже второстепенной, на первый взгляд, не существенной информацией было не в его правилах, и, наконец, принял соломоново решение, - давай, Прошкин, складируем в надежном месте все эти документы, что бы не смущали неподготовленных граждан в наше отсутствие. Сложи-ка ты все это в том тайном подвале у фон Штерна. И запри хорошенько, - Прошкин понимающе кивнул. В официальном рапорте о подвале теперь не было ни слова, - Вернемся – разберем. Может, что и пригодится. А сейчас все эти бумаги просматривать да сортировать – только время терять попусту!

30.

Существует такая замечательная народная сказка – о самоуверенном малолетнем по имени Иван, пренебрегшим увещеваниями умненькой сестрицы Аленушки и напившемся из проточного естественного водоема, а в результате павшим жертвой антисанитарии. Прошкину сейчас смысл мудрой сказки открылся во всей полноте – ему в пору было ежеминутно проводить рукой по макушке, проверяя, не начали ли резаться молоденькие рожки, или же осторожно дотрагиваться языком до передних зубов, с ужасом ожидая появления острых вампирьих клыков… Он сидел в подвальной темноте, докуривая последнюю имевшуюся сигарету и совершенно не хотел выходить на земную поверхность, где злобствовали упиваясь безграничной властью и сводя личные счеты всесильные масоны. Масоны таились повсюду – среди капиталистических финансовых воротил и военных атташе, в реакционных правительствах по обе стороны Атлантики, в Рейхстаге и Ватикане, в Коминтерне, среди разоблаченных врагов всех мастей и даже среди советских руководящих работников…

Дело в том, что по своей обычной любознательности, Николай Павлович уподобился братцу Иванушке, и призрел мудрый совет руководителя не совать носа в фон Штернов архив. Вместо того, чтобы надежно запереть бумаги и радостно насвистывая отправиться в рабочий кабинет, а еще лучше в столовую Управления за плотным завтраком, он решил сперва просмотреть попавшие ему в руку сокровища эпистолярного жанра. Отодвинул пару папок со скучными каллиграфическими надписями ПРОТОКОЛЫ, по-канцелярски помещенными над указанием дат, и выбрал папку наиболее романтическую. Ту, что была перевязанная черной, похожей на траурную, шелковой лентой. На самой обложке этой папки, черной же тушью и пером был схематично изображен корабельный якорь и написано «spe et fortitudine»* (* надеждою и твердостью – лат.), а внутри содержались аккуратно разложенные по датам письма. Все они адресовались фон Штерну. Что бы сэкономить время Прошкин взял наугад – из середины пачки и начал складывать в текст неразборчивый, но острый и твердый почерк: «Любезный брат мой, Александр Августович!

Даже после всего произошедшего, я все еще имею смелость именовать Вас так, поскольку мистическая связь наша много выше суетных волнений черни.

Впрочем, неудобства, причиняемые смутным временем весьма значительны, и я даже затрудняюсь предполагать, когда еще представится возможность послать Вам весточку со столь же надежным посланцем, не пряча сути за сомнительными эфимизмами и пышными иносказаниями. Я привык излагать мысль свою прямо и просто – как солдат. Жизнь моя в настоящее время остается совершенно армейской и полна неожиданностей самого горького свойства. Нет, я – как и любой из братьи - не страшусь разделить судьбы безвременно оставившего нас в сиротливом замешательстве Лавра Георгиевича, потому что убежден – не гиена, но свет согревающей мудрости примет нас за последними вратами.

Уважая Ваше желание оставить высокий пост, все же, вновь, униженно прошу Вас, не вынуждать добрейшего Владимира Михайловича, на достоинствах которого вы остановили свой выбор, испытывать попусту благосклонности военной судьбы и самолично продолжать хранить до благодатного часа умиротворения враждующих большую печать наших Объединенных лож. Только пока над ней простерта ваша мудрая десница, я спокоен о ее судьбе.

Как знать – не пошлет ли слепой фатум Вам иного преемника в ближайшее время? Вы не правы, продолжая осуждая меня в решении поддержать Дмитрия Алексеевича. Возможно, он не был идеален как командор - да кто из нас был идеален в возрасте двадцати с лишком лет? Мудрость приносят только года многотрудной борьбы с превратностями окружающего мира. Но его ум стратега, образованность, уверенность и здравомыслие в сочетании с отсутствием тщеславия весьма импонируют мне. Да вам и без этого панагирека в его адрес хорошо известно, сколь многие из нас разделяют мое скромное мнение.

Вряд ли мой скупой слог смягчит для вас эту новость, ну уж лучше ее высказать мне – как Вашему давнишнему другу и преданному ученику, а Вам узнать ее свежей и не обросшей слухами и комментариями завистников. Учитывая, сколь благоприятна была для самого нашего дела миссия, которую с успехом исполнил Дмитрий Алексеевич в отношении Романа Федоровича, когда тот, пренебрегши своими орденскими обетами, упорно тщился возродить кровавую славу Тамерлана, нынешний Мастер – сколь уместно назвать его, принимая к сведению его официальную роль господином? – словом, добрейший Владимир Михайлович, объявил Дмитрия своим приемником в магистерском звании, с соблюдением всех надлежащих и предписанных Тайным Уставом формальностей – на сколько это возможно в нынешнее суровые времена. Меня согревает мысль, что сия новость преисполнит Ваше благородное сердце счастливой гордостью за успех вашего воспитанника.

Предмет моего беспокойства в том, что сам Дмитрий Алексеевич много тяготится своим новым положением наместника Мастера и казначея – в большой мере по причине того, что Вы были столь негативно настроены к разрешению ему высоких орденских полномочий.

Оттого убедительно прошу Вас, многомудрый и уважаемый мною наставник! - Александр Августович! – сознавая сколь мало достойных осталось под нашим знаменем – поддержать решение Владимира Михайловича и капитула, что бы сохранить Орден в единстве, данном ему Создателем, и не разрушайте того камня в стене храма Соломонова, что уже вложен, силой превеликих бдений и кровавых трудов, во имя света Знания.

За сим остаюсь,

Глубоко преданный вам брат Георгий

«Spe et fortitudine»

16.02.1923 г., Харбин»

Не то чтобы Прошкину посчастливилось наугад вытащить особенно крамольное письмо, где белоказацкий атаман с пугающей откровенностью в витиевато-уважительных выражениях зачем-то просил отставного профессора поддержать решение командарма красной Армии, именуя обоих «братьями». Весь ужас ситуации был в том, что удивительная эпистола было совершенно ТИПИЧНОЙ для архива! Потому что все письма в нем были похожи и по стилю и по содержанию. Разнились они лишь датами, степенью откровенности в обозначении имен, званий и географических наименований, и охватывали период с 1900 по 1935 годы.

Письма хранились в папках отделенными от официальных протоколов. На обложку каждой из таких папок, в отличии от пронумерованных и датированных вместилищ протоколов, была вынесена латинская фраза и символический рисунок. А письма в них сложены были в строгом хронологическим порядке – без всяких личных предпочтений к авторам, как то и подобает архивным документам. Даже не зная латыни, Прошкин догадался, что фраза представляет собой девиз, а рисунок – герб или печать. О самом содержании эпистолярного наследия, просмотрев отрывочно письма из разных периодов, ему удалось составить только самое общее впечатление.

Итак, в приватной переписке многочисленные корреспонденты Александра Августовича излагали философские суждения, рассматривали сложные метафизические проблемы, дискутировали о политике и воинских доблестях, природе власти и богатства, судьбах исторических и будущности самого своего объединения, грядущем дне человеческого рода…Слишком уж метафорически и витиевато изъяснялись братья для незапятнанного мертвым академическим знанием ума Прошкина. Зато Николай Павлович, как человек практичного склада, даже из этих отрывков хорошо уяснил – братья были людьми не чуждыми низменных страстей, и в этом подобными и ему самому и всякому другому участнику иерархии управления обществом – от ничтожно малого до достигшего заоблачных вершин, среди страстей которых первейшее была жажда власти. Нет – не о мистической власти Ордена шла речь в этом случае – та высшая власть не имела ни границ и измерения. А о власти самой обычной – личной и земной, доступной пониманию даже такого неискушенного в метафизике сотрудника МГБ как Прошкин. Злато, слава, тщета приобретения должностей и званий, как в Ордене, так и в светской карьере тоже были предметом многочисленных споров, жестоких дрязг, и путанных масштабных интриг, имевших место между досточтимыми братьями. Арбитром в этих земных делах и призывали стать пользующегося непререкаемым авторитетом Александра Августовича его скромные ходатаи, запутавшиеся в собственных унижениях… Среди авторов писем не было только одного человека – Дмитрия Деева. Молодой командор к названому батюшке не писал. Никогда. Даже о том, как после смерти «добрейшего Владимира Михайловича» - Прошкин без труда понял что имеется ввиду товарищ Гиттис, постигшей этого видного военачальника в 1936 году, - занял почетный пост Магистра - главы Ордена. Вообще – то Прошкин не угадывал – он знал наверняка – потому что загадочное изображение на могиле покойного комдива было именно гербом Магистра….

Некоторые братья пользовались псевдонимами, другие – называли себя прямо и без утайки. И если бы не эти порой слишком хорошо известные, даже одиозные имена, беспощадно пришпиливающие «почетнейших», «светлейших», «любезных» и «милостивых» корреспондентов к темной доске реальности, Прошкин просматривал бы все это эпистолярно -философское наследие с интересом и легким душевным подъемом – просто, как увлекательный роман – фантазию из несуществующей жизни. Но вместо этого он испытывал только нервозное волнение и тягостные опасения, от мыслей о том, что еще может произойти с ним, после того, как он невольно узнал о тайных сторонах жизни некоторых известных сограждан, да еще и их деяниях не самого благовидного свойства…

Как любил повторять многоопытный отец Феофан «Во многия знания много печали», а его «сотоварищи по узилищу» высказывались несколько проще – чего не знаешь, то тебе не повредит. Пусть и запоздало, но Прошкин все же воспоследовал этому совету, и сунуться в папки, отмеченные привычно официальным словом «Протоколы» не рискнул. Аккуратно спрятал архив в большей каменной нише, замаскировал тяжелой деревянной лавкой, выбрался из подвала, задвинул плиту пола, повернув рычаг, спрятанный за новым, вставленным вместо разбитого зеркалом. И, терзаемый непривычно резвыми и многочисленными мыслями, поплелся домой – что бы наконец-то перекусить и вздремнуть.

По дороге обычно здоровый аппетит Прошкина растаял сам собой. Желание поспать тоже улетучилось. Остался только бесконечный круг из плотно переплетенных мыслей, поделиться которыми Николаю Павловичу снова было совершенно не с кем. Пытаясь избавиться от этого шумного хоровода внутри головы, он принялся чертить острым грифельным карандашом на салфетке, создавая узор из якорей, циркулей, мастерков, цифр и тяжелых лент. Следуя за повторяющимся рапортом рисунка, сознание тоже пришло к некоторому балансу, представив Прошкину вполне логичную картину.

Первые папки протоколов и писем были датированы 1900 годом. Значит, именно в 1900 Александр Августович получил право хранить документы такого рода. Потому что стал Магистром этого загадочного Ордена. А последние письма датирован годом 1935, то есть фон Штрен действительно был убит при попытке ограбления в самом начале 1936-го, а заменивший его человек, скорее всего невразумительные письма от соратников просто не хранил или же отправлял обратно – декларативно заявляя о своем полном «устранении от дел». Конечно, если предположить, что какой-то там тайный Орден действительно существует, а письма не были написаны «переутомившимся» нотариусом Мазуром в состоянии тихого помешательства. Прошкин совершенно автоматически открыл рабочий блокнот и записал в раздел неотложных дел: «Вопрос д-ру Борменталю – разные почерки у невменяемого в случае раздвоения личности». Запасной вариант объяснения происхождения писем, отдававших горячечным бредом, от известных деятелей к отставному профессору, который устроит и руководство, и самих корреспондентов, словом ВСЕХ, следовало готовить уже сейчас…

Но если эти эпистолы все же имели отношение к реальному миру, из их содержания складывалась следующая не утешительная картина.

Мифический Орден постоянно сотрясали внутренние конфликты – в пору руководства Александра Августовича главным предметом внутренних дискуссий, превращавшихся в жестокие споры, стала неотложная необходимость в реформировании жестко регламентированной, архаичной, громоздкой и оттого стремительно теряющей эффективность системы Ордена. А экспедиция, предпринятая фон Штерном в 1916 году, поставила братью перед гранью настоящего раскола. Александр Августович, винивший в этом разрастающемся разладе себя в первую голову, слагает в 1918 году полномочия Магистра, хотя и продолжает оставаться хранителем орденской печати, архива, председательствует на заседаниях именуемых по римской традиции «капитулами», умиряет враждующих и разрешает споры. Шаг этот сам по себе изрядно ослаблял Орден – новый Магистр, не обладавший в то же время печатью, воспринимался значительной частью братьи как не вполне легитимный, и всякое его решение вместо беспрекословного исполнения начинало долго обсуждаться и оспариваться, а то и откровенно игнорироваться. В то же время и фон Штерн – все еще являясь признанным всеми духовным авторитетом, утрачивает официальные рычаги контроля над общей политикой сообщества, перемещениями в орденской иерархии и финансовыми потоками. За свое недальновидное решение, повлекшее это двойственное положение, профессор тут же получает еще один внезапный удар – пасынок, находящийся у него в опале по неясным причинам, и с началом Гражданской буквально в полгода взлетевший к вершинам воинской карьеры, присовокупляет к славе официальной еще и высокие полномочия внутри самого Ордена – становится приемником нынешнего Магистра, и хранителем богатой орденской казны. Сомневаться, что должность Дмитрия Алексеевича внутри Ордена была именно такой, не приходилось. Тому имелось вполне вещественное подтверждение.

Прошкин вытащил из кладовки, рассмотрел на свету, и снова спрятал армейскую реликвию Деева – саблю с истершейся надпись. Он убедился, что гравировка на ней представляла собой русский перевод девиза: «Хранителю, ревнителю - бдительности».

Как можно было понять из переписки – каждый из девизов использовался тем или иным членом Ордена вовсе не по свободному выбору или желанию. Нет - девизы и символы соответствовали месту каждого из братьев в тайной Орденской иерархии. А девиз, выгравированный на сабле, обозначал как раз казначея, призывая его к бдительности в отношении сохранения и преумножения богатств, доверенных ему братьей.

Прошкин перестал рисовать и подпер рукой грустно опустившуюся голову. Неумолимая логика требовала нового вывода. Дмитрий Алексеевич был действительно рачительным казначеем. Оттого сперва преумножил богатства Ордена своей воинской добычей и богатым кладом бухарских эмиров, а затем бдительно упрятал все эти сокровища где-то в горах Туркестана, доверив их охрану стражу неустанному, жестокому и неподкупному. Тому самому природному феномену, что некогда изучал его названный батюшка фон Штерн, феномену, стоившему жизни несчастливым спутникам ученого Ковальчика и подточившим здоровье самого Дмитрия Алексеевича…

Еще один талантливый пасынок, и законный наследник сокровищ бухарских эмиров – товарищ Баев - вовсе не был в обиде на отчима за то, что тот распорядился его семейным добром таким образом. Потому что дальновидного Сашу на самом деле мало интересовали пара рассыпавшихся ниток жемчуга, горсть вышедших из употребления монет и побитые молью дедушкины ковры. Еще меньше он искал сомнительной славы обиженного венценосного изгнанника из захудалой династии восточных царьков. Выходило, что если Александр Дмитриевич и заботился о подтверждении законности своего происхождения, то только для того что бы стать – Мастером Ордена. Учитывая свойственную Александру Дмитриевичу амбициозность, уместнее сказать – Великим Магистром Объединенных Лож. Только и всего.

Хотя, не трудно догадаться, что на это скромный пост претендентов всегда хватает.

Прошкин был вынужден еще раз признать многочисленные таланты товарища Баева - по скользкой и богатой ловушками тропке к вершине орденской иерархии он проделал уже две трети пути. За много лет, проведенных рядом с Деевым, прекрасно изучил все перипетии внутренних конфликтов этого своеобразного объединения, и умело ими пользовался. Нейтрализовал часть своих недоброжелателей, заполучив документы, подтверждавшие его законное, установленное древним Уставом право принадлежать к Ордену и занимать в нем любые должности по рождению! Отыскал большую печать объединенных лож – хоть и формальный, но все же аргумент, особенно для тех из братьи, кто требовал сохранения древних традиций в чистоте и неизменности. И, наконец – самый главный фактор – Саша знал, где же спрятал «Хранитель» несметную казну, как ее безболезненно извлечь обратно, и, пользуясь этим, запросто сам себе присвоил высокую должность казначея!

Такое поведение, безусловно, справедливо раздражало многих других членов Ордена. Сашу могли обсуждать и осуждать, стыдить и тыкать носом в Тайный Устав, подробно регламентирующий порядок избрания сенешаля - Хранителя. Пытаться доказать отсутствие у него прав на пребывание среди достойных братьев. Требовать выдать великую тайну казны угрозами или пытаться выведать секрет путем переговоров и посулов, спорить и торговаться… Но при всем при этом – товарища Баева должны были беречь как зеницу ока – потому что каждая волнистая прядка на голове Александра Дмитриевича, каждый сантиметр его ухоженной кожи, каждый аккуратно отшлифованный ноготь стоил очень и очень дорого. Теперь же, когда у него была еще и печать, о чем Саша, конечно же, успел проинформировать Орден во время визита московских гостей – когда шепотком обменялся парой фраз с высоким и упрямым Константином Константиновичем, его преждевременная смерть стала бы потерей поистине невосполнимой!

После таких многосложных размышлений голова Прошкина сама собой опустела и стала легкой как детский воздушный шарик, поднялась вверх, потянув за собой бренное тело, и понеслась на кухню. Следуя за потребностями организма, он сварил себе кофе из сохранившихся еще помолотых зерен, намазал маслом кусочек хлеба. Кофе вышел жидким, и Прошкин, горько посетовав об невосполнимо разрушенной кофемолке, принялся заваривать чай…

С чашкой чая в одной руке и кусочком сахара в другой Прошкин направился к книжному шкаф – ему хотелось отдохнуть от напряжения интеллектуальных сил, почитать что-нибудь знакомое, приятное и познавательное – хотя бы «Толковый словарь атеиста». Этот зачитанный томик не раз помогал Прошкину восстановить душевную гармонию и равновесие. Он запил сахар чаем и принялся выбирать подходящую статью…

Вот она – еще со вчерашнего вечера Прошкина мучил вопрос что за такая «катарская ересь»? Есть ли она в реальности – или это неологизм, придуманный начальником в качестве ругательства для бестолковых подчиненных? Страницы скользили одна задругой, пока на символической семьдесят седьмой не отыскалась нужная статья:

«Ересь катарска (альбигойская) – название происходит от греческого слова katharos «чистый». Была распространена в 11-13 в Юж.части Зап.Европы. Последователи считали материальный мир порождением дьявола, призвали к крайнему аскетизму, отрицали институт семьи и брака, приветствовали бездетность, поощряли содомию, и ратовали за скорейшее прекращению земного существования. Резко критиковали католицизм, обличали офиц. духовенство. Е.к. стала дух. основой народного антифеодального движения ремесленников и крестьян. К восстанию примкнула часть местной знати. Осуждена папским вселенским собором в 1215 г., окончательно разгромлена в результате крестовых походов в 1244 году с падением г. Монсегюр. По определению ряда бурж. историков оказала сильное влияние на филос. доктрину рыцарского ордена тамплиеров. Идеологически близка вальденской е., павликанской е., богомильской е.»

Прочитанное сильно смутило Прошкина. Он опять почувствовал себя мелкой, необразованной личностью, не достойной уготованной ему руководящей работы. Вот Владимир Митрофанович, на что занятой человек – а находит время над собой расти, и про катарскую ересь и про Монсегюр, не в пример Прошкину, знает! Что бы хоть как-то восполнить пробел в знаниях, он решил тут же прочитать статьи посвященные «павликанской е.» и «вальденской е.». Потому что про богомильскую он и сам мог книжку написать – потолще этой!

Реализовать план самосовершенствования Прошкину не удалось. Его внимание отвлек сперва шум за окном, а затем и удивительное зрелище этим шумом сопровождавшееся. Алексей Субботский тащил за руку к дому Прошкина протестующего и упирающегося доктора Борменталя. Разумеется, справиться с крупным и крепким медиком самостоятельно хилому Леше было бы не под силу, поэтому в особо критические моменты его усилия поддерживал человек, которого Прошкин менее всего ожидал увидеть в таком окружении, зато имеющий надлежащую воинскую подготовку и внутреннюю стойкость.

31.

Нотариус Мазур орал. Единственно, что стоит отметить особо - пренебрегши советом доктора Борменталя «орать на нивах», делал он это прямо в ухоженном палисаднике Прошкина. Крики нотариуса разносились по окрестностям и могли привлечь излишнее внимание соседей…

Не будь доктор и нотариус людьми старой «образованной» закваски, их моральное противостояние давно переросло бы в прозаическое рукоприкладство. Чтобы не позволить этим благородным людям обнажить низменные стороны души, Прошкин молнией вылетел во двор и затолкал шумную компанию в дом, еле успев на ходу застегнуть верхнюю пуговичку гимнастерки – чтобы лишний раз не позорится перед вышколенным Мазуром, сияющие ботинки которого снова поставили Николая Павловича в тупик. Ведь нотариус – кем бы он ни был при царском режиме – сейчас перемещался пешим порядком по тем же густо присыпанным летней пылью Н-ским улочкам, что и сам Прошкин, сапоги которого, не смотря на титанические усилия, уже через несколько шагов покрывала сероватая дымка. Но размышлять об этой культурно - исторической метафизике сейчас было не досуг.

Мазур поморщившись, стряхнул со стола в гостиной воображаемые крошки при помощи белого шелкового платка, возложил на подготовленное таким образом место папку с вензелем и принялся отчитывать Прошкина:

- Николай Павлович, я очень обеспокоен состоянием работы вашего ведомства! Более того, я даже убежден, что Вам, как доверенному лицу гражданина Баева, нужно жалобу подать – или как правильно назвать документ, указывающий на недостатки в деятельности ваших коллег?

- Рапорт, - подсказал Прошкин, совершенно не понимая, куда клонит нервный нотариус, и зачем ему понадобилась массовка в виде Леши и доктора.

- Рапорт, так рапорт, - согласился Мазур, - но оставлять такие вопиющие факты без внимания ни в коем случае не следует! Вот - полюбопытствуйте! – нотариус вытащил из папки и передал Прошкину вожделенный документ – Свидетельство о смерти Деева Дмитрия Алексеевич. Документ этот содержал факты действительно вопиющие! Не по тому, что в нем прямо указывалось - «на момент осмотра можно считать биологическую смерть наступившей от восемнадцати до двадцати часов назад». И даже не по тому, что в качестве причины смерти фигурировал именно «рассеянный склероз». А в силу подписи лица, констатировавшего факт смерти товарища Деева. Заключение о смерти и медицинских причинах, ее повлекших, было сделано специалистом по фамилии Борменталь Г.В.!

От такой новости Прошкин совершенно опешил. И что бы скрыть эмоции, склонился над столом, вытащил чистый листок и чернильницу с пером, а потом попросил Георгия Владимировича:

- Распишитесь, будьте добры…

- К чему это домашнее расследование – Николай Павлович! – вспылил Борменталь, - можно подумать я какой-то злодей из оперетты! Освидетельствование трупа действительно производилось мной, и подпись тут действительно – моя. Хотя мне совершенно не понятна иррациональная реакция товарища Мазура на содержание этого документа! Уж вы то – Евгений Аверьянович, - или как вас следует теперь величать, - совершенно н-и-к-а-к-о-г-о отношения к этому происшествию не имеете! Да и Николай Павлович в общем-то тоже…

- Вы ошибаетесь – мы оба имеем, и самое непосредственное! Николай Павлович – поверенный товарища Баева, уполномоченный блюсти его интересы! Я же – должностное лицо, да и просто гражданин, в конце концов! И как гражданин я потрясен тем, как вы могли никого не уведомить? – Мазур отодвинул на середину комнаты стул, и совершено следовательским жестом, взяв Борменталя за плечи, резко усадил на него.

- А кого мне, по-вашему, должно было уведомить? Дать объявление в газете «Новости советской медицины»? Написать письмо товарищу Калинину? Бегом бежать в районное НКВД? Да и о чем собственно я бы написать? Что констатировал смерть человеческой особи, причиной которой был рассеянный склероз…Покойного вполне могли звать Дмитрием Алексеевичем, готов допустить даже, что его фамилия была Деев… Ведь у трупов нет привычки представляться патологоанатомам! – в своей обычно ироничной манере попытался оправдаться Борменталь. Такое завидное присутствие духа вызывало настоящее уважение – потому что доктор, неудобно сидевший на стуле среди пустого пространства, был в весьма уязвимой позиции – за спиной у него маячил враждебно настроенный Мазур, а как раз напротив стоял Прошкин – вся эта дислокация сильно напоминала «допрос с пристрастием» в царской охранке. Что бы устранить подобные не допустимые в отношение советского УГБ ассоциации, Прошкин, уже начавший догадываться о подоплеке происходящего, как можно дружелюбнее, обратился, но вовсе не к Борменталю, а к самому Мазуру:

- Евгений Аверьянович, на каком основании вы сделали вывод, что лицо, смерть которого констатировал товарищ Борменталь, не являлось Деевым, Дмитрием Алексеевичем?

- Извольте. У меня есть веские основания для этого! Некогда Дмитрий Алексеевич получил ранение холодным оружием – достаточно серьезное. От этого ранения у него остался шрам - на плече и правой части груди. В протоколе осмотра – он прилагается к заключению о смерти – о шраме ни слова! – дотошный нотариус передал Прошкину протокол осмотра, в котором действительно не было ни слова о шраме, - Но, Георгий Владимирович, как компетентный медицинский специалист не пропустил бы подобной детали при осмотре трупа. А как человек, некогда способствовавший исцелению упомянутой раны, породившей шрам, мог бы сделать выводы об идентичности тела!

- Да и без шрама понятно было, что это не Дмитрий… Во всяком случае, не тот Дмитрий Алексеевич Деев, с которым я имел счастье быть знаком некоторое время, - понуро признался Борменталь, - К тому же, согласитесь, несколько странно, когда тело перевозят для констатации смерти из одной больницы в другую – да еще и в такую, где ни морга, ни патологоанатома нет! Привозят, заметьте, почти через сутки после биологической смерти, да еще и в полной армейской форме командира дивизии…

Прошкин, огорошенный потоком новой информации, хотел по кабинетной привычке присесть прямо на стол, как часто делал во время настоящих допросов, но вспомнил, что сидеть на обеденном столе плохая примета, сулящая неприятности по работе, пододвинул себе второй стул, развернул его спинкой вперед и, наконец, уселся.

- Действительно, Георгий Владимирович, если вы были совершенно уверенны, что этот труп не является трупом комдива Деева, не следовало замалчивать такую важную для многих информацию…

Борменталь одарил Прошкина исполненным глубокого презрения взглядом:

- Товарищ Баева истероидная личность. Классическая стафизагрия, если производить классификацию в соответствии с типами гомеопатических препаратов. Душевный комфорт для подобных персон не достижим в принципе, так что, Николай Павлович, вы совершенно напрасно так сильно печетесь о своем доверителе, или вам приходится наш дражайший Александр Дмитриевич. Будьте совершенно спокойны. Он знает.

- Знает? – усомнился Прошкин.

- Откуда он может знать? – возмутился Мазур.

- От социума. Или по-марксистки выражаясь – от прогрессивной общественности…

Прошкин с трудом подавлял в себе идущее в разрез с законностью желание отвесить доктору-шутнику полновесную оплеуху, и случайно встретившись взглядом с Мазуром, понял, что нотариус борется с тем же, разве что несколько более облагороженным в силу дворянского воспитания, чувством. Поэтому совершенно не удивился бы, извлеки Евгений Аверьянович из объемистой папки старую добрую нагайку. Но нотариус, как того и требовала его профессия, вытащил из паки еще один документ – увесистый, потрепанный со множеством закладок и вклеек том, озаглавленный - «История болезни Деева Дмитрия Алексеевича».

История болезни товарища Деева.

В средине апреля доктора медицины, специалиста в области маниакальных психозов, представляющих социальную опасность, Георгия Владимировича Борменталя пригласил главный врач психиатрической клиники, где он успешно практиковал. И попросил об услуге. Нет – не о личной. Об услуге – главвврач скосил глаза куда-то в сторону потолка, понизил голос и прошептал «компетентным органам». Георгий Владимирович без колебаний согласился – в силу его научной специализации, роль эксперта ему приходилось исполнять регулярно – и в связи с повторяющимися, однотипными насильственными смертями, и при необходимости оценить степень вменяемости задержанных и подозреваемых.

Но сейчас речь шла совершенно об ином – нужно было подтвердить смерть некоего высокопоставленного военачальника и по возможности установить ее причину. Ни первое, ни второе не составило для опытного клинициста, которым был Георгий Владимирович особого труда – тело принадлежало человеку, скончавшемуся от восемнадцати до двадцати часов назад в следствии прогрессирующего рассеянного склероза.

На этом простое закончилось, и началось невообразимое. Если верить бумагам – вполне официальным документам, поступившим к нему вместе с телом – перед ним был труп Дмитрия Алексеевича Деева. В бурной, богатой на события и встречи с историческими личностями молодости, доктору приходилось несколько раз близко общаться с человеком, которого звали так же – но труп явно принадлежал не этому давнишнему знакомому. Конечно, в огромной стране у того Деева могло быть сколько угодно однофамильцев, и даже полных тесок. Возможно кто-то из них так же не был обделен воинским мастерством. Тем более доктор – человек мирной профессии и нынешние воинские звания, отображаемые при помощи геометрических фигур, различает с трудом. И вообще – Георгий Владимирович поклялся своему учителю – известному физиологу, на его смертном одре, никогда не соваться в политику… Словом, инцидент был исчерпан. Свидетельство о смерти и прочие порождения бюрократии подписаны. Тело увезли.

В тот же день, главврач мямля и тушуясь, предложил Борменталю съездить на десять дней в Крым по горящей профсоюзной путевке. Доктор, любивший бурное пробуждение горной природы с радостью согласился. А по возвращении… был сразу же арестован – прямо на вокзале. И провел в холодной, но ярко освещенной в любое время суток камере больше месяца. Никакого обвинения ему не предъявляли, никто его ни о чем не спрашивал. Его просто запихнули в камеру, отобрав колющие и режущие, а так же металлические предметы и казалось, тут же совершенно забыли о его существовании.

Доктор чувствовал себя узником замка Иф, разве что царапать на стенах ему было нечем. Он погрузился в горестные размышления и сопоставления недавних событий. Материала для такого анализа у Георгия Владимировича хватало.

Как человек ответственный он оставил адрес санатория больничному регистратору, секретарю главного врача и старшей сестре. Эта добрейшая женщина, питала к доктору симпатию, и, конечно же, уже через три дня написала ему письмо. При больничной рутине придумать повод написать, да еще зная, что он вернется через полторы недели, с точки зрения самого рационального Борменталя было просто невозможно! Но его поклоннице это удалось – она убористым почерком, почти на трех страницах подробно поведала доктору как на следующий день после его отъезда к главному приехала «комиссия» - добрый десяток военспецов на правительственных машинах. Минут через сорок после того, как высокие гости заперлись в кабинете с главврачом, туда же позвали Ниночку – так звали старшую медсестру - с успокоительным, льдом и мокрым полотенцем. Она прибежала и убедилась – у одного из военных – очень красивого и совсем молодого человека в элегантной форме была самая настоящая истерика. Но, вместо того, что бы выпить валерьяновых капель, приложить ко лбу мокрое полотенце, которые она принесла, и успокоиться молодой человек стал нервничать еще больше, кричать, что не желает быть отравленным, как его безвременно скончавшийся отец, тело которого украли злокозненные враги, а в довершение даже швырнул об пол медицинским лотком так, что Ниночке пришлось убирать осколки стекла, разлетевшиеся по всему кабинету. Она даже подумала, что интересный молодой человек будущий больничный пациент – но ошибалась. Спутники этого истерика всецело поддерживали, и дружно требовали от главного какой-то труп, или хотя бы бумаги. И даже обещали в противном случае «пристрелить как поганою собаку» Астафия Васильевича – главного врача больницы – человека добрейшей души и прекрасного специалиста. В довершение визита военные, под руководством переставшего, наконец, рыдать красавца сгребли в ящики массу историй болезней, регистрационные карточки, собрали по кабинетам рабочие записи врачей и удалились на огромных черных машинах, рассыпая самые мрачные угрозы персоналу больницы. Ниночка сильно беспокоилась о судьбе Георгия Владимировича – ведь именно он осматривал чей-то труп перед самым отъездом. Она намекала – что лучше бы Борменталю сказаться больным и какое-то время в Москву не возвращаться…

Но верный научным принципам доктор не верил в женскую интуицию и вернулся домой ровно в предусмотренный путевкой срок. Получается для того только, что бы сменить свой уютный рабочий кабинет с молочно - белыми стенами на такой же неизбежный молочно-белый свет многоваттной негаснущей лампочки в одиночной камере.

В этом неуютном свете Владимир Георгиевич размышлял о том, что больной в такой стадии, как у продемонстрированного ему тела, вряд ли мог самостоятельно перемещаться, вообще делать какие-то движения и уж тем более одеваться. Кому же могло прийти в голову обрядить тело такого покойника – транспортируемое из одной больницы до другой в полную армейскую форму? И тут же полностью исключал возможность того, что некие тайные силы сознательно подсунули это несчастливое тело для освидетельствования именно ему – врачу, некогда лечившему Деева, рассчитывая, что он – как человек порядочный, поднимает скандал…Нет, такая сложная комбинация могла быть навеяна только тюремной атмосферой призванной сломить психику арестанта.

Владимир Георгиевич, как ученый – медик, не веровал в Бога, потому дал обет самому себе – если ему когда-нибудь посчастливится выбраться из негаснущего света камеры живым, и увидать снова бархатисто - фиолетовое звездное небо, он пойдет и отыщет в газетах или журналах портрет комдива Деева Дмитрия Алексеевича, и убедится, что от рассеянного склероза скончалось лицо совершенно ему постороннее. Ни придумать, что он седлает дальше, ни даже просто исполнить обет доктор не успел – однажды молчаливые стражи вывели его на дневной свет, официальный человек в форме сухо извинился за ошибку – сопроводив извинение рассказом о какой-то идиотской антисоветской пьесе, где действует персонаж с фамилией Борменталь, вернул металлические и острые предметы, предложил подписать обязательство о не разглашении. А затем в соседнем кабинете другой не менее официальный человек, но уже в штатском известил Борменатля о том, что он послужит Родине в группе по превентивной контрпропаганде и, не дожидаясь согласия, вручил папку с рабочими материалами. Только в поезде Георгий Владимирович познакомился с Алексеем Субботским, а по прибытии – с остальными. Даже узнал – что Александр Дмитриевич – воспитанник комдива Деева. И был весьма разочарован. Нет – и внешность товарища Баева, и его привычка рыдать по всякому поводу и даже без такового вполне соответствовала описанию Ниночки. Это было более глубокое и философское разочарование – разочарование в идеалах молодости – если хотите – в человеческой природе, силе знания, возможностях воспитательного воздействия… Доктору Борменталю в жизни повезло - Дмитрия Деева он удостоился знать при жизни лично, да еще и до того как он стал комдивом. Потому что став комдивом Деев общался с окружающими из числа гражданских лиц редко. Вообще не любил публичности. Он не искал ни званий, ни орденов ни иной земной тщеты, именуемой славой. О нем не часто упоминали в официальных хрониках. Его фото редко появлялось в газетах. А жаль. Потому что лицо у Деева было в высшей степени запоминающееся. Большие светлые глаза излучали какой-то мистический, потусторонний, но удивительно ровный свет… Как мог аристократичный даже в своем аскетизме, целеустремленный до фанатизма, образованный, и никогда не поступавшийся собственным достоинством Дмитрий Алексеевич взрастить такое капризное, самовлюбленное, наглое и истеричное создание как Саша? Словом обсуждать странный труп со скандальным пасынком давнишнего знакомого доктор совершенно не намеревался!

32.

- Нет ли у вас, Николай Павлович – фотографии покойного Дмитрия Алексеевича в последние годы? – прервал монолог ударившегося в философию доктора Мазур. Вообще-то лично у Прошкина портрета Деева не было, зато внимательный Алексей Субботский тут же притащил обтянутый потертым бархатом альбом с семейными снимками из дома фон Штерна. Хотя самые последние фотографии легендарного комдива, сложенные в альбом вместе с газетными вырезками, относились к концу двадцатых годов, общее впечатление о том, как выглядел при жизни Дмитрий Алексеевич, по ним вполне можно было составить.

- Да, вот это действительно Дмитрий, - ностальгически улыбнулся Борменталь, перебирая снимки. Прошкин, тоже заглянув в альбом. Товарищ Деев был мужчиной эффектным и запоминающимся – хотя его вряд ли можно было описать как классического красавца. И все же было в нем нечто необыкновенно притягательное, даже излишняя худоба и отрешенный, совершенно потусторонний взгляд больших светлых глаз, его совершенно не портили, а напротив придавали сходство толи с первохристианским мучеником, толи с вдохновителем средневековых еретиков, замершим в ожидании собственного костра. Делится этими романтическими наблюдениями Прошкин не стал, только довольно формально заметил:

- Вполне здоровым выглядит! А говорили, что он с самого детства тяжело болел, даже не мог из-за состояния здоровья на воинскую службу поступить…

- Да ведь в те времена, к воинской службе допускали только после строжайшего отбора по множеству параметров, из которых здоровье было одним из важнейших! – возмутился Мазур, - Только с возникновением большевизма – карлы, горбатые, паралитики, косые и золотушные - всяк в седло полез и за саблю ухватился! Воинство сирых и убогих… Иметь две руки, две ноги, пару здоровых глаз, ровные зубы и при этом не маяться хотя бы язвой желудка или чахоткой – сущий моветон для комиссара РККА! - то ли в память о собственном прошлом, то ли из уважения к истории знавшей комиссаров иных, чем большевистские, нотариус никогда не использовал прилагательного «красный» для характеристики бывших идейных противников.

- Так что покойный Дмитрий Алексеевич с его жалким плевритом – действительно здоровым на этом фоне выглядит! А если разобраться, - продолжал гуманный экс-ротмистр, постукивая костяшкой породистого пальца по толстенной «Истории болезни…» Деева, - как Господь его в земной юдоли столькими страданиями облек, и раньше не прибрал – можно только дивиться…

- Евгений Аверьянович – будьте добры – избавьте меня от повторного чтения этого шизофренического бреда! – снова принялся возмущаться Борменталь, - Право слова, каждый сейчас читает колонку «В здоровом теле – здоровый дух» журнала «Физкультура и спорт» и мнит себя доктором. А в это время наши самые прогрессивные в мире врачи придумывают диагнозы, которые звучат подлеще неологизмов поэта Маяковского и совершенно не подтверждены ни клинической практикой, ни сколько-нибудь серьезным научным описанием!

- Давайте не будем обобщать, - предложил собеседникам Прошкин, которого совершенно не устаревало ту русло, в которое незаметно перемещалась беседа.

- Хорошо, - согласился доктор, надел очки и принялся перелистывать «Историю болезни…», следующим образом комментируя имеющиеся там записи, - Я не буду присутствующих обременять длинными научными пояснениями, но, знаете ли, есть такие болезни которых у человека просто не может быть одновременно – это одно. Второе – есть, увы, и другие болезни, средств справится с которыми в арсенале современной медицины просто нет, и потому они не минуемо ведут к быстрому летальному исходу. Таковы печальные факты. Так вот, содержание эдакого, с позволения сказать, документа выходит за рамки этих аксиом, которые известны даже студенту – первокурснику! А тут - и малярии, и пневмонии, и саркомы, и склеродермия, и острая сердечная недостаточность, и лимфогранулематоз, и даже пресловутый рассеянный склероз! Если бы все это имело место в организме Дмитрия Алексеевича – он умер бы по крайней мере восемь раз! И, поверьте – произошло бы это еще задолго до нынешней весны…

Тут нотариус Мазур задал вопрос совершенно неожиданный, и глубоко запавший во впечатлительную голову Прошкина, - вместо того, что бы слушать наукообразные пояснения Борменталя, Николай Павлович как раз сейчас усиленно размышлял на тему – каким образом нервному провинциальному нотариусу удалось за неполных двадцать часов заполучить в свое распоряжения два подлинных документа, которые не смог найти ни сам Прошкин, ни его обладающий высокими связями начальник, ни даже любящий пасынок и ловкий интриган Баев.

- Скажите, Георгий Владимирович – сугубо теоретически, существуй человек, действительно страдавший всеми перечисленными тут болезнями в описанной форме – его тело могло бы представлять научную ценность для медицины?

- Сугубо теоретически – вне всякого сомнения. Такое тело позволило бы медицине описать в научных терминах настоящее чудо, подтверждающее возможность бессмертия в физическом теле, не зависящее от неизбежных биологических факторов, таких как болезни и старение организма. Но чудес – как известно не бывает! Зато имеет место начетничество, тяга к дешевым сенсациям и самая банальная профессиональная некомпетентность! За годы существования медицины даны полные описания сотен тысяч заболеваний. В последние годы, безусловно, наблюдается значительный прогресс в области стратегий лечения, разработки новых медицинских препаратов. Но обнаружить и описать совершенно новую болезнь – чрезвычайная удача, в возможность которой, я - как практик - не верю! – Борменталь открыл «Историю болезни…» и стал читать в подтверждение собственного тезиса, - «Температура больного сохранялась на уровне 24 градусов по шкале Цельсия в течении трех суток. По истечении третьих суток на не пораженных ранее участках кожи визуализируются явления в форме связного текста на арабском языке. Запись и перевод текста прилагается. Температура стала постепенно повышаться, общая реактивность организма повысилась»! – Борменталь победно сверкнул очками, - Это что научное описание? Разве что описание шизофренического бреда автора. Настоящая ересь! Поверить в это – все равно, что поверить в существовании вампиров – умирающих и воскресающих единственно по собственному желанию! Вот вы Николай Павлович, как воинствующий атеист – верите в вурдалаков? – возвращаясь к обычной своей иронической манере, спросил Борменталь. Если бы Прошкину пришлось отвечать на такой вопрос только самому себе, он просто сказал бы «Да», но характер беседы требовал продемонстрировать идеологическую стойкость.

- Я лично, как коммунист – нет, но сигналы от населения о подобных явлениях поступают систематически… - скромно сказал он. Леша Субботский убедившись в близости мировоззрения Прошкина к его собственному радостно улыбнулся:

- Знаете, Георгий Владимирович – лично мне приходилась сталкиваться с описанием болезни, точнее - хвори, очень напоминающим то, что вы только что зачитали, в старинной летописи. Оно относится предположительно к 14 веку, и описанный странник… то есть больной – тоже продолжительное время путешествовал по горным массивам Средней Азии – как и покойный Дмитрий Алексеевич... У Странника на коже во время болезни проступили дивные письмена на неведомом наречии, затем кожа покрылась кровавыми струпами, полностью слезла, сменитесь новой и чистой, а сам больной к удивлению наблюдавших его монахов исцелился…

- Я, Алексей Михайлович читал «Бестиарий» Беды Достопочтенного – весьма познавательное и увлекательное чтение – но мало имеет отношения к современной биологии и медицинской науке! – парировал эрудированный доктор.

Пока его гости увлеченно дискутировали, Прошкин пододвинул к себе пухлую «Историю болезни…», намериваясь прочитать – о чем же повествовали арабские письмена сами собой выступившие на коже Деева. В свете новых фактов называть Дмитрия Алексеевича «покойным» с былой уверенностью он уже не мог. Но и сам текст и перевод отсутствовали – страничку с ними попросту вырезали из «Истории болезни…» острым лезвием или канцелярским ножом.

- Когда я волею судеб… Ну общем-то… Да – можно сказать, путешествовал по Туркестану, мне доводилось слышать в некоторых районах Гийсарских гор подобные легенды… Местные племена рассказывают, что в горах есть благословленные дэйвами пещеры, где сами дэйвы любуются горными красотами приняв облик желтых змеек. Избранных путников – в знак особой милости такая змея может ужалить, тогда сам счастливец с мучениями теряет кожу – подобно ползучему гаду, а с новым покровом обретает и радость бессмертной жизни в бренном теле. Более того – наиболее достойным из таких избранников даруется еще одна редкая милость - унести свое обновленное тело в лучший мир, когда пребывание в земной юдоли утратит для посвященного смысл… Дервиши с древних времен прибывают в те места из дальних краев, многие часы проводят в переходах от одной пещеры к другой, постятся и молятся в надежде привлечь к себе подобную благосклонность духов.

- Это не более чем фольклор! – отрезал Борменталь.

- А это? – Мазур вытащил из внутреннего кармана блокнот, перевитый стальной пружинкой и прочитал, - «Сознание по-прежнему отсутствует. Температура тела составляет 24 градуса по Цельсию. Основные биологические функции снижены до уровня близкого к критическому, однако жизнедеятельность сохраняется. Рефлексы в норме. Реанимационные и лечебные мероприятия, указанные на странице 5 эффекта не дали. Рекомендовано с целью дальнейшего лечения…», - не суть важно – я не врач, - Мазур передал блокнот Прошкину, - Это записи сделанные собственной рукой нашего честнейшего Георгия Владимировича, не далее как на прошлой неделе. И из них видно, что больной, обозначенный У. с температурой «вурдалака» живет уже третью неделю! Может быть клиническая картина больного У. типична для описанного в медицинской литературе состояния комы?

- Возмутительно! – заорал Борменталь, - Откуда у вас мои частные заметки?!!!

- Вы – Владимир Григорьевич, точно так же как и я, - гордо сказал Мазур, - служите на государственной службе. Но служите, в отличие от меня, прямо в НКВД, у вас тем более не может быть никаких «частных заметок»! Именно по этому я еще раз призываю Николая Павловича написать рапорт с соответствующей оценкой вашей деятельности! Или вы сейчас же, не дожидаясь появления этого официального документа, нам ответите, что приключилось с Александром Дмитриевичем, какая у него была температура, когда его в больницу после отравления доставили, и каковы его шансы на выздоровление в тот момент были?

В словах Борменталя сквозила глубокая убежденность и даже, как показалось Прошкину, некоторое моральное превосходство:

- Александр Дмитриевич был практически стылым трупом, когда я его увидал лежащим на кровати в нашей общей комнате! Для меня явилось настоящим открытием, что у него еще сохранились при этом некоторые остаточные рефлексы. Я полагаю, тип ядовитого вещества, которое ему ввели, потенцировал низкую температуру и особое состояние мышечных тканей внешне сходное с трупным окоченением… То, что Александр Дмитриевич начал поправляться – настолько быстро и успешно, и его физиологические и умственные функции восстановились в полном объеме после столь длительного пребывания в состоянии клинической смерти – заслуживает пристального медицинского анализа. Хотя, хочу подчеркнуть специально для увлеченной восточными легендами аудитории – кожа у товарища Баева на месте, татуировка на предплечье – происхождения искусственного, так что я глубоко убежден - Александр Дмитриевич – человек смертный и при некотором благоприятном стечении обстоятельств, которое при его скверным характере может возникнуть в любую минуту, легко превратится в полноценный с медицинской точки зрения труп, имеющий способность к разложению!

Словно опровергая мрачные пророчества доктора, дверь гостиной открылась, и на пороге появился Александр Дмитриевич – собственной персоной. Живой, здоровый, модно остриженный, затянутый в свою любимую прекрасно подогнанную форму, с парой пистолетов на ремне, и даже против обыкновения улыбающийся:

- Прошкин – просите прощения у ваших гостей, потому что вам придется их оставить! – спешил поделиться радостью товарищ Баев, - Владимир Митрофанович только звонил – решение о переводе группы принято! Срочно едемте в Управление!


Часть 5


Наверх

 






Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика