ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Суровая готика


Птаха



"Juna, pardjura, jecreta prodere nali"
("Давай клятвы, делайся клятвопреступником,
лишь бы только не выдал секрета". )

Часть первая

Середина мая 1939 г. В недавнем прошлом губернский город Н..

1.

Прошкину хотелось перекреститься. С самого утра. Желание это было насколько беспочвенным, настолько же и непреодолимым. Ну вот, зачем ему, скажите, креститься? Только все утрясаться стало, а Прошкин – возьмет и публично перекрестится. И как на такой жест начальника районного НКВД, пусть даже и бывшего, выпускника курсов атеистической пропаганды при ВПШ отреагирует прогрессивная общественность? Известно как….

В конце концов, Прошкина ведь в тюрьму не посадили, не разжаловали даже, ни из НКВД, ни из партии не выгнали – а наоборот – новую ответственную работу поручили, несмотря на скверную историю, в которую Прошкин – что правду-то скрывать – по глупости – не по злому умыслу! – по простой человеческой глупости ввязался. Прошкин может и не самый выдающийся стратег или криминалист, но человек разумный. А разумный человек в такой жизненной ситуации креститься не будет. Даже, если ему этого очень хочется. И Прошкин креститься, перед тем как проходить инструктаж перед вступлением в новую ответственную должность, не стал. А вместо этого сплюнул сквозь зубы и правой ногой переступил порог областного Управления, где и должен был проистекать инструктаж.

Может это здание на него так угнетающе действует? Пытался понять собственное угнетенное состояние Прошкин – Управление ГБ НКВД занимало бывшую Свято – Сергиевскую Лавру. Сводчатые потолки, гулко отдающиеся по коридору шаги, узкие окна все еще фильтрующие солнечные лучи сквозь узорчатые витражные стекла, да просвечивающие местами сквозь новую штукатурку лики святых, - именно они так расшатали от природы крепкую нервную систему Прошкина? Вряд ли – Прошкин, по должности, бывал в этом здании уже четвертый год и все эти годы кроме радости от царящей тут в летнее время прохлады никаких эмоций не испытывал. Не прерывая аналитических штудий, Прошкин привычно толкнул дверь зала заседаний и просто обмер от недоумения…

На основательном дубовом стуле рядом со столом - длинным, покрытым, как и положено казенному столу, зеленым сукном, имело место необъяснимое явление. Явление было облечено в такую же как у самого Прошкина форму, с таким же как у Прошкина ромбиком – то есть являлось майором НКВД! И при этом подпиливало ухоженные ногти изящной пилочкой с перламутровой ручкой! Расскажи Прошкину кто-нибудь про такое – он ни за что бы не поверил!

С появлением Прошкина феномен не прервал своего черного дела, а только коротко взглянул на него и продолжал мирно шуршать пилочкой.

Опешивший от такого зрелища Прошкин сел на стул, даже не поздоровавшись, и невольно стал изучать представшее перед его глазами явление более подробно. Феномену от роду имелось ну максимум годочков 25… И то вряд ли. Конечно, назвав форму этого молодого человека такой же, как у него, Прошкин – вообще, имевший свойство торопиться с выводами, на что ему неоднократно указывали вышестоящие товарищи – погорячился. Форма только казалась такой же. Стоило хоть немного присмотреться, чтобы заметить это. Была она уж очень в пору своему хозяину - то есть шилась по заказу, а не выдавалась со склада. Да и мануфактуру для пошива этой формы использовали куда как лучше, чем на казенное добро, облачавшее Прошкина. Портупея же и сапоги - были из кожи качества самого высокого – как у тех армейских чинов, которые преподавали у Прошкина в Академии. Сапоги тоже на заказ сшили, отметил Прошкин, разглядывая обувь закинувшего ногу за ногу диковинного посетителя, - каблуки высоковаты для форменных, да и кожа слишком хороша. После нескольких минут такой умственной работы Прошкина посетило озарение – должно быть перед ним ни кто иной, как артист кино или театра, который готовится создать и донести до зрителей положительный образ сотрудника НКВД, и потому изучающей работу органов прямо на месте. Прошкин с облегчением вздохнул, налил себе водички из графина, отпил, и уже совершенно спокойно стал разглядывать своего визави – так нагло пялиться на коллегу, пусть и более молодого, - дисциплинированному служаке Прошкину было бы просто неудобно.Что и говорить – «артист» был парнем смазливым – до подлинной мужской красоты в понимании Прошкина – он, конечно, в силу небольшого росту, и хрупкого сложения, тщательно замаскированных хорошо подогнанной формой и высокими каблуками, не дотягивал, зато у барышень успехом наверняка пользовался. Да и в театре запросто мог исполнять принцев или князей – вроде половецкого князя Кончака из оперы «Князи Игорь», которую Прошкин в прошлом году посетил не где-нибудь, а Большом театре. Потому что лицо у парня было красивое, холеное, но - как бы точнее выразится – восточное, какие бывают у жителей Туркестана. С выразительными миндалевидными карими глазами, разрезом напоминавшими тех породистых арабских жеребцов, что экспонируют на выставках. Тонким, как пишут в старорежимных романах, точеным носом и изящно вырезанным нервным (ну, только чтобы не сказать, капризным – мужик ведь все-таки – хоть и артист) ртом. А вот ресницы у него, с точки зрения Прошкина, были просто до неприличия длинными – настолько – что отбрасывали густую тень на оливковые с гладкой кожей щеки. Наверное, чтобы как-то компенсировать этот явный недостаток, «артист» время от времени надменно поднимал вверх и хмурил аристократические черные брови. В общем и целом, вид у этого типа был просто наглый и совсем не располагающий к общению…

Прошкин вынужден был прервать свои психологические изыскания – в зал заседаний пыхтя и переваливаясь вошел его, Прошкина, многолетний руководитель – Владимир Митрофанович Корнев, начальник областного НКВД и еще один персонаж. Образ «артиста» померк в сравнении со спутником Корнева в одну секунду. Человек этот был высок и измождено худ. Мертвенно бледен, и присыпан бледной же пудрой. Его волосы, брови и ресницы присутствовали на голове, но не имели цвета, как и сами глаза – которые нельзя было назвать иначе как водянистыми. Одет человек был в полувоенный черный френч, такие же черные брюки и черные по-щегольски остроносые заграничные туфли. Даже мгновенного взгляда на него хватило Прошкину чтобы сорваться – маленький ребенок, который живет внутри каждого взрослого человека, даже если он и сотрудник НКВД, и отучился на самых атеистических и самых высших курсах, пролепетал – «Матерь Богородица сохрани и помилуй» и многократно истово перекрестился. По счастью произошло это неадекватное действо только в глубинах сознания Прошкина. Зато ему сразу стало легче, и он даже придал своему лицу подобающее случаю выражение суровой готовности.

Корнев демократично манул рукой – сидите, мол, товарищи, – не будем времени терять напрасно. И скороговоркой начал:

- Вот товарищи, знаете сами международная обстановка такая, что каждая минута на вес золота, так что без преамбул обойдемся. Все люди взрослые и сознательные. Из вас формируется специальная группа, - тут Корнев запнулся, отер лицо клетчатым платком и незаметно посмотрел в блокнот, запамятовав название группы, - Специальная группа по при… привенти…превентивной идеологической контрпропаганде. Вы являетесь ее руководящим составом. То есть империализм изобретает изощренные способы оболванивания советских граждан, и своего местного пролетариата. Нам надо этому противопоставить сами знает что… Вот, товарищ Ульхт, прибыл недавно из нацистской Германии, где осуществлял разведывательные мероприятия в этой связи и лучше меня вас в курс введет.

Товарищ Ульхт заговорил. У него, оказывается, и рот имелся. Правда, с такими тонкими губами, что вне процесса речи их и видно-то не было. Говорил он глубоким, хрипловатым голосом с ощутимым иностранным акцентом:

- Чувствуется что товарищ Корнев из кавалерии родом. Может быть, нас стоит для начала представить с коллегами?

Корнев смутился – он не имел ни малейшего отношения к кавалерии, а из революционного подполья царских времен прямиком перешел в систему органов ВЧК – ОГПУ, а затем НКВД, снова отер покрасневшую физиономию, отхлебнул воды и исправил свою оплошность, ткнув пятерней в сторону «артиста»:

- Товарищ Баев Александр Дмитриевич. Кандидат в члены ВКП (б) с октября 1938 года. Переведен к нам специально для работы в группе, потому что, не смотря на молодой свой возраст, имеет и опыт боевой, и прекрасные характеристики. И традиции партийные блюдет. Я правильно говорю товарищ Баев?

Товарищ Баев величественно кивнул. При это в мочке уха Баева что-то вспыхнуло, ослепительно ярко резанув по глазам – там была крошечная серьга…

Вот тебе и на. Прошкин чуть не шлепнулся со стула от такой новости. Нет, речь не о серьге. Хотя сама по себе серьга факт примечательный.

Баев был личностью довольно известной, хотя известность его была сродни отраженному лунному свету. Потому как имел он самое непосредственное отношение к людям действительно легендарным и прославленным, про таких не то, что в газетах – в энциклопедиях пишут, и памятники ставят. Во-первых, он был сыном не кого-нибудь, а комдива Дмитрия Деева – легендарного полководца, укрывшего себя бессмертной славой сперва в Монголии, а потом в Туркестанских сражениях Красной Армии, уроженца города Н., и в городе Н. и похороненного после недавней скоропостижной, как писали газеты, кончины. А во-вторых – по тому, что этот молодой человек исполнял должность то ли порученца, то ли адъютанта совсем уж одиозной личности - комбрига 8-й механизированной бригады Дмитрия Шмидта. Прошкин был человеком дисциплинированным и осторожным. Потому и усидел на своей должности несколько лет. Но должность-то как раз такая, что приходится всякие беспочвенные слухи собирать и анализировать. Думать такую крамолу он сам не стал бы, но в донесениях агентов проскальзывало насколько раз – говорят де, этот Шмидт – известный своей удалью еще со времен гражданской, был так смел и задирист, что даже самому товарищу Сталину угрожал, и не просто в пьяной компании – а прямо на партийном съезде. Конечно, это просто сплетня,– как и много других….Прошкин вернулся к генеральной линии своих размышлений о Баеве.

То есть – по всему выходило, учитывая печальную участь этого бывшего начальника Баева, бывшего же героя гражданской войны, бывшего же товарища - Шмидта, опустившегося до службы немецким наймитам, что его порученцу не пилочкой для ногтей, а самой настоящей пилой сейчас на лесоповале за Уралом орудовать, и то при исключительно благоприятном стечении обстоятельств. Что и говорить – неисповедимы пути Господни. Хоть Прошкин и сказал последнюю фразу про себя, но тут же осекся и прикусил язык. Что-то заносит его сегодня. С такими тенденциями мышления и самому на лесоповал не долго загудеть.

А Корнев уже гудел, представляя его:

- Прошкин Николай Павлович. Проверенный наш товарищ. Тоже майор. Коммунист с восьмилетним стажем. Из наших местных кадров, со значительным опытом оперативной работы. Дисциплинированный человек и взвешенный. Так я говорю или нет Прошкин?

Корнев строго посмотрел на Прошкина, тот оценил доверие руководителя, и весомо кивнул.

Теперь Корнев перешел к последнему участнику первого инструктажа группы. Прошкин мог присягнуть – когда он зашел в комнату для заседаний – в ней не было никого, кроме него самого и субъекта, оказавшегося товарищем Баевым. Дверь после того, как вошел Корнев с бледным иностранцем, не открывались… И все равно - теперь в дальнем углу зала уютно расположился крупный мужчина лет сорока с небольшим, в непримечательной поношенной гражданской одежде, с окладистой профессорской бородкой. Про него Корнев прочел прямо из блокнота:

- Профессор кафедры, доктор Борменталь, беспартийный. - и с облегчением захлопнул блокнот.

- Доктор исторических наук. Буду выполнять обязанности эксперта по культам и ритуалам, зовут меня Генрих Францевич - уточнил доктор Борменталь. Теперь согласно кивнул уже Корнев.

Просто, кино и немцы хмыкнул про себя Прошкин. Потом он осознал ситуацию и обречено прикрыл глаза. Это что же затевается? Он - в одной группе с отозванным из Германии разведчиком, бывшем порученцем немецкого шпиона, признанного врагом народа, и контриком - профессором. Эх, надо было с утра перекреститься - и все – ехал бы уже к Белому морю… А что – и там люди живут! По крайней мере, была бы какая-то определенность. Участие в группе с таким составом путь к Белому морю просто отодвигало, да и до высшей меры пресечения могло довести. Сквозь грустные мысли до Прошкина долетала резковатая полу иностранная речь Ульхта. Тот нес полнейшую ахинею, подтверждавшую самые скверные предположения Прошкин:

- Уважаемые товарищи! Благодаря титаническим усилиям, приложенным советской военной резидентурой, сейчас в нашем распоряжении находится некоторое количество очень специфических материалов. Дело в том, что с момента своего формирования, в целях поддержания боевого духа и достижения максимальной эффективности специализированные подразделения нацистских войск обучают с применением магических практик, использовавшихся еще в средние века – друидами и викингами…

- Я позволю себе уточнить, - совершенно обыденно перебил инфернального выступавшего Борменталь, - расцвет культуры друидов, в равной степени, как и викингов, относится к историческому периоду, значительно предшествовавшему средневековью. Если я правильно понял, Йозеф Альдович сейчас ведет речь о материалах представленных Генрихом Виртом на выставке «Наследие предков», имевшей место в Мюнхене в 1933 году. Там демонстрировался широкий спектр материалов, так или иначе относящихся к рунической магии и более широко, подтверждавших положения книги самого Вирта «Происхождение человека». Автор условно подразделяет все человечество на потомков двух рас - Нордической, к коей относит собственно немцев, шире – Ариев, и Гондавнической – породившей так называемые «низшие» расы….

Баев, который совершенно по-девичьи подпер рукой щеку, приготовившись усердно слушать длинную речь Ульхта, после реплики Борменталя выпрямился на стуле и мило улыбнулся, демонстрируя, что его вопрос носит чисто риторический характер, а ответ ему хорошо известен, спросил:

- Это была некая секретная выставка для представителей высшего партийного и армейского руководства Рейха?

- Ну что вы, Александр Дмитриевич, - недоуменно покачал головой Борменталь, - что вы! Это была довольно тенденциозная, но вполне открытая выставка, я даже сам на ней побывал. О, эта коллекция – ее археологическая часть - не лишена научно интереса. А из собственно, как принято их называть в газетах «нацистских бонз», ее посетил только Генрих Гимлер…. Лично Гитлера не было, что весьма разочаровало организаторов…

- Надо же! Наша резидентура действительно получает девяносто процентов данных прямо из открытых источников информации, - еще искреннее улыбнулся Баев.

Ульхт брезгливо поморщился:

- Это не принципиально – мы будем не диссертацию писать, а заниматься практическими аспектами применения этих, с позволения сказать, магических практик. С целью повысить эффективность идеологической работы, боеспособность соединений и самое главное – разработкой – я подчеркну специально для Генриха Францевича, сугубо практических методик, позволяющих эффективно противостоять воздействиям магического характера и наносить упреждающие удары по массовому сознанию гражданского населения потенциального противника! Благо информации у нас для этого предостаточно….Когда Ульхт закончил свою речь, Корнев стандартно завершил инструктаж:

- Товарищи, будьте добры, зайти в канцелярию, подписать документы о неразглашении – это раз, ознакомиться с рабочими материалами – это два. Там же получите необходимую литературу – это три. На адаптацию, так сказать, и обработку литературы – у вас имеется трое суток. Материалы из здания Управления, понятно, выносить нельзя – будете в канцелярии прямо работать. Какие проблемы с бытом у иногородних возникнут – ко мне обращайтесь без обиняков или к начхозу Управления, Дмитрию Агеевичу. А по остальным вопросам - к товарищу Ульхту. О точном времени следующего инструктажа вас информируют дополнительно, - Ульхт быстро вышел, словно ему не хватало воздуха в просторной комнате, а остальные начали двигать стулья, - а Вас, Прошкин, я попрошу остаться.

Прошкин остался. Корнев взял его под локоток и повел по длинному коридору к своему кабинету, по дороге вводя в истинный курс дел:

- Ты, Николай, человек у нас проверенный. Ну, оступился раз – не без того. С любым бывает – время тем более смутное… За что честь такая нашей области и группа эта – понять не могу. Хоть и не дурак. Вон – аттестацию намедни прошел, - на петличке Корнева действительно красовалась новая шпала, - Был бы дурак – сам понимаешь, где был бы. Публику прибывшую ты видел. Ох, и не нравится мне вся эта возня! Положиться мне не на кого. Вот разве что на тебя. Потому и ходатайствовал о том, чтобы тебя в эту группу включили – мотивировал, мол – раз в нашей области группа числится – так хоть одного местного товарища в нее включите. Так что будешь моим и глазом и ухом. Сейчас, я тебе исхлопотал по одному давнему делу в Москву командировку – так дуй туда, и всех, всех – слышишь, всех кого можешь, на ноги поставь и узнай буквально все про этих кадров, да про саму затею…. Только тихо так – неофициально… Времени у тебя – три дня – до следующего инструктажа, на машине Управления поедешь. Созвонись отсюда с соучениками по Академии, денег в бухгалтерии возьми и кати. Очень на тебя рассчитываю....

С этими словами Корнев как раз уперся в дверь своего кабинета и скрылся за ней, хлопнув Прошкина на прощание по плечу, а сам Прошкин – без особого, впрочем, энтузиазма, поплелся в бухгалтерию.

2.

По Москве Прошкин летал как соленый заяц. Хотя и не был уверен, что такой заяц может летать. Зато много интересного выяснил. То есть, при других условиях, всего этого осторожный Прошкин предпочел бы и не знать. Да и сейчас помочь такое знание ему лично помогло мало. Вот разве что Корнев, который Прошкина не в пример умнее, оттого и поставлен над ним начальником, увидит в этой разрозненной информации какую-то путеводную нить…

Поэтому, вернувшись в Н. Прошкин не раздеваясь, помчался на пригородную тренировочную конюшню, где его ждал изнывающий под бременем ответственности Корнев – чтоб общаться на природе и без посторонних ушей.

- Излагай, - коротко сказал Корнев.

И Прошкин изложил.

В прядке возрастания важности.

Профессор Борменталь – невинная жертва.

Профессор Борменталь пал жертвой недоразумения. Любой сотрудник НКВД может в дружеской обстановке про десяток подобных казусов рассказать. Даже позабавнее. Хоть и сам Прошкин.

Борменталь мирно окончил Петербургский университет, политической активностью не отличался, все время посвящал научным изысканиям – то в полевых экспедициях, то в библиотечных залах. Читал лекции студентам. Строчил статьи. Пока…

Пока некий модный в Москве драматург по фамилии Булгаков не написал пьесу самого, что ни на есть антисоветского содержания. Прошкин этой гнусной пьесы разумеется в глаза не видел, а только письма бдительных граждан просматривал. Так вот – был в той пьесе персонаж по фамилии Борменталь. И по имени – Иван Арнольдович. Врач. Приспешник кровавого хирурга – антисоветчика. Вот бдительные граждане и обратили внимание компетентных органов на удручающее сходство фамилий. Но крепка социалистическая законность, и со временем в казусе разобрались. Профессора, не имевшего отношения ни к литературе, ни к антисоветской деятельности отпустили. И включили в группу, что б меньше по Москве околачивался, и знания свои с большей пользой для общества употреблял.

Корнев от такой истории рассмеялся, вытащил из закромов бутылку водки и плеснул себе и Прошкину в граненые стаканы – с почином!Ульхт Йозеф Альдович – человек загадка.

Ульхт товарищем не был. До самого недавнего времени он был господином, добропорядочным гражданином Эстонии, проживающим на территории Германии, и к НКВД отношения не имел. Просто потому что умер трех годов от роду.

Зато «бледный» - как окрестили между собой Ульхта давние коллеги Прошкин и Корнев, - носитель фамилии безвинного младенца, имел отношение прямое и непосредственное, но только не к НКВД, а к армейской контрразведке. Потому узнал Прошкин о нем самые крохи, и то с большим трудом. Имя его не настоящее – в этом главная загвоздка. Говорили, он в Германии ресторацию и варьете держал, стихи писал авангардного содержания и левым сочувствовал…

Все, кто любезно помогал Прошкинскому самодеятельному расследованию, настоятельно советовали ему нос в прошлое этой темной личности не совать, потому что не ровен час - откусят.

Инициатива создания группы тоже исходила из армейской разведки. Точнее от кого-то из ее резидентов, в чьем подчинении Ульхт в Германии находился. Сам резидент на Родину приехать и изложить свой гениальный план работы такой группы отказался, сославшись на остроту международной обстановки и связанную с нею занятость. Интернационалист Ульхт желанием воплотить идеи шефа на Родине тоже не горел, поэтому ему без всякого учета добровольности помогли добраться от враждебных немецких до родных советских берегов ответственные сотрудники НКВД. Именно при таких обстоятельствах он сменил начальство, и группу создали на базе НКВД, в дали от армейских штабов.

Словом, хорошего – мало, развел руками Прошкин. Да Корнев и сам прекрасно понимал, что мало, потому водки на этот раз налил побольше. А Прошкин перешел к самой длинной и запутанной части своего отчета.

Тяжелое детство товарища Баева.

По большему счету Александр Баев был не просто хорошим сыном. Он был сыном идеальным. Если бы Советское Правительство учредило медаль для хороших детей – Сашу Баева стоило наградить первым. Потому что свои лучшие годы Баев посвятил отцу. Все это тем более поучительно, что в прямом смысле отцом Саше легендарный комдив не был. Он был Саше, изъяснять сухим юридическим языком – усыновителем. Но Саша делал для него все то, что не всякий родной сын делает для отца…

Детство у Саши Баева было незавидное. То есть, с какого момента оно стало таким Прошкину так и не удалось узнать точно. Народные легенды о том, где и при каких обстоятельствах комдив Деев подобрал будущего пасынка отличались. Кто говорил, что Деев – большой мастер играть в нарды, мальчика выиграл у одного восточного князька. Кто – что выменял на пулемет. Третьи считали его боевым трофеем вроде коня или оружия. В любом случае, интересно, что Баев – существо строптивое и неуживчивое – вполне признавал себя частной собственностью товарища Деева. Полной и безраздельной. Подчинением лично Дееву воинская дисциплина «Сашки – басурмана» и исчерпывалась.

Боевые товарищи помнили Баева мальчишкой лет десяти - двенадцати. Помнили и не любили. Называли «Басурманом» и «Бесенеком». От того, что по-русски он почти не говорил, хотя и понимал. Называли, конечно, за глаза. В глаза Сашу так назвать никто бы не решился. Взрослые конноармейцы маленького Сашу очень боялись. Потому что в рядах темных, неохваченных атеистической пропагандой бойцов гуляла жутковатая история про то, как коварный Баев отдал свою бессмертную басурманскую душу, своему же мусульманскому бесу в обмен на очень ценное умение всегда попадать в цель. Настолько пугающе метко мальчик стрелял из любого огнестрельного оружия и метал ножи. Да и близко подходить к «Басурману» было тоже чревато – мог без раздумий бритвой полоснуть...

Конечно, подобные дикие выходки Деев безнаказанными не оставлял и Сашу как мог воспитывал, приобщал к культуре и цивилизации. То есть – попросту нещадно драл. Офицерским ремнем, импровизированными розгами, конской упряжью и даже хлыстом. За всякие провинности – за накрашенные сурьмой глаза и выпачканные в хне ногти, за нестриженные волосы, за то, что не по уставу одет, за то, что мало читает книг и газет, за то, что молится Аллаху, за ненадлежащее хранение оружия, за уведенных из соседних аулов коней (Баев был мастер на такие проделки!), за «дикарскую» любовь к ювелирным украшениям, за слабость к шелковым подушкам и мягким коврам и сладостям, но больше всего за патологическую страсть к роскошной конской сбруе. Баев орал и плакал. Часами. Да так, что его звонкие вопли и причитания на неведомом наречии разносились по всей округе. Рядовые красноармейцы при этом в ужасе украдкой крестились и с замиранием сердца ожидали рассвета, опасаясь найти голову комдива аккуратно отрезанной бритвой, а наилучших коней – не найти вовсе, как и самого юного представителя басурманского отродья.

А вот бдительные граждане – из тех, что по образованней – вроде военного медика, строчили рапорта, куда следует про антипедагогические действия комдива в отношении юного гражданина советского Туркестана. И вот в один прекрасный день товарищ Деев Сашу усыновил. Вполне официально. Тогда писаки успокоились – ведь одно дело, когда красный командир почем зря лупит свободного советского гражданина. А другое дело - если отец сына воспитывает.

Воспитательные методы комдива Деева оказались весьма эффективными. Не прошло и года, как вымуштрованный Баев, облаченный в кавалерийскую форму, умытый и остриженный не только бойко болтал по-русски, но и переводил речи местных жителей и пленных, и даже различные документы чуть не со всех тюркских языков, и поэтому стал человеком совершенно незаменимым. Еще через год умненького Сашу стали брать на серьезные переговоры в штаб округа и армии. Стрелковое искусство Баева тоже было вознаграждено. За на редкость меткую стрельбу Сашу нагадили грамотой штаба округа. А за хороший почерк и аккуратность при работе с секретными документами – новым маузером. Но и официальное наказание в послужном списке Баева имелось – он получил пять суток гауптвахты со странной формулировкой в приказе «за неоправдано суровое обращение с пленными». Даже обладавший богатой фантазией и личным боевым опытом, и не понаслышке знакомый с традициями Восточного фронта Прошкин затруднялся предположить что такого выдающегося мог совершить юный Баев что бы такой строгий приказ издали? Конечно, Прошкину было любопытно узнать, но спросить у самого Баева он не решился, а больше спросить было не у кого.

При этом Баев, официально считавшийся адъютантом комдива Деева, был начисто лишен присущего адьютантско – писарскому племени холуйства и подобострастия. Даже с самыми высокими командирами и комиссарами наглый отрок держался совершенно на равных. Единственное, что роднило Сашу с канцеляристами, писарями и барышнями машинистками – так готовность каждую минуту разрыдаться по любому поводу. И даже без такового. Впрочем, со слезами Баев тоже никогда не промахивался – плакал исключительно своевременно и при большом скоплении сановных зрителей. Потому причитания его вроде того что «лошадку нечем кормить» или «новое седло забрали для нужд штаба», рыданьями сопровождавшиеся, находили живой и самый положительный отклик в суровых сердцах военного руководства. «Лошадке» выписывали отборный корм, а реквизированное командным повелением роскошное седло возвращали зареванному Саше. Но, такие слезы Саша отирал вовсе не пробитым в боях рукавом. Нет. Для этих целей в его карманах всегда имелось два – три крахмально белых, хрустящих носовых платка.

Еще, Баев так и не мог исцелится от себоритского пристрастия к богато украшенной конской сбруе. Так и ездил с искрящимися редкими каменьями и серебром уздечками, с перламутровыми мундштуками и изящно украшенным седлом. За эти совсем не пролетарские ухватки боевые товарищи, все так же за глаза, именовали повзрослевшего Баева «Князем», и считали, что равнодушный к воинской карьере и званиям Саша готовит себя в дипломаты или деятели Коминтерна.

Но карьеру делать Баев не спешил, потому что был не только хорошим стрелком, но и - прежде всего - хорошим сыном.

Надо сказать, что комдив Деев перед тем, как скоропостижно скончаться долго и тяжело болел. А Баев за ним все это время самоотверженно ухаживал. И этот подвиг сыновнего самоотречения был оценен на самом высоком уровне, таком что посмотреть - запрокинув голову – шапка слетит…

Здоровье героического комдива Деева расстроилось давно вследствие многочисленных ранений и тяжелых хворей, приобретенных в Средней Азии, где он служил долгие годы. По настоянию врачей он вернулся в Москву, где европейский климат должен был поправить его расшатанное в боях за торжество революции здоровье. Он преподавал стратегию в военных институтах, в политические и партийные дискуссии не вступал, зато писал узко профессиональные статьи и книги. Злые языки говорят не только для себя… Словом боевые товарищи комдива Деева, взлетевшие на большие политические высоты к нему благоволили и чем могли, помогали. Именно так его пасынок и оказался сперва в писарях, а потом в секретарях у командира 8-мехбригады, уже комбрига Дмитрия Шмидта – давнишнего приятеля Деева. Как принято считать. Образцовый сын Баев вообще-то со Шмидтом мало общался, потому что мотался между штабом бригады, Москвой и санаториями где дважды в год лечится Деев. Соратники папаши такую сыновнюю самоотверженность только приветствовали и Баеву всячески потакали – то в командировочку подходящую отправят, то с собой возьмут – если в Москву едут или еще куда.

- Еще бы им не приветствовать, - искренне согласился Корнев, - у самих-то дети оболтусы, вроде моего. Золотая молодежь нового образца – драли мы их видно мало. То машину государственную родителя разобьют, то водки нахлещутся и вытворяют черт знает что, а то и кокаин нюхают… И радуйся, если хоть по западным дипломатическим представительствам чарльстоны не отплясывают – а то совсем хоть в петлю, что б по этапу не идти за шпионаж. Может хоть обучение платное образумит. А тут конечно – мальчик ночей не спит, за отцом ухаживает. Про коней, да про лекарства с его боевыми товарищами общается. Без всяких самолетов. Каждый ведь именно о таком идеальном ребенке мечтает, - Прошкин вспомнил, что старший сын самого Корнева после одного подобного вышеописанным инцидента, был спешно отправлен отцом в удаленную летную школу, славящуюся строгим уставом. И продолжал.

Вот, в тридцать пятом Деев стал совсем плох – его положили в госпиталь. Доктора сразу сказали – минимум на полгода. Баев немедленно настрочил рапорт с просьбой отпустить его в длительный отпуск связи с семейными обстоятельствами. Ну – в стране больных родителей хватает. Если каждый ребенок начнет по полгода за отцом ухаживать – так никакого народного хозяйства не будет. Один сплошной лазарет. Так что командир Баева принял решение мудрое и прецедентов опасных не создающее – перевел Сашу на должность в фельдегерьской службе НКВД при своей бригаде. То есть Баев был не порученцем – а вполне официальным специальным курьером НКВД. Отсюда и форма и кубики - ромбики, он вроде как курьерские обязанности в столице выполнять был направлен. А потом, когда здоровье Деева так и не поправилось, его и вовсе в Москву откомандировал – учиться. Представьте себе – на востоковеда. Есть такая профессия оказывается.

Правда, в Университете Саша редко появлялся, разве что на экзамены или зачеты – зато действительно бывал чуть не каждый день в госпитале и бегал то по медицинским поручениям – за лекарствами, то по папашиным друзьям боевым. Может поэтому соратники – бывшие красноконники и казаки - не забывали Деева и часто посещали – медицинский персонал говорит – просто не палата, а штаб какой-то. Столько военных туда – сюда ходило. Но, хотя Деева усиленно лечили – здоровье его не улучшалось. А совсем наоборот.

Официально никто донесений или рапортов не писал ни в парткомы, ни в органы, ни еще куда. Но слух рос и ширился – травят враги легендарного комдива, хотят извести легенду Гражданской, а власти и ухом не ведут – доблестное НКВД бездействует, а может и попустительствует. Одно дело слух среди бабушек на лавочке.... А тут – среди таких уважаемых и властью наделенных людей. Головы главврачей летели как головы басмачей в гражданскую. Деева перевозили из госпиталя в госпиталь, из больницы в больницу. Лучшее медики за его здоровье боролись - как комиссары за победу коммунизма. Лучшие лекарства ему привозили. Самого Баева высокие покровители пристраивали несколько раз с какими-то формальными поручениями в дипломатические и военные группы, выезжавшие в Германию, Испанию и Францию. Хотя все знали, что он ездит за заграничными лекарствами для папаши. Ряды соратников и друзей комдива Деева из рядов червонного казачества и красноконников по понятным причинам изрядно поредели сперва в тридцать шестом, потом еще в тридцать седьмом, но посетителей у него в палате меньше не стало – просто их состав изменился. И слух о том, что комдива травят то ли враги Родины, то ли враги личные, не только не стихал, а напротив ширился. А чему удивляться – еще живые соратники отца вели Баева в высокие кабинеты, а новые покровители – в еще более высокие. И Сашины стройные ноги в мягких сапожках, сшитых по заказу в ателье Главного Управления, переступали все более и более высокие пороги, а безутешные сыновние слезы утирали крахмальными платками все более и более влиятельные руки. Потому что Саша ничего не просил. Просто горем делился. И ему охотно помогали. Просто удивительно охотно. Даже извлекли из застенков трех китайцев из личной охраны врага народа Якира. Этих двух китайских охранников и китайского лекаря совершенно официально прикомандировали Деева лечить и сторожить от происков врагов. Но и сам Баев так и продолжал каждый день в больницу наведываться, даже к экзаменам прямо там готовился.

Да – учеба Саши Баева вообще отдельный разговор. Занятий он, как уже сказано, не посещал. Но учился исключительно на «отлично». Профессора и преподаватели рангом пониже, в один голос студента Баева хвалят и о способностях его мнения самого высокого. А все от того, что Баев действительно много занимался. Не только книжки читал – но и возродив старинную практику, брал частные уроки. Причем факта этого даже и не скрывал – советовался с преподавателями и знакомыми к кому ему лучше обратиться. По специальности в основном со старенькими – отставными царскими профессорами занимался.

Уроки Баев брал не только по программе своего факультета – но еще и французский учил под руководством бывшей дворянки и фрейлины императорского двора, уроки верховой езды получал от камергера его императорского величества. Еще прежнего императора - Александра. Занятный старикан, под сто лет, а бодрый и общительный – Прошкин лично с ним разговаривал. Так вот, этот старикан Баева называл не иначе как «учтивым юношей», ценящим лошадей и очень хвалил его аристократическую манеру выездки и безупречный французский. Само собой Баев учил немецкий – с немцем, английский с англичанином, арабский с - арабом – все трое в Коминтерне переводчиками работают. Испанский – с известным испанским коммунистом. А еще неугомонный Баев брал уроки актерского мастерства у знаменитого актера МХАаТа, уроки рисования – у почтенного графика, члена Академии Художеств, ну и так далее…

У Прошкина целый список этих людей имеется. То есть учиться Баев любил. Даже изучал какой-то таинственный старинный язык под названием, - Прошкин сверился со своими записями – САНСКРИТ …

Прошкин человек прямой – и наговаривать напраслину ни на кого не будет. Пусть даже у человека и каблуки на сапогах, и серьга в ухе. Прошкин два часа убил, беседуя с медицинским персоналом в госпитале, где провел последние несколько месяцев и скончался комдив Деев. Баев действительно был хорошим сыном и проводил много времени у койки отца. Не только за медперсоналом присматривал, но и пот со лба вытирал, постели менял, и газеты вслух читал, и с ложки кормил. Баев никому не доверял отеческого здоровья! В последние дни просто от Деева не отходил. Хотя посетителей у комдива Деева даже на смертном одре хватало, да еще каких именитых! Так что общественность ждала пышных похорон почившего героя на самом знаменитом столичном кладбище.

Но когда товарищ Деев умер, а случилось это в самом начале нынешнего апреля, Саша настрочил письмо, суть его такая – в связи с тяжелым экономическим положением в стране, прошу похоронить моего отца – как он сам – простой кавалерист - конноармеец того хотел бы – без всяких торжеств и почестей, в его родном городе Н.. На чье имя адресовался? Семен Михайловича Буденного. Семен Михалыч – человек добросердечный, на следующий день Сашу Баева лично принял, облазал в обе мокрые от слез щеки, в общей сложности два часа проговорил с ним - вспоминал легендарное прошлое, и даже сам смахнул сентиментальную слезинку. Дал Саше и специальный холодильный вагон, и специальный гроб, и даже маневровый паровоз – благо не далеко. И торжества запретил. Некролог был только в «Красной звезде». И, конечно же, устную просьбу Саши – направить его, Баева Александра Дмитриевича, на работу в город Н. в связи с тяжелым состоянием здоровья проживающего в Н. дедушки тоже удовлетворил. Схоронили Деева в Н. тихо и неприметно. Вот такая история.

- Не складная получается у тебя Прошкин история, - покачал головой Корнев.

- Это почему?

- Да сам подумай, - Корнев разлил остаток водки для ясности мышления, - был бы ты, Прошкин, - агентом империализма и затеял убить героического комдива, - Прошкин изо всех сил протестующе замахал обеими руками, - я просто для образности, - успокоил его начальник и продолжил:

- Так вот – решил ты уничтожить героя. Отравить. Подсунул ему пилюлю ядовитую – благо он в больнице. Но не тут то было – вылечили комдива. Ты опять за свое – теперь в шприц яду набрал и укол сделал. Но и тут промашка – снова вылечили комдива, да еще и охрану к нему приставили! А ты снова за яд.

Прошкин почесал затылок:

- Ну почему снова за яд? Что револьверов нет у врагов? Или холодного оружия? Да и в окно палаты можно вытолкнуть. Вон, мужики в Москве рассказывали – бывшего белого генерала Краснова – вообще струной от рояля в Париже удавили….

Корнев грустно кивнул:

- Вот и я о том же. То ли с ядом повезло Дееву – что за три года не подействовал. То ли с врагами – уж очень попались упертые.

-Я честно говоря, Владимир Митрофанович, – признался Прошкин, – вообще не могу понять - зачем травить человека который и так серьезно болен. Медработники в один голос говорят – не жилец он был, такого лечить – только лекарства народные портить…

- А чем Деев болел? – поинтересовался бдительный Корнев.

- Что-то с печенью у него было, и с кровью… - неуверенно промямлил Прошкин.

- Вот сразу видно, что ты Николаша – человек безнадежно здоровый! У каждого больного есть диагноз, в соответствии с которым назначения делают. Вроде воинского приказа – четкий и ясный. В нем и как болезнь называется и как ее лечить. А вот если диагноза точного нету – значит, горе – доктора попросту не знают, что у человека болит да что с таким пациентом делать, - во время этой познавательной речи Прошкин виновато потупился – он действительно был физически крепким и болел всего один раз - в раннем детстве, корью.

- Виноват, Владимир Митрофанович, не доглядел… - согласился со справедливой критикой начальника Прошкин.

- Так вот, Николай, догляди – что за диагноз был у героического Деева – это раз, два разузнай – когда и как он хворать начал – поспрашивай товарищей его боевых – но не командиров - комиссаров, а просто бойцов из его частей – кто-то ж да должен помнить. Да - в-третьих, что за дедушка такой у этого Баева и из какой коробочки он выпрыгнул?

Прошкин согласно кивнул – ему и самому было интересно разузнать про этого дедушку.

- Тут ведь, как я тебе скажу Коля, - разоткровенничался захмелевший Корнев, товарищи перешли уже к следующей бутылке, - тут - большой политикой пахнет, а потому и неприятностей может быть – не оберешься! Больше скажу тебе, Прошкин – если мы неприятностей не хотим – нам с этим Баевым надо дружить и дружить…

- Зачем? – не уразумел сразу Прошкин.

Корнев коварно усмехнулся:

- Против Ульхта дружить будем. Самим нам с этим Ульхтом не справится. Не велики птицы.

-А чем это Баев такой великий? Росточку – метр шестьдесят пять с каблуками! – вознегодовал подвыпивший Прошкин. Дружить с Баевым, пусть даже и против такой пакостной персоны как «бледный» Ульхт, Прошкину совсем не хотелось - он вспомнил некоторые намеки, которые слыхал в Москве по поводу этого Саши – но мысли были столь крамольными, что даже думать, а тем более произносить их в слух при руководстве, без малейшего фактического подтверждения, лояльный Прошкин воздержался.

Корнев притянул Прошкина за рукав к себе поближе и перешел на полушепот:

- Прошкин ты хоть одно донесение, рапорт или просто письмо от граждан про Баева хоть раз в глаза видел или слышал хотя бы, что такие были? Ведь он общался и с откровенными врагами народа, и с недобитой царской профессурой, и с сомнительными империалистическими дипломатами? Публично. При медперсонале и других студентах, при военспецах. При сотрудниках органов и Коминтрена даже. И что никто ни разу ничего не написал? Он что – человек – невидимка или ангел с крылышками? Наказать может быть, и не наказали бы – но сигналы же должны были бы иметь место!

Прошкин задумался. Действительно – так в наше тяжелое время не бывает, чтоб человек жил и на него не писали. И нашел только одно объяснение отмеченному шефом феномену:

- Я думаю, писали, конечно, просто это все изымали из его дела – он ведь с большими связями, даром что молодой…

Корнев кивнул и угрюмо продолжал:

- Послушай меня внимательно. Послушай – плюнь, и сразу забудь. Вот что я тебе скажу Коля. Вот представь себе – что ты - человек неглупый. Даже очень умный. Комдив. И слово твое большой авторитет имеет. Друзей у тебя во множестве, многие из них высоко во власть взлетели. Но, газеты ты каждый день читаешь. И видишь такую не утешительную картину – что с товарищами твоими боевыми что-то не ладно – тот в уклоны ударился, тот в немолодые годы решил в немецкие шпионы пойти, другой - в американские. Словом кругом – враги, а ты как говорится, в окопе. И очень тебе не нравится такая картина. Ну не хочется тебе среди таких вот врагов однажды свое имя увидеть. А здоровья ты не самого блестящего. Вот и ложишься ты в госпиталь. И слух распространяешь – мол, от того болею – что травят меня эти самые подлые враги…

До чего все-таки Корнев умный дядька, в который раз поразился Прошкин и закончил мысль:

- Конечно, человек, которого хотят убить враги – сам врагом не может быть! - Прошкин даже представил себе забавную сцену – вызывает начальство на ковер какого-нибудь командарма Иванова и отчитывает как мальчишку – Где это тебя Иван Иванович носило? – А командарм в ответ – Боевого товарища – комдива Деева проведывал в госпитале. Но начальство не унимается – Эк, не хорошо – его ведь неделю назад бывший кобмриг Сидоров, немецким шпионом оказавшийся проведывал. Командарм же Иванов, не моргнув глазом, отвечает – Так ведь от того и был там этот коварный враг трудового народа – что подло извести хотел товарища Деева, а я вот разобрался в ситуации. Позаботился о жизни и здоровье легенды Красной Армии. Умно придумано – что и говорить – инкриминировать некому и нечего. А если кто что и писал – то быстренько изымали, что бы лишних разговоров не вызывать…

- Уяснил! – обрадовался Корнев и продолжил, - Вот помяни мое слово, день – два и сюда, к нам в Н., как в палату к Дееву, зачастят такие персоны – каких мы раньше только в газетах на портрете видели…

Только такая перспектива Прошкина, как и Корнева совершенно не радовала.

За разговором время пролетело быстро, короткая майская ночь уступала место первым неуверенным солнечным лучам. Корнев поднялся и махнул Прошкину:

- Пойдем, представление смотреть…

Прошкин молча последовал за начальником. Тот привел его к отдельному входу конюшни и картинным жестом толкнул одну створку ворот. Прошкин чуть не вскрикнул. Он хоть и не был заядлым лошадником – но, то, что два красавца - жеребца, которых раньше он никогда в местной конюшне не видел, представляют собой настоящее сокровище, было понятно даже ему.

- Откуда же такие? - только и смог выдохнуть Прошкин.

Корнев иронично хмыкнул – учить Прошкина еще и учить!

- Подарки. Товарищу Дееву. От испанских коммунистов - вороной. А белый - от английских. Чистых арабских кровей кони.

- Так ведь Деев много лет болел, вряд ли мог в седле удержаться, а сейчас и вовсе умер – зачем ему кони? - Прошкин совершенно не понимал что происходит.

- Ну, кто может иностранным коммунистам запретить подарить лошадь легендарному герою гражданской войны? Пусть даже и больному? Вот он сам умер, а лошади остались, - пожал плечами Корнев, и продолжил – Баев по утрам их выезжает. С шести до пол девятого. Как штык. Очень дисциплинированный молодой человек. Сам увидишь.

Он прихватил полевой бинокль и повел Прошкина в рощицу на холмике за конюшней. В шесть – десять действительно возник Баев на белом жеребце.

Манера езды на коне – что-то вроде почерка – у каждого своя – не спутаешь. Баев владел конем просто великолепно. Идеально. Безупречно. Артистично. В скудном лексиконе Прошкина просто не было достойных слов для описания. Несмотря на боевую юность, проведенную среди конских копыт и тачанок, он не мог припомнить ничего подобного тому, что видел сейчас. Но когда конь под Баевым начал выписывал невообразимые и совершенно бессмысленные кульбиты, похожие на танец, Прошкин не выдержал:

- Он что в цирке выступать собрался?

- Это Прошкин – темный ты человек! - это выездка называется. Спорт такой. Англичане придумали, - пояснил Корнев. Пока Прошкин мотался по Москве – местные товарищи тоже времени даром не теряли – порадовался за коллег Прошкин.

Владимир Митрофаныч посмотрел на часы и решительно потащил Прошкина в дальновидно припаркованный у рощицы автомобиль:

- Пока он с лошадями тут исполняет, мы домой к нему быстренько заскочим, я ребят оставил - в квартире напортив – присматривать за ним. Но, раз уж такое дело, что надо с ним дружить – отпущу их от греха…

3.

- Он в летчики готовится – вот честное комсомольское! - эмоционально отчитывался о проделанной работе молоденький сотрудник, наблюдавший за квартирой Баева, - Как проснется утром по полчаса кружится. Ровно тридцать минут – мы по хронометру засекали, с постоянной скоростью. Всегда по часовой стрелке. Только положение рук меняет. Нас таким упражнениям в планерном клубе учили.

Пока Прошкин слушал эти разглогольсвования, у него снова краешком мелькнуло в голове что-то связанное с Туркестаном, но он так и не смог вывести этот осколок озарения на уровень логической мысли, пригодной к выражению словами.

Едва освобожденные от обязанностей наблюдателей сотрудники вышли, раздухарившийся Корнев снова быстро ухватил Прошкина за рукав и потащил – на этот раз через улицу прямиком к дверям квартиры Баева, расположенной на втором этаже еще дореволюционного доходного дома.

- Ой, разве можно..... ну без санкции......... - усомнился в обоснованности действий начальника законопослушный Прошкин, наблюдая как Корнев лихо гнет зубами обычную дамскую шпильку с явным намерением наведаться в жилище, несколько дней назад занятое «идеальным сыном». В отличии от профессионального чекиста Прошкина, Корнев был профессиональным революционером еще с далеких царских времен и над вопросами формального соблюдения законности и прочей бюрократии задумывался редко, поэтому нерешительность Прошкина вызвала у него легкое недоумение :

- А кто же узнает? Мы ж быстро и аккуратно! – и Корнев поковырял в замке изогнутой шпилькой, замок тихонько и нервно скрипнул и дверь открылась...

В старинном неопределенной конфигурации коридоре царил мрачноватый полумрак. Прошкин толкнул дверь в комнату и хотел было войти – но отпрянул, потому что в первую минуту ему показалось, что там стоит какой-то усатый человек. Решительно настроенный Корнев тоже отпрянул, поддавшись иллюзии, но потом все-таки толкнул дверь, и Прошкин с облегчением вздохнул – комната была пуста. На стене, прямо напротив двери, чуть ниже уровня глаз, висел портрет товарища Сталина. Точнее сказать на стене висело огромное, тяжелое зеленое мусульманское знамя. Поверх знамени аккуратно по центру и располагался портрет Вождя. Но он не был просто прибит к стене. А свешивался на длинных, тонких, но прочных нитях, прикрепленных к пололку, как картина в музее. Когда сквозняк тихонько шевелил нити, портрет покачивался, тяжелое знамя шуршало, создавая иллюзию, что в комнате кто-то есть.

Будь Прошкин и Корнев более трезвыми и менее взвинченными, им вполне хватило бы этой иллюзии присутствия и в комнату они ни за что не вошли бы. Но даже сейчас, когда товарищ Сталин строго смотрел с портрета на непрошеных гостей, Прошкину стало как-то не по себе, от допущенного им нарушения законности. Хотя, раз уж он совершил такое противоправное действие – останавливаться на полпути уже не имело смысла.

Помимо портрета в комнате имелся большой пушистый восточный ковер на полу, еще один такой же лежал на огромной двуспальной кровати, кроме того, в комнате находился китайский походный лаковый ларь со множеством выдвижных ящичков и с десяток узких коробок в деревянной упаковке. Надо полагать, Баев еще не до конца распаковался. В непосредственной близости от кровати располагался массивный серебряный кальян, обильно инкрустированный каменьями, а на стене, противоположной окну, красовалась вставленная в рамку упомянутая грамота штаба округа, а под ней - две самые обыкновенные казачьи сабли. На китайском ларе стояла какая-то странная треугольная пирамидка и песочные часы.

Мудрый сыщик Корнев перевернул песочные часы и засек время по своим - обыкновенным. Прошкин соображал слабо – тем более что в помещении было темно из-за толстых портьер и душно из-за наглухо закрытых окон. К тому же, в спертом воздухе царил какой-то тяжелый сладковатый запах ни то восточных духов, ни то редких пряностей, неприметно заглушавший рациональный голос сознания. Пытаясь найти источник запаха, Прошкин заглянул сперва в длинные ящики – там он обнаружил множество аккуратно завернутых в пергамент, тонкое сукно или замшу предметов холодного оружия. В основном старинных. Даже шпаги в одном из ящиков лежали! Интересно, что это? Тоже подарки братских коммунистических партий? Или может боевые трофеи покойного товарища Деева?

Потом приступил к китайскому походному комоду. В тех ящичках, которые не были заперты, взору Прошкина предстала масса носовых платков самого разного фасона и качества, но всегда идеально белых, письменные принадлежности, и столовые приборы из серебра, еще и какие-то восточные украшения – Прошкин догадался, что они предназначались для обожаемой Баевым конской сбруи. Возится с запертыми ящиками просто не было времени, поэтому непрошеные гости проследовали на кухню.

В извилистом коридоре сердца посетителей снова неприятно екнули – на этот раз причиной беспокойства стало узкое, но высокое – больше человеческого роста - старинное помутневшее зеркало в массивной раме, установленное в нише. По бокам зеркала были развешены колокольчики от конской упряжи. При малейшем колебании воздуха они тихо и тревожно позвякивали. А само зеркало было установлено так, что благодаря углу падения света посетителям, двигавшимся по коридору, казалось, что некто движется им на встречу. Только после осмотра зеркала Прошкин понял, что такие же колокольчики, как на зеркальной раме, были прикреплены – правда, в меньшем количестве, и к портьерам. Баев немало сил приложил к тому, чтобы его жилище постоянно было наполнено тенями и звуками и потому казалось обитаемым и даже опасными.

А вот на кухне было совсем не интересно. Пара китайских фарфоровых чашек, кофемолка, да несколько жестяных коробок с кофейными зернами и разными сортами чая. Медный сосуд для заваривания кофе и такой же медный чайник. Вот и все богатство.

Гардероб Баева, против ожиданий Прошкина, тоже был скромен и состоял из нескольких комплектов шитой на заказа формы НКВД, предназначенной для разных сезонов и погодных условий. И еще – Прошкин искренне удивился – у квартире Баева не было одеколона! А мылом он пользовался детским. То есть откуда взялся тяжелый сладковатый запах так и осталось для Прошкина загадкой.

Когда песок истек, а истек он ровно за тридцать минут, Корнев и Прошкин оставили квартиру с некоторым разочарованием. Улов небогатый. Корнев отправился на службу, напутствовав Прошкина просьбой крепить дружбу с Баевым, причем как можно быстрее.

4.

Легко сказать – крепить дружбу.

Понятно, что Прошкину с Баевым дружить и дружить. А вот Баеву Прошкин со своей дружбой на кой ляд?

Подгоняемый этой невеселой мыслью Прошкин, в поисках предмета для дружбы, пошел на кладбище – взглянуть на могилку легендарного комдива. Может что-то умное в кладбищенской тишине в голову прейдет? Тем более кладбище в Н. было замечательным! Старинное, со множеством часовенок и склепов, густо увитых зеленью. С уложенными камнем удобными дорожками и витыми чугунными лавочками, больше похожее на парк, городское кладбище совершенно справедливо входило в число Н-ских достопримечательностей.

Кладбищенские сторожа тоже были людьми по-своему замечательными, и ведомству Прошкина совсем не чужие. К ним-то он в первую очередь и направился. Выяснить где могилка товарища Деева. А оказалось – новенькая могилка уже успела стать отдельной достопримечательностью. Больше десятка человек просило сторожей отвести их к этому памятнику новейшего времени, предварительно продемонстрировав служебные «корочки» (список сторожа аккуратно вели и своевременно отсылали в управление, преемнику Прошкина), остальные граждане просто любопытствовали. Хотя смотреть-то там особо не на что – уверяли сторожа.

Но Прошкин, располагавший еще часом времени до начала очередного инструктажа, все же решил к могилке прогуляться, в надежде, что чистый кладбищенский воздух развеет похмельную головную боль и мрачные мысли.

Могилка была в уединенном, очень живописном, но не слишком удаленном от центральной аллеи уголке, так что времени у Прошкина было еще предостаточно, и он плюхнулся на лавочку под кустом пышно цветущей сирени, чтобы поразмыслить и выкурить сигаретку. Пели птички, стрекотали кузнечики, солнечные лучи согревали мох на старых могильных плитах и ни единой живой души! Красота! Прошкин глубоко вдохнул, совершенно утратил бдительность и потянулся за сигаретой. Но закурить так и не успел. Кто-то быстро и едва слышно шел по дорожке, рядом с которой обосновался для отдыха Прошкин, со стороны кладбищенской ограды прямиком к месту, где теоретически располагалась надгробье Деева…

Прошкин как можно тише съехал с лавочки в гущу сиреневого куста.

Фигура двигалась абсолютно бесшумно и быстро – как бесплотный дух, она словно парила над плитами дорожки. Но при ближайшем рассмотрении оказалась всего лишь Баевым, обутым в сапоги для верховой езды. В руках у Александра Дмитриевича была свежая темно-красная роза на длинном стебле и конский хлыст с перламутровой рукояткой. Баев остановился у могилки, каким-то специфическим, но плавным и красивым движением извлек из кармана белоснежный платочек… Сейчас плакать будет – предположил прозорливый Прошкин. Но нет – то, что сделал Саша было куда как более странно. Он низко склонился, протер платочком край могильной плиты и поцеловал – совершенно, как старушки в церкви целуют праздничною икону. Смиренно и благоговейно. Положил на плиту розу, забрал точно такую же, но засохшую, снова сделал странный жест рукой – как будто прощаясь с покойным отчимом, и так же тихо и быстро стал перемещаться в сторону кладбищенской ограды. Товарищ Баев торопился – до начала инструктажа оставалось всего с полчаса.

Прошкин так опешил от странного зрелища, что не смог сразу покинуть своего так удачно подвернувшегося укрытия. И это оказалось очень кстати – могилкой интересовался не он один – но и «бледный» Ульхт. Сколько Ульхт проторчал в своей засаде – небольшом могильном склепе, Прошкин не знал, судя по тому, что одет он был в легкий клетчатый плащ и шелковый шарф – еще с раннего утра, а то и с ночи. Склеп к могилке Деева был ближе, чем заросли сирени, а значит, приближения Прошкина коварный Ульхт видеть не мог.

К посещению кладбища «бледный» подготовился лучше Прошкина – даже прихватил черный заграничный фотоаппарат и теперь быстро щелкал им, запечатлевая магильное надгробье, и окружающий ландшафт. Пощелкал и побежал по центральной алее к выходу, опасаясь опоздать к инструктажу.

Прошкин затаил дыхание от распиравшего его злорадства. Он прям сейчас, выходя, надоумит мужиков-сторожей написать рапорт про немецкого шпиона с фотоаппаратом, заснимавшего стратегическое месторасположение Н-ского кладбища для диверсионных целей. Идентифицировать беловолосого человека в клетчатом плаще и остроносых туфлях будет не сложно. Тем более Прошкина своему преемнику на посту районного руководителя НКВД –– ну как старший, более опытный товарищ, подскажет, как с таким серьезным сигналом поступить. Так что Ульхта ждет эмоционально напряженный, хотя и не особенно приятный день.

С этой радостной мыслью, Прошкин, больше для проформы, подошел к могильной плите. Надгробье действительно было скромным, практически аскетичным. Плита черного зеркального мрамора с надписью:

ДЕЕВ Д. А.

1893 – 1939 гг.

Кавалер ордена

И ниже – пятиконечная звезда с вписанной в центр окружностью. В окружности причудливо переплетались какие-то ленты, циркули и строительный мастерок в центре.

Плита показалась Прошкину странной, за неимением фотоаппарата он запечатлел ее в памяти, хотя времени анализировать не было – он стремительно побежал к домику кладбищенских сторожей. По счастью, домик был оборудован телефоном, Прошкин незамедлительно дал указания сторожам, позвонил куда следует, и облегчено вздохнул – теперь торопится на инструктаж не имело смысла. К Ульхту примут надлежащие меры – часа три – четыре до выяснения обстоятельств пройдет как минимум. Можно было не торопясь прогуляться до здания НКВД, и по пути обдумать надгробье, пользующееся такой всенародной популярностью.

Получалось, что Деев скончался в возрасте 46 лет. Конечно, за годы яркой армейской жизни у него были награды, в том числе ордена. Что орденов несколько Прошкин даже не сомневался. А вот кто додумался нарисовать на могилке красного кавалериста строительный мастерок, да еще и циркуль? Ведь Деев не имел ни к инженерным, ни к строительным войскам никого отношения. Ладно бы еще изобразили подкову или седло – если конь не помещался, или местные мастера были не в состоянии изобразить такой сложный рисунок на граните…

С другой стороны - у Советского Правительства много наград и все их даже не упомнишь, может быть и есть среди них орден, такой, как изображен на надгробье. Прошкин сделал для себя заметку – уточнить какие именно награды имел Дмитрий Алексеевич Деев и кто разрабатывал проект его могильной плиты.

К объявленному началу инструктажа Прошкин опоздал минут на сорок. Хотя инструктаж и не думали начинать. Борменталь увлеченно читал в углу книжку с загадочным названием «Практическая геомантия», а маявшийся от безделья Баев складывал из пронумерованных картонных папок с рабочими материалами группы симпатичный домик наподобие карточного. Может этот Саша нормальный парень – подумал Прошкин, умилившись от такого мирного зрелища, и пододвинул Баеву свой комплект папок – тому явно не хватало материала для завершения постройки.

Баев изобразил на лице вежливую улыбку и вполголоса спросил:- Может, Вы, товарищ Прошкин – пока мы остались без взрослых - расскажите нам про ведьм? Я с детства обожаю такие жутковатые истории. Наслышан, что Вы – местный Торквемада.

Ну, вот как с таким дружить прикажите? Прошкин почувствовал, как у него краснеют уши и инстинктивно сжимаются кулаки.

Нет, Прошкин не был историком или романтиком, он не горел желанием примерно наказать Баева за уподобление своего родного ведомства – УГБ НКВД - инквизиции времен средневековья! Прошкин так разнервничался потому, что Баев намекал на события куда более актуальные, чем времена охоты на ведьм, можно даже сказать недавние.

Роковая ошибка товарища Прошкина.

Это началось еще в детстве. Прошкин, осиротевший в эпидемию холеры, был отдан на воспитание в монастырь. И вот, в один скверный год, 14 летним отроком, уже принявши послушание, Николенька скушал кусочек копченого сала, а приключилось это как раз в Великий Пост. Прознав о таком вопиющем прегрешении, отец эконом лично Николеньку посадил под замок в кладовой – предварительно выдрав на конюшне. А рука у отца эконома была ох, какая тяжелая!

Из тенет церковного мракобесия, где двое суток томился юный Прошкин, его вызволила доблестная революционная красная армия. С того достопамятного дня Прошкин стал красным бойцом и убежденным атеистом. Да не простым, а воинствующим! То есть всячески атеистическое знание пропагандировал – рисовал стенные газеты, выступал на разнообразных митингах и собраниях, и даже написал несколько статей, опубликованных в журнале «Безбожник». Начальство такие агитаторские таланты Прошкина отметило и направило его учиться – на центральных курсах атеистической пропаганды при Высшей Партийной школе…

Прошкин был от курсов в полном восторге! Ему нравились и предметы, и преподаватели и сокурсники – со многими из них он подружился и общается по сей день! Но больше всего Прошкину понравилась одна Книга из списка рекомендованной литературы – называлась она «Молот ведьм».

О! Это была не просто какая-нибудь брошюрка для чтения в слух сельским активистам! Нет! То была даже не просто познавательная с исторической точки зрения книжка, - она напоминала милую сердцу служаки Прошкина практическую инструкцию по организации опроса свидетелей и снятию показаний. Но самое главное – методики борьбы с представителями темных, подверженных суеверию масс, описанные в ней были просты, доступны и легко применимы на практике. Мнение Прошкина разделял и один из преподавателей курсов – человек молодой, но грамотный и энергичный, по имени Алексей и по фамилии Субботский. Леша Субботский был настоящим кладезем знаний на темы народных суеверий, всяческого колдовства и магии, и даже честно признался Прошкину, что добровольно попросился преподавать на курсах. Что бы собирать материал на эту тему при помощи товарищей, которые проводят атеистическую работу на местах – для будущей диссертации.

Тут надо отметить, что на курсах Прошкин учился аккурат в разгар коллективизации – так что разнообразных историй о деревенских ведьмах и колдунах товарищи, прибывшие из деревень и городишек, могли рассказать не один десяток. Но Субботский – как истинный ученый не ограничивался сбором такого устного новейшего фольклора – он шел глубже – собирая сами обряды и заклинания, ведовской инвентарь. Классифицируя находки с учетом «специализации» знахарей или колдуний, местностей, где они были собраны, предлагаемых народных способов защиты и противодействия. У него уже имелась обширная коллекция, безусловно, весьма ценная с точки зрения практики атеистической пропаганды.

Увлечение Субботского оказалось заразительным и, вернувшись домой, Прошкин тоже стал собирать аналогичную информацию – благо в Калининском районе Н-ской области ведьмы и колдуны, прочие знахари проживали во множестве. Сначала – просто, чтобы пополнить научные данные Субботского, но постепенно и сам так пристрастился к ведовству, что всего через полгода коллекция Прошкина уже мало чем уступала «научной базе» Субботского, хотя и имела ярко выраженный упор на практические аспекты. Приятели продолжали переписываться и обмениваться собранными материалами.

Невинное увлечение Прошкина совершенно неожиданно принесло вполне ощутимые практические результаты. Признаться по совести, Прошкин любил обескураживать темные массы своим эзотерическим знанием – разумеется, исключительно в целях атеистической пропаганды! И успехи Прошкина на этой ниве впечатляли! Теперь каждая безграмотная молодуха, или несознательный новоявленный колхозник, заподозрив ближних или дальних в колдовстве, направленном лично против них – а пуще того против народного добра, бежал не к знахарке из соседнего села и не к попу из ближайшего действующего прихода – нет. Такой малосознательный гражданин прямиком направлялся в районное НКВД, дабы поделится смутными опасениями или явными фактами с его начальником. И Прошкин осуществлял необходимые меры. Иногда ему везло – попадалась сильная колдунья или знахарь и он пополнял коллекцию новыми заклинаниями, присушками или шепотками, а то и сушеной жабкой или бутылкой с «мертвой» водой. Словом, сознательность населения росла с каждым днем, а суеверие отступало – до поры до времени….

В одно недоброе утро к Прошкину прибежал встревоженный и запыхавшийся комсомольский вожак Волька (по крестильному имени Владимир Кондратьевич) из поселка Прокопьевка. В поселке строили новую железнодорожную ветку и с этой прогрессивной целью планировали снести заброшенный старинный скит. Скит в народе считали местом не просто скверным – а проклятым.

Скит когда-то принадлежал близлежащей женской монастырской обители. И, если верить монастырским записям, последнюю его постоялицу - «рассудком скорбную сестру Елизавету» туда поместили еще в 1834. Когда она умерла – записи не было.Так вот – народная молва гласила, что сестрица жива, и более того, отбирает «живое дыхание» у забредших к скиту случайных путников. А поскольку таких путников год от года становилось все меньше, голодная постоялица скита покидала свое убежище и приняв облик молодой девицы заманивала наивных местных и заезжих молодцев в нехороший скит, откуда они уже больше не возвращались…

Атавистический и антинаучный характер истории не нуждался в комментариях. Это понимали и Прошкин и комсомолец-атеист Волька. Только желающих участвовать в сносе скита – прочного каменного домика с куполом, на подобие церковного, но без дверей, с единственной узкой, похожей на бойницу щелью в стене вместо окна, среди местного населения не нашлось. Со слов Вольки, смело заглянувшего в щель и даже расстрелявшего в нее обойму от наградного револьвера, выходило, что внутри домика нечто «шевелится и издает звуки».

Несознательные граждане, привлеченные к работам по сносу, услышав звуки из строения, дружно бросились креститься и «Христом Богом» просили Вольку перед сносом взять благословение на это разрушительное мероприятие у служителя культа…

Выслушав всю историю, Прошкин вздохнул, взял пару своих сотрудников и поехал изучать место происшествия. Ну конечно – скит был полной развалюхой, в крыше дыры – заслоненные ржавым железным листом, а в стенах – забитые полусгнившими досками проемы. Прошкин и его заместитель Слава Савин – доски отодрали за считанные минуты, влезли внутрь и, к ужасу всех присутствовавших, выволокли на свет Божий прятавшееся в гнилой соломе существо. Существо было особью женского пола, худенькой и бледной, лет 17-18, босой и грязной, в замызганной холщовой рубашке до самого пола, с немытыми кудрявыми лохмами и блестящими абсолютно черными глазами без зрачков. Существо задержанию не сопротивлялось. Даже улыбнулось. Как показалось Прошкину – злобно и издевательски.

Скит снесли к положенному сроку. А живую находку привезли в районное НКВД, вымыли, переодели, попытались накормить, пришли к коллективному мнению о том, что к человеческой речи существо не способно и заперли в камере временного задержания, чтобы по утру придумать – что же делать дальше с этим странным человеческим экземпляром.

А ночью Прошкину позвонил дежурный по зданию – окрестности оглашал пронзительный, похожий на волчий, вой, а сама постоялица «предвариловки» парила под потолком. Прошкин прибыл на место, но полета не застал – героиня жутковатой истории валялась в бессознательном состоянии прямо посреди коридора, хотя камера была по-прежнему замкнута, а перепуганные сотрудники клялись, что не притрагивались к замку. Прошкин распорядился снести существо в подвал и запереть во вполне полноценной камере - исключительно ради общественного спокойствия! Ведь не слушать же гражданам вой перед рабочим днем. Прошкин для надежности – лично! – прицепил создание при помощи пары кожаных ремней – из наручников худые кисти странного существа попросту вываливались, к вмурованному в стену железному кольцу, насыпал на ее подол кладбищенской земли – самый надежный способ воспрепятствовать полетам ведьмы – если кто не знает! Потом отправил своего заместителя к его неграмотной и потому верующей бабке, с инструкцией неприметно отлить у нее с полстакана святой воды и пошел рыться в своих записях, что бы решить – что же делать дальше. Но решить так и не успел…

С первым лучом солнца здание НКВД огласил громкий, протяжный, удивительно высокий и не на что не похожий вибрирующий звук. Прошину показалось то у него разлетятся сперва барабанные перепонки, а потом и вся голова…Но разлетелась только потрясающе крепкая, новая перегородка между камерой и коридором в подвале, в мелкие осколки рассыпался десяток стекол, да рухнули строительные леса около соседнего здания. А обмякшее, но все еще живое, тело девицы снова лежало – как будто к нему не притрагивались, в верхнем коридоре – напротив дверей кабинета Прошкина…

Надо было срочно предпринимать радикальные меры – ведь теперь страдала не только психика сотрудников НКВД и мирных горожан, а еще и народное имущество! Полстакана святой воды тут не помогут! Прошкин тяжело вздохнул. Он не хотел такого развития ситуации – но у него не было выбора. Надо было срочно искать служителя культа. В самом Калининском районе Н. благодаря передовым успехом в области атеистической агитации таковых не было. Времени на выяснение ситуации у соседей тоже не было.

Поэтому Прошкин позвонил своему давнему товарищу – начальнику Н-ской пересылочной тюрьмы Жоре Кравцу. По счастью, во вверенном Жоре учреждении подходящий служитель как раз имелся. И не какой-нибудь приходской попик с засаленой бороденкой – а самый настоящий доктор богословия, человек в прошлом близкий к святейшему Синоду и царскому двору – отец Феофан.

Хоть и был отец Феофан принципиальным противником обновленчества, за что и пострадал, но человеком он оказался вполне светским и очень сведущим. Молебен в здании НКВД служить напрочь отказался, но совет Прошкину дал вполне практический и полезный, хотя как истый богослов, сопроводил его сложными метафорами и иносказаниями. Начал Феофан издалека, морща обтянутый по-старчески пергаментной кожей орлиный нос:

- Мне презабавную притчу давеча рассказали в узилище сотоварищи мои. Как абсолютно подлинную. Деревенская старица пришла на прием к Михал Иванычу Калинину дабы полюбопытствовать - кто же придумал колхозы - коммунисты или ученые? - Коммунисты! - гордо ответствовал Всесоюзный староста. Я так и полагала, - удовлетворилась старица, – ученые бы сперва на собаках проверили. Я к тому привел тут сию притчу – что у каждого свои обязанности. И Вам – Николай Павлович – при вашей занятости рабочей не пристало такими предметами как судьба сего существа обременять себя. Вы ведь государственный человек и на службе денно и нощно пребываете. Мало ли забот у вас? Но вот передать страдалицу – умом скорбную - в руки медицинской науки – ваша обязанность, долг я бы сказал – как мудрого государственного человека! Но ведь учитывая тягостность состояния сей девицы – ни районные доктора, ни даже губернские не смогут ее страданий облегчить. Оттого, следует Вам, препроводить болящую в столицу, где она может много медицинской науке послужить.

Прошкин воспарял духом, быстренько по всей форме написал сопроводительное письмо областному психиатру и еще одно – непосредственно главврачу столичной лечебницы для умалишенных – куда обычно направляли граждан для экспертизы и в тот же день тщательно связанная, облитая тем самым полстаканом святой воды и получившая – на всякий случай – несколько уколов сильного снотворного средства «страдалица» была отправлена в столицу.

Ее дальнейшей судьбой Прошкин не интересовался, и считал эту неприятную историю счастливо завершившейся. Только через пару недель приехал к Прошкину глубоко расстроенный Жора Кравец с початой бутылкой водки и попросил ответной помощи – от Жоры ушла горячо любимая супруга, и он просил у Прошкина какой-нибудь подходящий заговор или присушку что бы ее вернуть. И Прошкин, в который раз порадовавшись, что так до сих пор и не вступил в брак, все же товарища пожалел, выдал ему тетрадку из соответствующего тематического раздела своей богатой коллекции. Да вот незадача – через пару дней Кравца арестовали, и при обыске изъяли ту пресловутую тетрадку. А увидать в витиеватых заклинаниях и шепотках тайный шпионский шифр было делом техники. Учитывая обширную переписку Прошкина по такой тематике – такое дело вполне потянуло бы на группу…

Спасли Прошкина только заступничество товарища Коренева и собственная расторопность. Узнав об аресте Кравца, Прошкин сразу же почувствовал угрозу. Но, жечь бумаги не привлекая внимания, уже было слишком поздно, и он быстренько сложил наиболее сомнительные из них в посылочный ящик, отправил ящик казенной почтой Субботскому – приписав на посылке «Следственные материалы для экспертизы». Субботский – человек не глупый и поймет, что стряслось. Вещественную же часть коллекции Прошкин наскоро переписал в казенные страницы описи и оформил как «экспонаты, переданные гражданами для организации музея атеизма».

Так что все можно сказать обошлось. С должности конечно, на всякий случай, Прошкина выставили. А его место занял, против обычной традиции – назначать на место провинившегося человека со стороны - бывший заместитель и комсорг управления Калинского районного НКВД, тот самый Слава Савин. То есть выходило, Прошкин не был ни в чем виноват. И его даже собственно не выставили – а тихо и культурно перевели на другую работу – то есть в эту самую группу «Превентивной контрпропаганды»….

Честно сказать, ругать за информированность Баева Прошкин мог только себя, свою мягкотелость и гуманизм. Потому что он не сомневался – о его увлечении и последствиях такового Саша, большой любитель живых осколков царизма, узнал не от кого иного как от самого отца Феофана. По своему мягкосердечию и сердобольности Прошкин, пристроил почтенного богослова отбывать отмерянный ему срок вдали от насыпных берегов Беломор – Балтийского канала, на постройке местного коровника. И вот теперь неблагодарный отец Феофан, отожравшись на колхозных харчах, пустился в беседы о своих и чужих секретах с первым встречным «учтивым юношей».

5.

Прошкин выдохнул и разжал кулаки. Он собрал силу воли как железную пружину и даже улыбнулся Баеву. Просто и открыто – как всегда улыбался гражданам, проходившим по статьям Особого Совещания.

- А Вы, Александр Дмитриевич – настоящий актер – прав Георгий Андреевич, - Георгием Андреевичем звали именитого актера МХАТа, у которого Баев брал уроки сценического искусства, - Ох как прав, когда Вас хвалит как истинного последователя школы Станиславского! Вы свой большой талант просто-таки в землю закапываете! – елейным голосом закончил Прошкин. Пусть это ублюдок Баев знает, что пока он с Феофаном «мосты наводил», Прошкин тоже не розы нюхал!

Баев тут же отвесил присутствующим глубокий поклон – достойный настоящего народного артиста.

Наблюдавший за сценой зарождающейся дружбы через полуоткрытую дверь Корнев громко кашлянул, вошел в канцелярию, и миролюбиво поинтересовался у Баева, указав на сооружение из папок:

- Это что за такая самовозведенная постройка у вас Александр Дмитриевич?

- Это Храм… Точнее – Храмина. Вместилище мертвого знания, - грустно ответил Баев и водрузил на самый верх стаканчик с карандашами.

- Вот вам, орлы, сейчас товарищ Ульхт объяснит насчет такого Храма! Что-то вы заигрались, вместо того, чтобы с материалами ознакомиться… - мягко пожурил «строителей» Корнев.

Баев высоко взметнул одну из черных бровей:

- Товарищ? Ульхт – беспартийный. Такое обращение как «товарищ» вряд ли уместно по отношению к беспартийному.

- Как же нам его называть? Гражданин что ли? – полюбопытствовал Прошкин, он не минуты не сомневался, что к Ульхту сейчас обращаются именно так.

- Нет, назвать его «гражданином» тоже не корректно – поскольку эта форма подразумевает наличие советского гражданства, а Ульхт иностранный поданный…- продемонстрировал высокий уровень информированности Баев. Обрисованная им схоластическая проблема, застала Прошкина и Корнева совершенно врасплох. Только мирно читавший все это время Борменталь отложил книгу и поинтересовался:

- А, кстати, где он? Где Йозеф Альдович? Ведь уже сорок минут прошло с одиннадцати часов, а он все задерживается…

Корнев придал лицу строгое выражение и незаметно для присутствующих показал Прошкину кулак с отставленным вверх большим пальцем – вероятно, ему уже доложили про задержанного коварного иностранного шпиона с фотоаппаратом.

- Вот – я как раз хотел сообщить всем присутствующим – что до пятнадцати часов у вас будет время для самоподготовки. Материалы у вас на руках – так что – за работу, товарищи! – с этим напутствием Корнев вышел из канцелярии.

Как только дверь закрылась Баев лениво потянулся, толкнул одну из нижних папок, отчего импровизированный домик за несколько секунд красиво, шумно сложился в аккуратную окружность, и стал разбирать и просматривать папки. Одну из них Баев отложил на стол и пододвинул к Прошкину:

- Это, Николай Павлович, явно ваша…

Прошкин про себя удивился – он в глаза не видел ни документов, ни папок в которых они хранятся, и даже понятия не имел, по какому принципу они поделены между участниками группы. Но виду, конечно, не подал, а папку взял и, придав лицу подобающее деловитое выражение, стал изучать. А изучать было что!

На первой же странице, над стопочкой документов лежала презанятная фотография, довольно скверного качества, сильно пожелтевшая. Она запечатлела студенческую группу, и сделана была – как следовало из угловато-минималисткой подписи, в 1924 году. В группу входил ни кто иной как… Ульхт, которого после комментария Баева, Прошкин даже не знал как называть, и еще один хорошо знакомый Прошкину человек – а именно - Алексей Субботский. Узнать обоих даже в худеньких юнцах с горящим взором не составляло труда…

А еще в паке лежал тонкий листок какой-то удивительной, почти прозрачной бумаги с надорванным краем – видимо, его вырвали из записной книжки с рисовой бумагой. Листок был исписанный твердым, решительным и не знакомым Прошкину мужским почерком. А содержание его представляло собой начало какого-то странного ритуала, имевшего целью привлечь богатство. Такой заговор Прошкин видел впервые – он имел мало общего с традиционными и хорошо знакомыми Николаю Павловичу заговорами «На перекресток», «На ярый воск» или «На буйный ветер». Странно было именно то, что в тексте напрочь отсутствовала типичная для подобных порождений народного творчества христианская символика…

Да – правильно говорит товарищ Корнев – жизнь штука коническая! Выходило, что Баев тоже хочет с Прошкиным дружить, и тоже против Ульхта. Прошкин вздохнул, отложил папку и пошел в коридор – чтобы покурить и как-то осмыслить события сегодняшнего дня. Он присел на широкий каменный подоконник, вынул папироску и глубоко задумался…

Из этого состояния его вывел тихий, но отчетливый щелчок. Из темной части коридора материализовался Баев, вот ведь ходит человек – совершенно не слышно! – даже по скрипучему полу областного управления, - и дружелюбно протягивал Прошкину огонек золотой заграничной зажигалки. Прошкин прикурил, а Баев с совершенно неожиданной для Прошкина твердостью заговорил:

- Николай Павлович, вы ведь местный житель – не хотите провести для меня – ну как для варяга – экскурсию по здешнему кладбищу?

Прошкин чуть-чуть не ляпнул, что Советский уголовный кодекс для любителей мужского пола ходить парами по кладбищам и прочим романтическим уединенным местам, предусматривает довольно таки суровую статью, но по счастью не успел, Баев продолжал:

- Мой дедушка, живет недалеко от восточной стороны кладбищенской ограды. Я в той части никогда не был – ведь мой любимый отец, - это что же получается? У Баева еще и не любимый отец имелся или имеется? Да вообще почему Прошкин решил что Баев, как и он сам, сирота? Может, он просто сбежал от папаши-бая в Красную армию, как Прошкин из монастыря? Сплошные сюрпризы с этим Сашей, про себя вздохнул Прошкин,

- Папа похоронен в северной части, а все эти аллеи, гроты – мостики – там просто заблудиться, а сторожей спрашивать мне не хотелось бы…

Прошкин понял, кто дедушка Баева. Старенький профессор фон Штерн. Именно он года три назад перебрался в двухэтажный особнячок по соседству с кладбищем, сооружение являлось собственностью семьи фон Штернов чуть ли не с Петровских времен. Учитывая большие заслуги профессора перед отечественной наукой домик, лет десять назад соответствовавший слову «усадьба» не был национализирован, и за ученым сохранили все права собственности и на само строение и на запущенный садик, переходивший в кладбищенский парк.

Собственно, что изучал этот почтенный профессор Прошкин понятия не имел, зато после его переезда в Н. в связи с выходом на пенсию, получил шифрованную депешу, предписывавшую установить за домом круглосуточное наблюдение, мотивированное тем, что старенький фон Штерн был обладателем коллекции «художественных произведений, представляющих значительную, а возможно и национальную ценность». В Москве старика несколько раз пытались обокрасть. Вот ведомству Прошкина и вменили присматривать за ним – Н. конечно город спокойный – но мало ли что, всякое и тут случится может. Но никаких поползновений в отношении фон Штерна криминальные элементы не предпринимали, и наблюдение вскоре сняли на основании рапорта, поданного Прошкиным самолично.

Из такого умозаключения следовало несколько коварных вопросов. Первый и очевидный - отчего у Деева и его батюшки разные фамилии. И второй – косвенный. Прошкин неоднократно видел фон Штерна, хотя и не был лично с ним знаком – старик крепкий, деятельный и социально активный – именно он ратовал за открытие в Н. музея атеизма, пропагандировал занятие какой-то диковинной оздоровительной китайской гимнастикой, и по утрам обливался ледяной водой в любую погоду! Словом – человек здоровый. Физически и психически. За таким присматривать – нет нужды. С чего тогда Баеву, блестящему студенту, ловкому интригану с огромными связями - после смерти отца взбрело в голову вдруг попросится в Н., чтобы за якобы больным дедулькой присматривать? И вообще – почему приехав с благородной целью скрасить последние годы старика Баев не поселился у фон Штерна и даже до сих пор не сподобился навестить его?

Прошкин пожал плечами:

- Зачем вам Александр Дмитриевич кладбище? Вы прекрасно можете подъехать к дому на автомобиле или пешком подойти с центрального входа. От управления – максимум полчаса идти – прогулочным шагом…

Баев как-то нехорошо ухмыльнулся:

- Мой дедушка – вздорный старикан, он не может мне простить…Это долгая история и вам она не интересна будет. Достаточно сказать, что фон Штерн – синолог. Покойный папа тоже. Во всяком случае он учился именно той специальности, хотя и не успел получить диплома. А я – арабист.

Прошкин не видел в ситуации ничего такого уж трагического – тем более он понятия не имел кто такой «синолог». Заметив его замешательство Баев начал растолковывать свои династические проблемы:

- Фон Штерн – синолог. Специалист по Китаю и Магнолии – со значительным научным авторитетом. Он настоял, чтобы папа пошел по его стезе, мой отец – Дмитрий Алексеевич был фантастически талантливый человек, и тоже в студенческие годы подавал большие надежды как ученый - синолог. Но предпочел военную карьеру. Дед был вне себя. Они поссорились. Когда мы переехали в Москву в тридцать пятом, папа попытался с ним восстановить отношения – он очень переживал, что все так скверно вышло. И ему даже это отчасти удалось. Фон Штерн надеялся, что папа уйдет в отставку и продолжит заниматься наукой. Но папа считал, что наукой следует заниматься мне. Хотя я поступил в университет, на факультет востоковедения, но Китай мне был не интересен, у меня персидские корни и я предпочел арабистику. Старик снова выше из себя и они с отцом снова поссорились. Теперь старый маразматик меня просто ненавидит!

- Да, по-моему, крепкий старик, ему до маразма еще далеко… - заметил Прошкин. Баев побледнел, выпрямился и сложил руки накрест на груди, и сразу стал похож на театрального Гамлета:

- Знаете, товарищ Прошкин, этого замечательного старика дважды убить пытались. Да. Как раз в тридцать шестом при попытке ограбления, убили его охранника – монгола, который жил у дедушки много лет. И его самого убили бы, если бы папа не позаботился об его охране и переезде в Н.! И ни капли благодарности, простого письма не написал отцу за все это время – ни разу! Не звонил, не навешал! Даже на похоронах не появился, а когда я к нему заходил, и просто умолял его на похороны прийти и отца простить – просто наорал на меня и выставил за дверь. А ведь папа даже уже перед самой смертью о нем вспоминал, беспокоился…

Баев изящным жестом извлек позолоченный старинной работы портсигар, вынул тонкую сигаретку и тоже закурил:

- Старый болван не хочет понимать, что его могут убить в любую минуту! Я так переживаю. Я ведь папе клялся, что этого не произойдет, что я буду за ним присматривать…

Ну вот, чем дальше в лес, тем больше дров. Прошкин был в полном недоумении. В депеше об охране ни слова не было о том, что фон Штерна пытались не только обокрасть, но и убить.

- Кто его убьет? Враги народа или может немецкие диверсанты? – не без ехидства полюбопытствовал Прошкин, убежденный в незыблемом спокойствии криминальной обстановки в городе Н..

Баев посмотрел на Прошкина как на безнадежного кретина:

- У дедули есть коллекция. Он собрал ее во время своих путешествий по Китаю, Монголии, Непалу. Это уникальные раритеты. Их очень сложно оценить. Он никогда полностью не демонстрировал своего собрания. Только публиковал отдельные описания. Многие даже считают, что описанные объекты – не более чем плод живого воображения ученого. Но это не так. Все описанные предметы действительно существуют. На самом деле ценность представляют так же уникальные рукописи, книги, его полевые записки и зарисовки профессора, карты экспедиций. Да еще и этот идиотизм. Дедушка, знаете ли, всю жизнь коллекционирует карты кладов и сокровищ – разных времен и народов…

Прошкин даже присвистнул. Конечно – карта клада – это тебе не какая-то рукопись или невразумительный раритет – который в состоянии оценить 2-3 высоколобых очкарика, а потому быстро продать такую вещь какому-нибудь обычному уголовнику уже совсем не просто. Карта клада – вещь привлекательная для любого любителя легкой наживы и просто романтически настроенного гражданина. Действительно фон Штерну стоило опасаться за свое имущество, да пожалуй, и за здоровье тоже.

6.

Прошкин как всегда ругал себя.

Ругал за то, что позволил Баеву втянуть себя в эту авантюру. Хорошенькое дело! Два майора НКВД, как мальчишки, прячутся на кладбище и смотрят в полевой бинокль. Точнее в бинокль на особняк фон Штерна смотрел Баев, а Прошкин опасливо озирался вокруг, вздрагивая при мысли, что кто-нибудь заметит их наблюдательный пункт в старом склепе. Впрочем, склеп был заброшенным, как и вся эта часть кладбища, а его плотно увитые плющем стены дарили столь ценную в предгрозовой духоте майского дня прохладу.

Баев нервно закусив губы вертел колесико резкости, наконец, побледнев, сдернул бинокль с шеи и протянул Прошкину :

- Посмотрите вы, Прошкин, с кем там дед разводит чайные церемонии – может быть у меня галлюцинации или двоится в глазах от жары?

Прошкин взглянул в тяжелый Цейсовский бинокль:

- Действительно. Чай пьют – в такую жару! С сушками. Ваш дедушка и, - Прошкин осекся и тоже поправил резкость. Нет, ошибки не было. – Ваш дедушка и наш Борменталь. Генирх Францевич. Как его туда занесло?

- Да вот именно как? Как? По какому праву? Его никто не уполномочивал. НИКТО! Ведь он даже не член… - миндалевидные Сашины глаза стали совершенно огромными и наполнились слезами, которые тут же ручьем полились по бескровным от нервного напряжения щекам, Баев предусмотрительно извлек из кармана крахмальный носовой платочек…. Прошкин впервые удостоился наблюдать знаменитые Баевские слезы, тем временем Саша продолжал причитать и плакать:

- Он пьет чай с батюшкой моего папеньки! МОЕГО! А меня только за все винят, хотя меня там просто не было, а если бы я там был – все было бы совсем иначе…Он сказал, что я плохо знаю персидский, но я его знаю прекрасно! И как все закончилось… Совершенно посторонний человек - там, а меня туда даже не пускают… - похоже, Баев уже и сам толком не соображал что говорит, у него была самая настоящая истерика.

Силен реветь товарищ Баев, в ужасе думал Прошкин. Сашины причитания звонко отдавались от сводчатых стен склепа, и вполне могли привлечь к любителям семейных тайн нездоровое общественное внимание…

У Прошкина не было детей, а его любимые женщины прыгали с парашютом, ходили в походы на Северный Полюс, лихо штурмовали горне вершины и никогда не плакали, поэтому в распоряжении Прошкина имелся очень ограниченный круг методов борьбы с истерикой. Методов сугубо профессиональных. Самый действенный из этих методов требовал быстро и сильно двинуть гражданина кулаком, а лучше коленом, в солнечное сплетение и немедленно опустить его голову в емкость с водой и подержать там с полминуты. В таком случае у нахлебавшегося воды гражданина охота плакать отпадал на долго… Каждую часть этого метода можно было, конечно с меньшей эффективностью, применить и по отдельности. Но емкости с водой у Прошкина под рукой не было, а двинуть, усевшегося на землю для удобства рева Сашу в дыхалку он мог только ногой. Тоже конечно помогает. Но вот так вот бить коллегу, находящегося в том же звании, уважавший свое ведомство Прошкин, счел неэтичным. Поэтому он просто рывком поднял Баева за плечи, сильно тряхнул, и начал резко и решительно хлестать по щекам.

Он боли и неожиданности Саша мгновенно успокоился и уставился на Прошкина с нескрываемым недоумением, несколько раз глубоко вздохнул, поднял с земли оброненный и совершенно мокрый платок, пригладил волосы, снял несколько сухих травинок с рукава и тихо сказал:

- Вы, Прошкин, с ума сошли. Со мной так нельзя…- расстегнул кобуру и вынул пистолет…

Прошкин оцепенел от ужаса. Вот и все. Сейчас это ненормальный Баев его просто пристрелит. Да вот так возьмет и пристрелит, сперва его – Прошкина, потом из Прошкинского пистолета – фон Штерна и Борменталя… А потом скажет что по счастливой случайности застал на кладбище обезумевшего Прошкина, стреляющего в мирное население….

Но, похоже, Баев пока не вынашивал таких кровожадных планов. Он просто стал поочередно прикладывать холодную рукоятку пистолета к выступившим на его щеках от затрещин Прошкина красным пятнам, и продолжал:

- У меня ведь очень чувствительная кожа! Ну и как я теперь выгляжу! Весь красный как свекла… И зеркало у вас спрашивать – конечно, как у больного – здоровья…

У Прошкина отлегло от сердца, он даже улыбнулся и потер руки:

- Не переживайте, Александр Дмитриевич, гематом не будет! Гарантирую. Бью сильно – но аккуратно.

Баев все еще подпирал щеку пистолетом, но соображал уже совершенно здраво и четко:

- Я тут упомянул, что гражданин Борменталь не член, не член партии, я хотел сказать. Мы, Николай Павлович, как сотрудники НКВД, да и просто как сознательные советские люди, должны выяснить – кто же способствовал тому, что в секретную группу, которой доверена такая ценная, конфиденциальная информация, был включен беспартийный гражданин. Ведь это непорядок. Больше того – чей-то должностной проступок. Надо срочно принимать меры.

- Да он в группе по случайности… - Прошкин хихикнул и рассказал Баеву историю с несчастливой фамилией и антисоветской пьесой – в качестве компенсации за пощечины. Но Сашу история вовсе не развеселила. Наоборот, он выглядел как-то непривычно серьезно и озабочено.

- Я, Прошкин в случайности не верю. Тем более в такие двусмысленные курьезы. Помните, как говорит товарищ Сталин? У каждого перегиба есть имя, отчество и фамилия. А вдруг он дедушку отравит? Как знать что у такого гражданина на уме? Человек был арестован как пособник антисоветчика – и его вдруг в группу подобную нашей включают…Случайно?

- Ну, может он специалист какой-то редкий…- предположил Прошкин.

- Нет незаменимых, есть не замененные, - Баев вернул пистолет на место – в кобуру - и решительно одернул гимнастерку, - Предложили бы – как нам туда попасть, только пока без скандала…Времени мало…

Да что всем времени так в этой группе не хватает! В который раз за день удивился Прошкин, можно подумать немцы около границы окопались! Но предложение внес:

- Вы же Александр Дмитриевич, как говорят, талантливый актер, вот и упали б в обморок – вроде как от солнца. А я – попрошу фон Штерна нас приютить до приезда скорой помощи….Он ведь интеллигентный человек старой закалки и не откажет.

- Дед может и маразматик, но уж никак не идиот!

- Так придумайте что-нибудь лучше, - примирительно сказал Прошкин.

- Зачем? Сама идея мне нравится…

Баев рассмеялся, совершенно неожиданно высоко подпрыгнул и на лету ударил Прошкина ногами куда-то под подбородок и в грудь. Прошкин отлетел на несколько метров, натолкнулся на дерево и съехал на землю, с неба над которой, прямо на него, посыпались со своих установленных астрономами мест крупные зеленые звезды…

7.

Вспышки звезд ослабли, туман попытался рассеяться, а небо плавно трансформировалось в лепной потолок незнакомой Прошкину комнаты. Он лежал на диване, а у его ложа препирались Баев и Борменталь – совершенно как старинные кавалеры за право первыми припасть к руке прекрасной дамы. Кавалеры… Кавалеры ордена…Ордена креста….. Крестоносцы…Рыцари Храма…Розенкрейцеры…Братства Креста и Розы... Ветер сдувал засохшие розовые лепестки с гранитного черного камня…

Прошкина всем телом, каждой клеткой ощутил, не просто увидел, как во сне или в бреду, а именно почувствовал, как прямо у его лица поплыли, качаясь бархатные, шитые золотом тяжелые и пыльные штандарты, зашуршали шелка знамен и подбои плащей, глухо поскрипывал металл доспехов и сияла жаждущая крови оружейная сталь, испуганно всхрапывали от обилия незнакомых запахов кони. В узких каменных улочках все звуки были непривычно искажены, а чужие, безжалостно сверкающие, белого известняка здания не давали покоя глазам и прохладной тени для тела…На фоне этой белизны безнадежно яркими казались и перья плюмажей, и шитые конские попоны, и даже покрытые белесой пылью чужой земли плащи всадников. Зрелище было грандиозным – по узким улочкам струились потоки, вереницы из тысяч и тысяч воинов. Чувство священного долга превращало их в единое праведное Господне Тело, изготовленное к последней, решающей битве за обретение собственного Гроба. Армия выходила из города, и вступала в пески – такие же безнадежно белые, и безвкусно знойные как смерть. А у стены незнакомого города одиноко и плавно вертелась подобно веретену вокруг своей оси – не то в трансе, не то в танце фигурка безразличного к воинству дервиша. Это живое веретено сматывало нить времени и существования, и оставался только мертвый и бессмысленный песок, которому уже некуда сыпаться…Как песку в песочных часах…

Ведение рассыпалось за долю секунды. Прошкин был уверен, что побывал сейчас в крошечном осколке, черепке своей подлинной прошлой, давно и напрасно позабытой жизни. На атеистических курсах рассказывали о такой религии – буддизм. Это когда верят, что человеческая душа появляется на земле много раз, в разное время и в разных обличиях. Вот она – единственная и жестокая правда. Человечество лишено последней надежды и успокоения – радости смертного забытья. Смерть – всего только самое большое разочарование, как любая сбывшаяся надежда. Потому что несет в себе еще одну жизнь. Она подстегивает тупой бесконечный круг рождения. Как заставить этот круг остановиться, рассыпаться на мелкие колючие осколки? Прошкин хотел спросить об этом у многочисленных присутствующих востоковедов, но из гортани только с хрипом вырвался воздух, и он разочарованно застонал.

Взгляд Прошкина остановился на песочных часах – они стояли на старинном комоде в дальнем углу просторного зала. Точно такие же, как у Баева. А сам Баев умело, как настоящая сиделка, подкладывал под голову Прошкина еще одну подушку, комментируя этот процесс:

- Я опасаюсь, что у него инсульт. А при инсульте – главное покой, и высокая постель! У Николая Павловича такая конституция, которая очень типична для гипертоников…

Баев из-за спины Борменталя незаметно и озорно показал Прошкину кончик языка. Нечего сказать – умен Саша Баев. Вот ведь как Прошкину в этой жизни везет на встречи с умными людьми!

- Ну что вы право, Александр Дмитриевич! – совершенно бесцеремонно перебил Баева Борменталь, - аккуратным и умелым медицинским движением пальцев сжал запястье Прошкина, считая пульс, - такая клиническая картина совершенно не типична для инсульта. И вообще, что вы можете знать об инсульте! Ведь вы – офицер!

- У папы был инсульт в тридцать третьем, и ему приписали полный покой – так что мои знания, Иван Арнольдович, – сугубо практические, - парировал Баев.

- Ваши знания – дешевый дилетантизм! – продолжал негодовать Борменталь, даже не сделав попытки исправить Баева, назвавшего его именем персонажа-врача из пресловутой антисоветской пьесы, - Это самый обыкновенный тепловой удар. Возможно, что при падении он ударился головой, что привело к легкому сотрясению мозга. Принесите мокрое полотенце, а лучше льда. Через полчаса с ним будет все в порядке. Александр Августович – у вас есть в доме лед?

- Пойдемте тезка - поищем… - фон Штейн жестом пригласил Баева следовать за ним. Был он стариком высоким, сухощавым, сохранившим прекрасную осанку и гордую посадку головы, отчего казался величественными и надменным. Прошкин подумал, что свое «цивилизованное» имя Баев получил в честь дедушки. Интересно, как Сашу звали до этого? Прежде чем он стал Александром Баевым? Ведь наверняка у ребенка, которого подобрал Деев, уже было какое-то, скорее всего исламское имя? Додумать эту занятную мысль Прошкин не успел – Александр – младший вернулся с серебренным ведерком для шампанского, наполненным льдом, обернул кусочек в льняную столовую салфетку и уверенно начал прикладывать к вискам Прошкина.

Борменталь одобрительно хмыкнул:

- Вы, Александр Дмитриевич, прямо-таки настоящая милосердная сестра! О такой любой доктор только мечтать может.

Баев посмотрел на Борменталя сверху вниз стальным, острым как скальпель взглядом:

- Откуда вам знать, о чем мечтает доктор медицины? Ведь вы специалист по культам и ритуалам! Или я ошибаюсь?

- Гм… Коль вы не чужды медицины, Александр Дмитриевич - может, поведаете нам, чем так долго хворал ваш многострадальный батюшка и какой диагноз записан у него в свидетельстве о смерти?

- Ваш цинизм совершенно не уместен. Мне слишком тяжело об этом говорить, - Баев извлек из рукава белый платочек, но впадать в истерику на этот раз не стал – а ограничился только несколькими элегантными всхлипами.

- Людям куда проще было жить в прежние времена, - не к месту, с точки зрения Прошкина, начал философствовать Борменталь, - ведь в прежние времена существовали дуэли – благородный способ выяснения межличностных конфликтов…

Баев отреагировал на это замечание вовсе неожиданно – то есть просто выхватил пистолет и лихо пальнул, казалось не прицеливаясь, однако, к смешанному с уважением ужасу Прошкина, песочные часы разлетелись, засыпав песком и осколками комод и персидский ковер на полу.

-Я бы вам, почтенные, очень и очень не советовал пытаться возродить дуэльные традиции, - зловеще улыбнулся «Ворошиловский стрелок» Баев и незнакомым, но красивым движением обернув пистолет вокруг указательного пальца, вложил его в кобуру, резко поднялся и вышел. Прошкин застонал и прикрыл глаза в надежде, что происходящее ему только снится. Но попытка забыться оказалась совершенно неудачной. Сквозь головную боль до него долетали звуки, да и видно сквозь ресницы ему было вполне отчетливо:

- Каков ублюдок! – сквозь зубы процедил Борменталь.

- Его купили на ярмарке как коня, и как коня же и воспитывали…Вот и вся наша евгеника, Иван Арнольдович! Как можно вообще говорить о врожденном аристократизме? Прав был Дидро – воспитание суть решающий фактор человеческого развития…

Тут фон Штерн задумался, снял круглые очки в стальной проволочной оправе, положил на стол и, стал всматриваться куда-то в неведомую даль мудрым, но не видящим взглядом, а потом тихо сказал:

- Хотел бы я, что бы он действительно был ублюдком. Нет, Иван Арнольдович. К моему большому сожалению, нет…Он абсолютно законнорожденный. Безусловно – далеко не единственный наследник. Точнее – двадцать первый. Но от этого не менее легитимный. Тем более, никто ведь точно не знает, сколько их сейчас осталось всего. И он сможет подтвердить свои права. И теперь ничего с этим не поделаешь. Да, и стоит ли…

Борменталь нетерпеливо перебил:

- Вы лично видели документы?

Фон Штерн молча кивнул.

- Вы, осознаете, что это значит для Ордена? – Борменталь почти кричал, - Ах, Александр Августович! Ну отчего Вы этому попустительствовали? Отчего вы не заняли более взвешенной позиции в отношениях с Дмитрием еще тогда…

- В ней уже не было смысла. Нужно иметь мужество признать – Ордена нет. Есть груда черепков. Осколки. Стеклянная крошка – как от этих разбитых часов. Ничего больше. Тело не воскресить – даже при помощи источника. Источника бессмертной силы или как там его называют. Просто я понял это одним из первых.

- Вы? Это говорите вы? Человек, который столько раз делал то, что другие считали не возможным и даже пагубным? У вас безупречная интуиция. Вы – наша легенда! Наша надежда. Может быть единственная!

- Я давно отошел от дел. Я больше не член. Я просто живу. Доживаю….

- Не бывает бывших членов Ордена! – пафосно отчеканил Борменталь и тоже порывисто вышел.

8.

Корнев, выслушав сбивчивый рассказ Прошкина о недавних событиях, вздыхал и нервозно размешивал в граненом стакане с мельхиоровым подстаканником третью ложку сахара:

- Ох, Николай! Нет, чтобы считать, что это просто сон! Или хотя бы взять да и скрыть от начальства… - Конрев отхлебнул переслащенный чай, поморщился и выплеснул содержимое стакана в украшавшую кабинет кадку с фикусом, и принялся изготавливать новую порцию, - все твоя сознательность! Теперь и у меня голова от мыслей тяжелых просто раскалывается, не знаю, что и делать…

- Я бы разве стал Владимир Митрофанович вас беспокоить по пустякам? Я просто единственно теперь переживаю, что этот ненормальный Баев кому-нибудь голову снесет…

- Тебе, к примеру, за твое любопытство не умеренное! – надо признаться, Прошкин действительно опасался такого развития событий после того, как стал невольным очевидцем неприятной сцены в доме фон Штерна. Корнев выплеснул второй неудачный стакан чая, вытащил из сейфа бутылку водки и глотнул прямо из горлышка.

- Значит так, Николай, бери бумагу – пиши официальный рапорт – мол, прошу включить в состав группы специалиста по культам и ритуалам – для организации более эффективной работы. Чтобы включили именно Субботского я позабочусь…

- А вдруг Субботский не захочет? И куда денется Борменталь? – засомневался в могуществе начальника Прошкин.

- Да что значит не захочет? Кто его будет спрашивать, когда война на пороге! – возмутился Корнев, - а насчет Борменталя не переживай – я уверен, что товарищ Баев с ним и без нашей помощи замечательно разберется…

И продолжал:

- Вот тебе Прошкин бутылка кагора, вот фотографии могилы этой, что б ей пусто было! Ну, которые Ульхт на кладбище сделал. Твои соколы, при задержании фотоаппарат изъяли, самого Альдовича отколотили – ну не бывает у нас по другому ! Что ты не делай! Но когда разобрались что к чему - фотоаппарат вернуть - вернули, зато пленку вынуть и напечатать позаботились. Вот – что есть, то есть. Хорошие у нас сотрудники! Ответственные… Так вот – бери это все хозяйство и езжай в Прокопьевку, к этому как его – из Сенода… Гражданину Чагину. И выясни с ним – он дед болтливый и таинственных историй из прежней жизни знает великое множество, о чем там он с Баевым откровенничал, да что слыхал, еще в давешнее, царское время про состояние бухарского Эмира, да про его наследников. Фотографию Ульхта прихвати, что тебе Баев отдал, и эти тоже – с могилкой. Покажи старику, спроси – что за нехристи придумали циркуль на могиле рисовать! И не забудь, Прошкин – скажи ему непременно – мол, Александр Августович фон Штерн, кланяться велел, очень просил, что б вы мне помогли! Уяснил?

Прошкин облизнул пересохшие губы. Как он сам, дурак, не додумался, что к отцу Феофану (в миру, и в уголовном деле фигурировавшему как гражданин Чагин) Баев ездил совсем не о нем, Прошкине, беседовать, а про своего дедушку справки наводить! А про его – Прошкина - собственные художества, видимо, просто к слову пришлось. Вообще Прошкину было стыдно за собственное скудоумие. Ведь не Корнев, а он сам работал в специальной следственной группе НКВД в Туркестане и занимался розыском и изъятием в государственный бюджет ювелирных изделий, золота и иных ценностей, принадлежавших местной знати - баям и мусульманским священникам. И там он множество раз и от задержанных, и от местных жителей, и даже от самих бойцов Восточного фронта, слышал легенду о десяти тонах золотых слитков и украшений последнего царствовавшего Эмира Бухары – Сеид Алим-хана, которые тот успел спрятать в канун решающего наступления красной конницы. В таком удручающем контексте возможность побеседовать с отцом Феофаном казалась Прошкину вполне достойным средством реабилитироваться за допущенные промахи хотя бы в собственных глазах.

Философская беседа.

Отец Феофан сидел на стуле в комнате правления колхоза, в новеньких очках и с интересом читал газету «Комсомольская правда». На шее Феофана красовалась тонкая золотая цепочка и не слишком массивный, зато явно старинной работы крест. О происхождении этого аксессуара даже спрашивать смысла не было – понятно, Баев презентовал – тоже, наверное, из сыновней почтительности! Прошкин с трудом подавил в себе желание оттузить не в меру общительного священнослужителя, или хотя бы пару раз дернуть за седенькую бороденку! Он приехал сюда с познавательной миссией и эмоции проявлять не время.

- Доброго времечка! – обрадовался Феофан, заметив Прошкина, а услышав что ему велел кланяться Александр Августови фон Штерн недоуменно отложил газету.

- Прав был мальчик. Должно быть, совсем под старость спятил его почтенный родственник! Еще и вина мне прислал? Нет уж – увольте. Сокращать отмеренные мне Господом дни я просто не вправе. А ну как оно отравлено? Чего можно еще ждать от помешанного?

Прошкин вынужден был лебезить, хвалить остроту ума и редкостную память, которую сохранил в свои почтенные годы Феофан – что дано далеко не каждому. Да хоть бы и тому же фон Штерну. И даже признаться, что вино, мол, от них – от Управления за бесценную помощь отца Феофана в их затруднениях. И слезно просил мудрого и образованного Феофана помочь ему – как частному лицу, совершенно в интересах такого учтивого и разумного юноши как Баев, тем более что последний постоянно подвергается не справедливым гонениям, разобраться в некоторых хитросплетениях династических отношений в странной семье, патриархом которой был фон Штерн. Тем более батюшка юноши, и соответственно сыночек фон Штерна, скончался не так давно, и похоронен под таким вот своеобразным надгробием….

Феофан снова водрузил на нос очки, тщательно разглядел фотографии надгробья, затем отхлебнул вина. Предварительно тщательно обнюхал пробку, плеснул немного и покачал казенного вида граненый стакан, словно бокал богемского стекла на дегустации. И, наконец, сочтя вино вполне достойным, начал просвещать Прошкина.

- Династия, любезный Николай Павлович, подразумевает существование между людьми кровнородственных уз. Святость коих признает даже ваша власть. Отказавшись от дворянских привилегий – вы ведь, тем не менее, признаете значимость пролетарского происхождения. По сути, это лишь смена основания классификации, а не отказ от самого принципа. В упомянутом же вами конгломерате личности кровным родством никак не связаны и семьей по Божьему промыслу не являются….Фон Штерн – ученый одиозный. В своей гордыне меры не знающий! Кто еще кроме нашей Церкви мог дать достойную оценку его находкам? Ведь я сам лично благословлял его экспедицию, еще тогда, в 1884, и следующую – которая направлялась уже не в Китай, а в Монголию. Он клялся действовать от лица Православной Церкви и Государя. Ведь экспедиции снаряжались на средства казны и Синода…И что же в результате? Его отказ передать находки – имевшие, уж поверьте мне на слово, совершенно узко конфессиональный, а не научный интерес, Синоду, многочисленные попытки обнародовать информацию, того не заслуживающую и могущую смутить неустойчивые в вере умы…А все от гордыни. Все беды от гордыни Николай Павлович. Безусловно, государственное финансирование экспедиционной работы прекратили тотчас. Но фон Штерн человек упрямый – упрямство та же гордыня! - стал искать альтернативные источники средств – да он и тогда видимо уже не в себе был. Ведь не мальчик! Солидный, именитый ученый – стал собирать легенды и карты различных кладов и сокровищ, несколько раз даже втянув недальновидных авантюристов в свои прожекты, и многократно отправлялся на поиски сиих кладов! Увы – не располагаю знанием о том, преуспел ли он в этой своей затее. Но – вернусь к кровным связям. В своей мудрости Господь не дал ему с супругой наследников. Но фон Штерн непременно хотел, чтобы его научные начинания были продолжены, причем просто ученикам предать свое, как он считал, бесценное знание, он не желал. И вот после смерти своей супруги, если мне не изменяет память, скончалась она от чахотки, Александр Августович усыновил весьма даровитого сироту - Диму Деева. Но и тут промысел Божий встал на пути его греховной гордыни. Отрок грезил только о военной карьере, хотя и был слаб здоровьем, но мечту свою все же воплотил! Так что Дмитрий в той же малой мере собственно сын фон Штена, как Баев… внук, - Феофан сухо и иронично рассмеялся.

Прошкин чуть рот не открыл от недоумения, пока слушал этот назидательный спич, а когда все-таки открыл рот, то только для того, что бы подытожить:

- Выходи - фон Штерн усыновил Деева, а потом Деев – усыновил Баева? Действительно довольно странная семейка получается…

- Да не слишком странная, если принять во внимание традиции вольных… традиции некоторой части так называемой «свободомыслящей интеллигенции» предреволюционной поры, - Феофан сглотнул часть предложения, искусственно закашлялся, снова хлебнул вина и продолжал, - ведь в бытовом отношении – отрок 10 лет не требует тех хлопот что младенец, - будь то усыновленный или собственный, и амбиции родительские удовлетворить способен куда скорее. Я не оспариваю такого выбора – как человек принявший добровольно монашество и сопутствующий ему целибат, я не в праве давать советы в отношении как теперь принято говорить «семейного строительства» - Дмитрий Алексеевич был весьма многогранно талантлив, и в высокой образованности и учтивости Александра Дмитриевича, я имел возможность лично убедиться…

- А чем так сильно болел Дмитрий Деев? Вы, отец Феофан, упомянули, что он был слаб здоровьем, вот и скончался он в довольно молодом возрасте – после длительной болезни…

- Хворал – слабые имел легкие, маялся от плевритов, с батюшкой в одной из экспедиций на Восток подхватил болезнь Боткина, - говорили вовсе не жилец, даже соборовать его пришлось, но после еще одной экспедиции, куда-то к Памиру, видимо от тамошнего целебного горного климата несколько окреп…. Я – смею напомнить! - Николай Павлович – не доктор! Откуда мне знать наверняка? – раздраженно сказал Феофан, подлил себе вина и снова воззрился сквозь очки на фотографии:

- Сколь много удивляет меня нынешняя власть! Это что же теперь веяния такие, или современно говоря – уклон, чтобы считать «вольных каменщиков» - пролетариями? Или может, их трактуют как прародителей борьбы за дело освобождения пролетариата – собственно «лишенных воли каменщиков»? Забавно – не объявили ли еще Христиана Розенкрейцера первым марксистом? И как называется такой с позволения сказать орден? Орден революционного мастерка и красной подвязки? Смех вызывало бы, не будь так безнравственно! Повсеместно – люцеферовы пятиконечные звезды и головы без тулова – как во времена кровавого венгерского князя Влада, когда было принято выставлять для всенародного обозрения на шестах головы казенных. Сатанисты с древних времен поклоняются подобной голове! Святыни попраны, пучина шабаша поглощает и третий Рим. А четвертому не бывать – ибо обновленцы – не православные!

Насчет говорящей головы, которой поклоняются всякие ведьмы и сатанисты на шабашах, Прошкин и сам читал – хотя бы и в том же «Молоте ведьм», но вот сопоставить ее с профилями корифеев марксизма-ленинизма на многочисленных порождениях наглядной агитации ему в голову никогда не приходило. От такого неожиданного открытия Прошкин даже не стал вступать с Феофаном в политическую дискуссию, и раскрасневшийся от вина и собственного пафоса Феофан продолжал:

- Истинная Православная церковь излучает свет веры столь сильный, что в ее рядах не было места изощренной и многочисленной ереси порожденной порочными догматами католицизма. Увы – богословское многоумие и схоластика, подменяющие истинную веру, что, пребывает в сердце, а не в разуме, породили во множестве вероотступников. Они со времен раннего средневековья сбивались в группы, дабы с удобством вести богопротивную агитацию – такие группы часто создавались и под аристократическим патронатом охочих до власти, денег, физического бессмертия, обещанных магами, аристократов, и под эгидой городских цехов, в которых лишенные знатности по рождению ремесленники пытались пресуществиться неги избранности, и что самое печальное – даже под сенью монашеских орденов! Вот она – разрушительная стезя гордыни! Отголоски богопротивной славы тамплиеров сбивали со стези праведной веры колеблющихся много сотен лет! Как наивное дитя шли они к мерцающему белому огню последнего, исчерпывающего знания, сперва как катары, потом под личиной рыцарей Храма, вновь возрождались уже как Розенкрейцеры и как пресловутые вольные каменщики – масоны. Своим мастерком строили они лестницу к господству над миром. А землемерным циркулем отмеряли шаги к тайной славе! Велико искушение безмерной, всеобъемлющей власти – но не свет знания находили они в конце своего богоборческого пути – но испепеляющий огонь адского пламени!

- Масонская зараза проникла на искони православные земли во времена Петра, под маской просвещения, грех всегда рядится в одежды цивилизованности и знания, и просуществовала добрые три сотни лет, даже расцвела в последние предшествующие смуте и перевороту времена…

Отец Феофан был незаурядным проповедником и наделенного чересчур живым воображением Прошкин даже в бросило в жар, когда он представил как темные фигуры прикрыв лица капюшонами тяжелых плащей бредут по мрачным каменным коридорам, к теплящемуся в дали свету и несут с собой жутковатые атрибуты черной мессы – жертвенных петухов и ягнят, полуистлевшие трупы кошек, толстые черные свечи из жира не крещенных младенцев, старинные кубки и ковчежцы, толстые, оправленные в человеческую кожу книги с магическими текстами, а в сводчатом зале, над костром с зеленоватым пламенем в зловонных клубах фиолетового дыма покачивается на высоком шесте голова Люцифера. Один из участников жутковатого спектакля волочит огромный старинный глобус, чтобы показать своим порочным собратьям – где спрятаны несчетные сокровища, могущие приумножить их земное богатство, а значит и власть над миром, от неловкого движения капюшон сползает с его лица – и, ужас охватывает Прошкина – потому что это - молодой фон Штерн!

Уф… Прошкин энергично встряхнул головой, чтобы побыстрее избавиться от навязчивой картины, и тоже отхлебнул вина.

- А куда они потом делись? Масоны, я имею ввиду – после революции… - вопрос Прошкина прозвучал настолько по-детски искренне, что даже не выглядел глупым.

Феофан ехидно ухмыльнулся, и посмотрел на Прошкина как на клинического недоумка:

- Эмигрировали. В Париж. В Харбин. В Америку наконец!

- Что все? – засомневался перепуганный Прошкин.

Феофан тревожно развел руками:

- Как я могу знать? Сам я теперь далек от масонства. В былые времена мне случалось несколько раз посещать подобного рода собрания – безусловно, с ведома Патриархии, так сказать с благой целью изучения сего феномена. Масонство не однородное движение. В нем есть множество направлений, враждующие группировки, своя сложная иерархия и жестокая борьба за влияние внутри системы. Система эта весьма функциональна, способна к быстрой мимикрии и самовоспроизводству – поскольку привлекает множество власть имущих, в силу своей порочности, быстро шантажом и подкупом превращая их в агентов влияния, оттого на редкость жизнеспособна – в отличии от прочих эзотерических доктрин! У масонов нет ни национальности, ни семьи, ни патриотизма – только ценности братства значимы для них, оттого они умеют хранить свои мерзкие тайны. Однако из века в век подтачивают могущество братьев – каменщиков не внешние факторы – а свои собственные внутренние интриги. Но сегодня – этот социальный феномен уже не церковная юрисдикция…. Заговоры, всяческие тайные общества теперь вашего ведомства, Николай Павлович, парафия! Хотя - это все тщета. Тщета и миф… не берите в голову – просто, я - старик, по своему скудоумию тут разболтался…

9.

Прошкин в дороге попытался, как мог, систематизировать обрывки собранной информации, собственные соображения – и теперь, хотя все еще с тяжелым сердцем, при каждом шаге постукивающем – «масоны, кругом масоны…», шел на доклад к Корневу.

Но Корневу было не до мудрствований и исторических экскурсов. В кабинете резко пахло нашатырем, валерьяновыми каплями, еще какими-то лекарствами, у стола стоял перепуганный фельдшер Управления Серега Хомичев и дрожащими руками наливал в мензурку вонючую коричневую жидкость. На столе рядом с пузырьками лекарств лежало несколько скомканных белоснежных носовых платков и мокрое вафельное полотенце – а в любимом кожаном кресле Корнева полулежал заплаканный, бледный и совершенно измученный собственной истерикой Баев, прикладывая ко лбу еще одно полотенце. Сам Корнев нервно ерзал на казенном стуле. Прошкин хотел внести рационализаторское предложение – отвесить Баеву пару оплеух для восстановления внутреннего равновесия, но промолчал, заметив нешуточную озабоченность начальника.

- У нас тут Николай Павлович – очередное ЧП, - серьезно начал Корнев, - иди Сережа. Александру Дмитриевичу уже лучше.

- Так вот, - продолжал он, - извлекая из сейфа бутылку армянского коньяка, продемонстрировал ее Баеву, и после его слабого кивка, налил им, всем троим, в чайные стаканы с мельхиоровыми подстаканниками, - у Александра Дмитриевича с дедушкой прямо таки беда…

- Давайте без эвфемизмов, - Баев залпом, как лекарство, выпил коньяк, - мой дедушка, Александр Августович фон Штерн - сегодня утром обнаружен мертвым. На берегу реки – в нескольких километрах от города. Он утонул. Если верить этому тупому белобрысому коновалу, который делал вскрытие – уже больше недели назад…

- Но как же такое может быть? – Прошкин тоже залпом выпил коньяк, хотя предпочел бы водку, - мы ведь вчера только его видели – живого и здорового…

- Я именно это уже несколько часов пытаюсь растолковать вашему руководителю! Что вы теперь скажете – Владимир Митрофанович – возможно я – действительно человек эмоционально неуравновешенный – но товарищ Прошкин – обладатель крепкой психики, к галюцинанциям не склонен. Словом – безнадежно нормальный человек… Нам, что одновременно от жары привиделось? Может, вы предпримите, наконец, хоть какие-то меры и пригласите другого врача? Я уверен, что дедушку отравили! Этот моральный урод Борменталь…

- Так ведь действительно – Генрих Францевич, тоже там был, и тоже видел фон Штерна, как и мы! Может подтвердить, – радостно сказал Прошкин.

Корнев неприязненно поморщился:

- Борменталя будем подавать в розыск, его нет ни в квартире, ни в управлении, ни в городе. Нет ни его вещей, ни его документов. Никто не видел, как он выходил из управления. Ориентировку готовят уже для рассылки. Можно подумать этот специалист, по чем там он у нас был, - в воздухе растаял.

Прошкин тихо присвистнул…

Метод социалистической дедукции

Корнев взял листок бумаги, карандаш и начал ровным, рассудительным голосом:

- Давайте проанализируем ситуацию, как - будто бы мы сами в ней не участвуем – а совершенно объективно – как обычные сотрудники НКВД, которые лично не знакомы ни с Николаем Сидоровичем, ни с Сергеем Никифоровичем, ни даже с товарищем Баламутовым…. – значит, Баев уже успел нажаловаться на Корнева своим высоким покровителям – ничего себе знакомые у скромного специального курьера – товарищи Власик, да Круглов, отметил про себя Прошкин.

Баев сдержано всхлипнул и кивнул.

- Что вы вчера собственно видели с Прошкиным? Как высокий пожилой человек в очках пьет чай с другим человеком – которого мы знаем, как Борменталя. При этом лицо, обозначенное как Борменталь, называло собеседника – Александром Августовичем. Все. Прошкин фон Штерна до этого видел пару раз мельком. Борменталь – тоже мог его видеть впервые… А вы, Александр Дмитриевич, часто видели покойного фон Штерна?

Баев задумался, грустно и плавно, как восточные танцовщицы, покачал головой:

- Нет, всего раза три или четыре… Еще в Москве – папа отправлял меня к нему с поручениями…Уже после того, как дедушку пытались ограбить и убить. А здесь – перед похоронами отца, профессор меня даже в дом не пустил – просто наорал через дверь, что бы я убирался и все.

- То есть, уверенно утверждать, что вы бы легко узнали фон Штерна, мы не можем. Человек, которого вы видели вчера, беседующим с Борменталем мог не быть фон Штерном, а просто иметь с ним некоторое сходство, достаточное для мало знакомого человека, чтобы принять этого гражданина за фон Штерна. Подумайте – Александр Дмитриевич, может быть, вы сами видели, или отец вам рассказывал, о каких то приметах фон Штерна, которые позволят идентифицировать тело как Александра Августовича без ошибки?

Баев задумчиво кивнул, погрузившись куда-то внутрь себя…

- Нет – к сожалению, я не могу припомнить ничего подобного. Единственно – дед однажды жаловался папе, что стал страдать артритом – суставы на пальцах увеличились, и он даже кольца теперь снять не может, - Баев убрал со лба полотенце, и обречено вздохнул, пододвинул к себе листок и начал быстро рисовать заточенным карандашиком из стоявшего на столе стакана. Прошкин вынужден был признать, что рисует Саша тоже очень даже хорошо. Такой рисунок хоть в книжку помещай – кольцо было изображено в трех ракурсах – сверху, сбоку, и в оксанометрии. Баев прокомментировал, – вставка черный камень, оправа – белый металл... Точнее сказать не могу – я ведь видел это кольцо всего один раз. Но вчера я его у фон Штерна не заметил…

- Нет – кольца не было – я бы обратил внимание на такое массивное кольцо, - согласился Прошкин.

- На утопленнике тоже ни кольца, ни других ювелирных украшений не было, впрочем тяжелое кольцо могло все же смыть в реке… Хотя и маловероятно….

- Знаете, Владимир Митрофанович, вы меня на серьезные размышления натолкнули своим логическим построением. Папа довольно много общался с дедом, когда мы переехали в Москву – до самого покушения, и имевшего место во время второй попытки ограбления…А вот потом…

- Догадываюсь - фон Штерн просто перестал с ним контактировать. Не навещал, не писал, даже по телефону не звонил, - предположил Корнев, - то есть свел к минимуму все личные контакты с хорошо его знавшим Деевым. Но иногда общался с вами – вы ведь никакой информацией, позволяющей его идентифицировать, не располагали. Значит, мы можем предполагать, что фон Штерн погиб еще во время второй попытки ограбления, а его место занял некий внешне похожий человек, который при некоторых обстоятельствах мой сойти за фон Штерна?

- Да, сейчас, после всех этих происшествий не могу исключить такую возможность. Тем более что у деда были некоторые документы - узко семейного содержания. Должны были быть… Хотя, когда я с ним общался – мне часто казалось, что он вообще не подозревает об их существовании…Я считал что он просто старый маразматик и это результат ухудшившейся к старости памяти, или его патологически неприязненного отношения ко мне…

Прошкин уже хотел ляпнуть, как слышал разговор о том, что Баев законный ребенок, и документы об этом действительно где-то есть. Но воздержался – поди, теперь пойми, кто разговаривал? Дважды подмененный фон Штерн и какой-то бородатый мужик, который даже собственного имени – отчества не знает! Что в том разговоре было правдой, а что ложью кто разберется? Прежде чем делиться своими знаниями Прошкин решил уточнить:

- Но если фон Штерна подменили еще тогда, зачем же его было менять еще раз? Тем более устранять? Ведь он колоритный дедок – высокий, худой, язык китайский знает, крепкий вполне –похожего еще попробуй найти…

Баев развел руками и с надеждой воззрился на Корнева.

Корнев откашлялся и начал поучать своих молодых коллег:

- Тут знаете, Пинкертоном быть не требуется чтобы понять. У фон Штерна что имелось? Золото? Бриллианты? – которые любой урка сможет сдать в Торгсин, продать знакомой скупщице или просадить в картишки? Нет – какие-то раритеты, которые оценить может узкий круг ученых, а купить – так и еще более узкий. Купят такой раритет у случайного человека, даже если он знает, кому предложить? Да ни в жизни! А у самого владельца конечно купят, даже не задумываясь. Вот подставное лицо, выдавая себя за фон Штерна и должно было эти ценности спокойно и размеренно реализовать…

Баев расстегнул верхнюю пуговичку на гимнастерке, открыл окно и несколько раз глубоко вздохнул, потом снова обратился к Корневу, практически повторив вопрос Прошкина:

- Я не буду спорить с этой версией. Она выглядит вполне логично. Просто хочу понять – если это так, зачем было того, подставного персонажа топить и заменять еще раз?

Корнев, то ли от жары, то ли за неимением удовлетворительного ответа, вытер своим клетчатым платком вспотевший лоб:

- Надо осмотреть жилище вашего покойного родственника. И выяснить на месте. Возможно, мы сможем сделать окончательные выводы, опираясь на то, какие ценности были похищены, а может, найдем ваши драгоценные документы – или что там вы ищите…

Баев пожал плечами – то ли соглашаясь, то ли просто недоумевая, отвернулся от окна, и сообщил, растеряно улыбнувшись:

- Субботский приехал.

Прошкин радостно кинулся к окну – действительно из казенного автомобиля вытаскивал скромные пожитки Лешка Субботский и еще какой-то человек – высокий, худой и рано полысевший, с небольшими аккуратными усиками.

Корнев тоже заулыбался, готовясь продемонстрировать хозяйское радушие, дал секретарше указание приготовить чай «в широком смысле», и послал дежурного по зданию отыскать Ульхта – как никак «бледный» продолжал быть официальным руководителем группы.

10.

- Вот и мы! Со мной товарищи Корнев и Прошкин знакомы, потому возьму на себя смелость представить товарища Борменталя, - весело улыбающийся Субботский решительно ткнул большим пальцем в высокого и лысого гражданина с усиками.

- Генриха Францевича? – спросил Прошкин, не понимая, что же происходит.

- Ивана Арнольдовича? – вмешался Баев, собирая со стола свои почти просохшие белые платки.

- Специалиста по культам и ритуалам? – поморщился от предвкушения скандала Корнев.

Гражданин с усиками вздохнул, извлек из внутреннего кармана и протянул Корневу паспорт, еще какие-то документы:

- Георгий Владимирович. Профессор кафедры психиатрии Петербургского… точнее Ленинградского медицинского института. Специалист по культам и ритуалам у нас товарищ Субботский.

Корнев бегло просмотрел документы, и обратился к вновь прибывшим:

- Вы товарищи перекусите пока, отдохните – а мы завершим производственное совещание…И едва гости закрыли дверь рявкнул в трубку внутреннего телефон:

- Где Ульхт? Ищите – что б через три минуты передо мной стоял! Все.

Потом Корнев сунул Баеву документы Борменталя и с громким стуком поставил перед ним «вертушку» - телефон правительственной связи. Баев понял намек с поразившей Прошкина быстротой. Снял трубки и затараторил:

- Два десять. Узнавать уже пора…Да он самый – Александр Дмитриевич. Сергей Никифорович, здравствуйте, да Саша, - Прошкин догадался, что Баев беседует не с кем иным, как с товарищем Кругловым – начальником отдела кадров всего НКВД, совершенно как с каким-нибудь близким родственником или приятелем, - Нет, что вы – я уже нормально чувствую себя, да спокоен за выяснение обстоятельств, товарищ Корнев очень компетентный руководитель, да, да, спасибо. Работой доволен – но люди! Прескверные, вы правы – где теперь нормальных-то взять? Один Борменталь это чего стоит с мерзкой бороденкой…Как с усами? Что, прямо на столе лежит его личное дело? Да, уже тут. Быстро доехал – раз вчера только командировали. Наверно даже побриться не успел. Вы мне его имя-отчество не подскажите? Георгий Владимирович? Такое не запоминающееся. Нет, вашему авторитету вполне доверяю. Да, конечно – со спокойной душей идите в отпуск. Да присмотрю, чтобы без кумовства, неужели прямо у него на курсе учились? Да и товарищ Корнев кумовства не допустит, он такой строгий руководитель, – мало ли кто у кого учился. А далеко едите Сергей Никифорович? В Пятигорск, - да там очень хороший санаторий, если Глеб Романович Щегловский – их старший лечащий врач - еще работает смело к нему обращайтесь, очень грамотный доктор, да сейчас расскажу, - и Баев принялся живописать прелести пятигорских оздоровительных процедур, диктовать названия источников, пояснять сравнительные достоинства тамошних врачей, иллюстрируя рассказ примерами болезней и исцелений, как самого Деева так и других авторитетных военачальников и партийцев. Должно быть, товарищ Круглов к концу этого диалога уже совершенно забыл, о чем говорил с ним Саша минуту назад.

Изложить суть диалога Корневу Баев уже не успел – впрочем, и так было понятно – что нынешний усатый доктор – Борменталь как раз и есть подлинный. А откуда возник его предшественник, следует еще выяснить…В кабинет постучал, и робко засунул бритую голову дежурный по зданию - сержант Вяткин.

Вяткин, съежившись в ожидании начальственного гнева, пролепетал:

- Владимр Митрофанович, мы там товарища Ульхта нашли… так он прилег, там отдохнуть… ну мы вот не знаем – нам его будить или не надо…

Корнев резко встал из за стола, его лицо и шея мгновенно залились красной краской:

- Хорошо начальство у нас умное – психиатра нам прислало! Самое время. Не НКВД – военизированное подразделение! Та же армия считай! А дурдом какой-то! Богадельня, мать ее так! Один в слезах и соплях чуть не утоп, каплями отпаивали как девицу на выданье, у которой жених убег, другому ведьмы мерещатся повсюду – а третий среди рабочего дня отдохнуть, видите ли, прилег! Это где же наш бледный товарищ так переутомился? Он, может, вагоны разгружал всю ночь или каналы рыл? Или лес валил? Так мы его трудоустроим лес валить годков на десять за такие выдающиеся успехи в работе! Веди, - толкнул Корнев в плечо не на шутку испуганного дежурного, тот засеменил к расположенным в нижнем этаже камерам, за ним прошествовали Корнев в сопровождении Баева и Прошкина, горевших желанием присутствовать при сцене примерного наказания Ульхта.

Дежурный остановился перед дверью самой дальней камеры. Это камера традиционно считалась резервной, и ключ от нее был только у самого Корнева. Как правило, в ней находились, во избежание последующих слухов и недоразумений, особо сановные узники, судьба которых еще не была решена окончательно на высоком руководящим уровне.

- Ну? – нетерпеливо обратился к дежурному Корнев.

- Так загляните сами товарищ Корнев, - безнадежно указал на глазок дежурный.

- И зачем вы его там заперли? Кто вам такое распоряжение дал? - поинтересовался Корнев заглянув в глазок.

- Да как же мы могли бы запереть его… у нас же, Владимир Митрофанович, и ключа нету… мы думали, что это вы… - натолкнувшись на гневный взгляд начальника, дежурный попытался исправиться, - а может это он сам как-то там прилег и закрылся? Чтобы не мешали…..Ставший еще более красным от неудержимых эмоций, бормоча под нос витиеватые ругательства в адрес тупых сотрудников и совершенно невменяемого коллеги Ульхта, Корнев нашел на связке нужный ключ и, наконец, открыл камеру….

Покрытый бесцветными волосами затылок Ульхта хорошо просматривался на фоне серой заплесневевшей стены. Ульхт лежал на узкой тюремной койке, лицом к стене, покрытый, невесть откуда взявшимся в камере, добротным зеленым верблюжьим одеялом. Корнев в несколько шагов оказался рядом и резко сдернул одеяло. Прошкин громко сглотнул, чтобы не открыть рта от изумления. Ульхт был одет единственно в иностранные белые подштанники, его же положение на боку, лицом к стене, было надежно зафиксировано - он был крепко привязан в трех местах – за щиколотки, в районе локтей и за плечи к металлическим прутьям тюремной койки кожаными ремнями, а на его спине чем-то темно-красным, Прошкину не хотелось без медицинского участия делать скоропалительный вывод, что это кровь, был нарисован таинственный знак – вроде метлы из трех палочек, прикрепленной к длинной ручке и опущенной вниз. Тело Ульхта не подавало ни малейших признаков жизни.

- Зови врача, нет, лучше этого – Борменталя, там усатый такой тип сидит у меня в приемной, - как-то в раз побледнев, совершенно безнадежно, скомандовал Корнев дежурному.

Баев тихо подошел к койке и поискал пульс на шее:

- Он жив, пульс есть – только очень слабый, вообще состояние похоже на кому… Отец в коме три месяца пролежал…Я не вижу признаков телесных повреждений… Конечно надо его отвязать…

Подоспевший Борменталь помог Баеву споро отстегнуть ремни и уложить тело на одеяло. Борменталь подтвердил, что Ульхт жив. И, действительно, находится в коматозном состоянии. Но не причин ни последствий его нынешнего жалкого положения указать «без дополнительного медицинского обследования» не смог. На груди Ульхта был такой же знак, как и на спине. Безусловно, знак был нарисован кровью. Такие же знаки были изображены и на его ступнях и на ладонях…

- Это руна Тотен. Перевернутое изображение руны Альгиз. Называется руной смерти. Ее писали рядом с именами умерших, - внес свою лепту в анализ происшествия Субботский, который прибежал в подвал вместе с Борменталем, - предполагаю, ее можно использовать в магических целях для того, что бы вызвать смерть человека…

- Вот еще один энтузиаст магических действий, на мою голову – мало мне Прошкина было, - болезненно поморщился Корнев, - давайте товарищи ближе к реальности! Мы все - таки на государственной службе находимся! А не какие-нибудь пионеры в летнем лагере, чтобы у костра байки про оборотней рассказывать!

При упоминании «пионеров» Субботский оживился, и его глаза заполыхали огнем искреннего энтузиазма:

- У меня знаете, Владимир Митрофанович, есть концепция насчет этих пионерских сборищ… не самая, к сожалению, популярная. Мне недавно посчастливилось просматривал одну необычную книгу, называется – «Тимур и его команда», некий Гайдар написал… Так по моему - эта книга, на самом деле, просто инструкция какая-то для молодежи по созданию тайного общества или организации…

- Масонской ложи, - шепотом выдохнул все еще перепуганный Прошкин, который описанной Субботским книги в глаза не видел, и мрачный вывод сделал исключительно из слов приятеля и своих ярких впечатлений от разговора с отцом Феофаном.

- Как приятно, что наши советские компетентные органы не остаются в стороне и разделают мою точку зрения, я просто не рискнул сказать вслух – именно, отделения масонской ложи! – радостно зачастил Субботский.

Корнев только отмахнулся:

- А про Буратино книжка для кого инструкция? Для столяров – краснодеревщиков? А может, для каких алхимиков доморощенных как в сарае гомункулуса вывести? – хороший отец, Корнев был осведомлен о тенденциях детской литературы куда лучше холостяков Прошкина и Субботского, и совершенно не имевшие представления о сказке про Буратино, приятели не стали вступать в спор с начальством. Корнев продолжал, с нотками безнадежности в голосе:

- Умного учить – что мертвого лечить…Вернемся из метафизических дебрей к нашим реальным мертвецам. Вы, товарищ Борменталь, отправляйтесь с трупом, то есть телом, - Корнев осекся, – судя по всему, Ульх все еще был скорее жив, чем мертв, - то есть с пострадавшим, или правильнее сказать – заболевшим… в нашу больницу областную, я сейчас позвоню, предупрежу руководство больницы, чтобы вам всемерное содействие оказали. А мы с вами, товарищи, поедем, осмотрим дом этого фон Штерна. Урожайный у нас день сегодня на покойников…

- Да, Прошкин, - тихо на ухо, добавил Корнев. – зайди к дежурному телеграфисту, пусть в ориентировке Борменталя на не установленное лицо заменят, попытаются по описанию личность установить, и добавят особо опасен, при задержании может оказать вооруженное сопротивление…В доме фон Штерна царил идеальный порядок. К удивлению Прошкина на месте разбитых Баевым песочных часов стояли новые – точь-в-точь такие же! Значит, искать тут уже нечего – слишком поздно, грустно подумал Прошкин. Баев, сделав то же вывод, просто сел на диван и отрешенно наблюдал за происходящим.

Пока Субботский и Корнев с завидным профессионализмом и педантичностью вытряхивали на пол комнаты ящики комода, открывали шкафы, перелистывали книги и снимали со стен фотографии, Прошкин, отчасти чтобы скоротать время, не участвуя в заведомо бесполезном осмотре помещения, да и просто, чтобы не мозолить глаза раздраженному начальнику, поплелся в ванную, изобразив будто хочет помыть выпачканные в пыли руки….

В старинной туалетной комнате с мраморными полом и стенами, отделанной в стиле ампир, красовалась бронзовая ванна на львиных лапах, над не менее фундаментальным умывальником размещалось изысканное зеркало в сложной живописной раме. Прошкин включил воду, удобно присел на край ванны и скурил сигаретку, аккуратно стряхивая пепел в отверстие раковины. Первый раз за день он хоть что-то сделал с удовольствием!

Докурив, Прошкин решил побрызгать на лицо воды – для натуральности, походя заглянул в зеркало и вздрогнул – прямо за его спиной висел и чуть заметно покачивался повешенный, с черным мешком на голове. Прошкин молниеносно оглянулся – но нет – за его спиной, буквально в двух шагах, была только стена, покрытая местами надтреснутыми мраморными плитками серого цвета. Прошкин несколько раз глубоко вздохнул. Пытаясь унять сердцебиение, действительно плеснул водой на разгоряченное лицо и медленно, осторожно заглянул в зеркало еще раз. Тело висело и слегка покачивалось – где-то там метрах в трех, во внутренней зеркальной реальности. Прошкин поплевал через левое плечо – но зловещее неумолимое ведение и не думало исчезать. Вот он – результат чрезмерного общения со служителями культа!

Прошкин крепко зажмурился и выскочил из ванной, стараясь не оглядываться на зеркало. Но тут же остановился у стены коридора – позорище! Он – представитель руководящего состава НКВД, пытается убежать от зеркала! А ведь прекрасно знает, что мир материален, реальность объективна, а он – Прошкин вменяемый, совершенно нормальный гражданин, с крепкими нервами! Несколько успокоившись от этой мысли, он расположился у стены поудобнее, в углублении между громоздким шкафом и выступом стены, что бы взглянуть на зеркало издали - под другим углом…

Эксперименту воспрепятствовал не кто иной, как сам товарищ Корнев – решительно проследовавший в ванную прямо перед носом у вынужденного затаится Прошкина. Через пару минут начальник буквально выскочил наружу, роняя с мокрых рук капли воды, чертыхаясь и снова бормоча себе под нос крепкие ругательства. Значит, и ему привиделся висельник, - вынужден был констатировать Прошкин. С научным экспериментом Николаю Павловичу сегодня явно не везло – не успел он выбрать новый угол осмотра, как снова пришлось скрыться в нишу – у самой двери ванной как всегда бесшумно появился Баев.

Прошкин просто губу закусил, чтобы не хихикнуть, предвкушая как впечатлительный и истеричный Саша вылетит из ванной с воплями и причитаниями! Но, увы и ах – из ванной донесся только звон разбитого стекла, а через пару минут вышел Баев – изрядно побледневший, но совершенно спокойный, обматывая ладонь крахмальным носовым платком.

Что же это такое происходит на белом свете? Прошкин сгорал от любопытства и снова заглянул в ванную, едва Баев скрылся за дверями гостиной.

Зеркало было разбито, а за ним, оказывается, располагалась довольно объемистая и уже совершенно пустая ниша. На торчащих из рамы осколках все еще горели алые капельки крови – должно быть Саша оцарапался, когда разбивал зеркало. Значит, мистическое зеркальное послание наконец-то попало к адресату. Только что же было в нише так и осталось загадкой – ну, во всяком случае, для Прошкина – ведь выходил Баев – как и зашел – с совершенно пустыми руками!

Прошкин вздохнул, на всякий случай мысленно перекрестился, и для порядка заглянул в нишу. В нише было полно пыли и паутины, похоже на то, что ниша пустовала много лет – никаких следов на ее пыльном полу от предметов не наблюдалось…

Прошкин вздохнул еще раз – особого желания у него не было, но он все же снял с изящного медного крюка полотенце и стал елозить им по пыльным внутренностям нищи, со смутной, почти не осознанной надеждой, объяснить которую он сам рационально не смог бы. Действительно, через несколько секунд, внутри раздался кой-то не то всхлип, не то просто скрип и пол медленно поплыл куда-то вниз прямо из-под ног, Прошкин громко заорал от неожиданности и ухватился за край прочной старинной ванны, что бы не свалится в разверзшуюся прямо под ним бездну…


Часть 2


Наверх

 






Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика