Гегемония


Генрих Трипель



Доктор, профессор Берлинского университета

Книга о государствах-лидерах. 2-е издание
Ферлаг фон В. Кольхаммер, Штутгарт. 1943 г.


Введение

Своеобразное выражение баланса сил между государствами, которое мы называем гегемонией, должно быть предметом изучения общественных наук. Это явление должно обрести свое место в рамках социологии международных отношений и отнюдь не последнее. К сожалению, социология до сих пор уделяла мало внимания отношениям между государствами, особенно мирным.

Однако эта попытка ввести понятие гегемонии в систему наук сразу же приводит к очень важному для последующего анализа заключению. Гегемония это общественное отношение не только между государствами. Мы встречаем гегемонию повсюду, где общественные группы вступают в отношения с себе подобными. Часто речь идет о группах разного типа. Гегемония бывает во взаимоотношениях общественных, религиозных, экономических и прочих организаций, в отношениях между государством и церковью, государством и общиной, государством и экономическими предприятиями. На наш язык слово «гегемония» переводится как «руководство», и это сразу же показывает, что гегемония в отношениях между государствами лишь частный случай более общего явления, руководства. Мы чаще всего говорим о руководстве какой-либо группой, осуществляемой одним человеком. И можно провести обратную линию: единоличное руководство – лидерство группы – гегемония государства. Мы начнем с индивидуальных руководителей групп, потом продолжим лидерством групп в системах, состоящих из нескольких групп, и закончим государствами-гегемонами.

Правда, сначала надлежит развеять одно сомнение методического характера.

Можно ли ставить на одну доску власть одного человека и гегемонию государства? Не встает ли здесь из мрака призрак антропоморфного взгляда на государство как на «человека в увеличенном масштабе»? Нет ли здесь опасности смешения индивидуальной психологии с социальной, если таковая вообще есть? И, наконец: не подменяем ли мы социологический подход психологическим?

Отвечаем. Социология всегда может иметь своим предметом не отдельные, а бесконечно разнообразные по форме и содержанию общественные «образования» или «группы», обозначаемые в совокупности словом «общество». Даже если группа совсем маленькая и состоит всего из двух лиц, будь то брачная пара или двое друзей, это все равно группа, интересующая социологию именно как группа. Так что индивидуальная психология и социология в принципе не имеют между собой ничего общего. Но любая группа состоит из людей. Их индивидуальная психология так или иначе проявляется в ее деятельности и этого нельзя не учитывать. Но психология всегда только придает своеобразие отдельным общественным процессам или состояниям, а не является сущностью той или иной группы. Применительно к руководству и гегемонии это означает, что изучение психических качеств вождя, с одной стороны, и его последователей, с другой, не является задачей социологии, ее задача – исследование отношений господства и подчинения в рамках общественной группы, состоящей из вождя и его последователей, с учетом, конечно, и психологического момента.

Этот подход действителен и применительно к отношениям между общественными группами, народами и государствами. Хотя утверждают, что «вождем в строгом смысле слова» всегда может быть только личность, это было бы верно, если бы между общественными группами не могли существовать подлинно волевые отношения, если бы группа не могла быть носителем воли. Да, не каждая общественная группа может иметь свой дух и свою волю. Аморфная масса не имеет ни того, ни другого. Нет психологии массы, так как у массы нет души, есть лишь психология отдельного члена массы. У многих других искусственных образований тоже нет своего духа и своей воли. Но свой дух есть у семьи, церкви, народа и государства. Дух народа – это не фантазия романтиков, а неоспоримая реальность. Не только отдельные люди, но и народы и государства могут испытывать симпатии и антипатии, любить и ненавидеть, бояться и доверять, быть верными и предавать, желать, надеяться, приказывать и повиноваться. Душа и дух народа отличаются от души и духа отдельного человека, но не до степени отчужденности. Мы не можем мыслить ни человека независимо от народа, ни народ независимо от человека. Любая групповая воля должна иметь своего выразителя. «Коллективная воля» - не то же самое, что индивидуальная воля, но и не сумма индивидуальных воль. Групповая воля всегда выражается через индивидуальную волю, поэтому «человеческий фактор» и здесь нельзя исключать. Не только ради популярных аналогий, но и с научной точки зрения допустимо и желательно употреблять при анализе волевых отношений между разными группами, особенно между государствами, такие термины индивидуальной психологии как стремление к власти, подражание и тому подобное. Надо только помнить, что речь идет о психологических аффектах представителей сверхиндивидуального духа в этом их качестве. И наоборот, на волевой акт коллектива часто накладывает своеобразный отпечаток личность, выступающая в роли его представителя. Лучшие примеры – гегемония европейских государств, которую не понять без учета роли таких личностей, как Людовик XIV, Наполеон или Бисмарк. Но бывают и другие случаи, такие как борьба за гегемонию в Нидерландах между провинцией Голландией и Оранской династией, когда коммерческая ориентация этой провинции столкнулась с военно-политической ориентацией династии.

Сначала надо решить вопрос, какую роль должна играть психология при анализе, с одой стороны, социологической проблемы руководства, а с другой – при анализе проблемы гегемонии в отношениях между государствами. Мало провести соединительную линию между этими явлениями, надо еще вывести одно из другого. Хотя коллективный дух это реальность, но внутренне отличная от индивидуального духа, поэтому и единоличная власть отлична от гегемонии государства. Но я считаю, что индивидуальный, субъективный дух не противоположен духу целого, а является развитием этого объективного духа. В каждом человеке есть часть объективного духа. Все отношения между субъектами это отношения внутри единого духовного целого. Поэтому и руководство надо понимать как единое общественное явление с одними особенностями, когда речь идет о лидерстве одного человека в группе, и другими – когда речь идет о лидерстве самой группы.

Мы можем идти в своем анализе и сверху вниз. Тогда мы увидим, что проблема гегемонии обнаруживается и в самых мелких общественных группах. Еще Аристотель говорил о власти мужа над женой и отца над детьми. Мы начинаем с обратного, с руководящей личности и ее существенных черт, потому что, как говорил Зиммель, «цели общественного духа гораздо примитивней и проще, чем цели индивидуума».


1-я часть. Руководитель


Параграф 1. Сущность руководителя и руководства

1) За последнее десятилетие появилась огромная литература о «вождях», но она страдает рядом, на мой взгляд, типичных недостатков. Частично это объясняется тем, что в нашем языке слова «руководить, вести» и «руководитель, вождь» употребляются в столь многих значениях, что среди них не только нельзя выделить более узкий термин, который можно было бы плодотворно использовать в социологии, но и установить правильные отношения между этими значениями.

Часто под руководителем понимают личность, занимающую определенную, обычно узаконенную позицию в обществе. Это чиновник, специфическая функция которого – управлять другими. Мы уже 20 лет постоянно говорим о «проблеме вождя», но вертимся в кругу вопросов, ограниченных определенными нормами: речь идет о главах государств, являющихся таковыми по праву крови, назначенных, избранных или утвержденных на плебисците, причем не только государств, но и таких организаций как партии или профсоюзы. Эта проблема ставится не теоретически, а практически. Исследуется вопрос об отборе руководителей, о качествах, которыми должны обладать руководители и о целесообразных отношениях между руководителями и подчиненными. Среди этих вопросов есть минимум один теоретический: Является ли руководство необходимым или без него можно обойтись? Речь идет опять-таки об избранных в соответствии со строгим порядком руководителях, будь то множество руководителей, составляющих иерархию, или высший из них. Получается, что в одном обществе может быть много руководителей, и каждый из них, кроме высшего, совмещает в себе руководителя и подчиненного.

Кроме таких руководителей бывают не назначенные вожди, становящиеся вождями по своей воле. В этом случае мы говорим о прирожденных вождях, отличая их от избранных. Правда, рожденному вождем может помешать стать им Судьба: как говорил Макиавелли, кроме достоинств нужно еще и везение. Но мы говорим только о таком человеке, который стал вождем, потому что был рожден им. Речь идет о личности с определенными ценными качествами и методами действий и одновременно об идеальном типе. Человека, который соответствует этому типу, мы называем настоящим вождем. О нем и пойдет разговор.

Именно о вожде в этом смысле написано много, но для этой литературы характерны недостатки двух видов. Во-первых, она обычно занимается только политическими вождями, а это лишь один из многих видов вождей. Вторая ошибка, которую можно назвать количественной, заключается в том, что вождь для многих – только великий человек, герой, сверхчеловек. Но в действительности и среди множества настоящих вождей лишь немногие могут претендовать на звание героя. Такие вожди, как Кромвель или Вашингтон, Гитлер или Муссолини – исторические исключения. Большинство вождей одарено «гораздо более скромными силами».

Учение о психологии масс повинно в том, что отношение руководства и подчинения рассматривается, главным образом, как отношение между вождем и массой. Самая большая вина лежит на Лебоне. Для сущности руководства число последователей не имеет значения. Эта сущность искажается, когда ее связывают с «массой». Это допустимо, если слово «масса» используется применительно к большим организациям, таким как массовые партии или профсоюзы. Но именно для Лебона масса это только рыхлая толпа ничем не связанных друг с другом людей, «преходящая реальность», которая, однако, хоть и ненадолго, может представлять собой нечто единое в своих аффектах. Один человек может своей волей возбудить такую массу и даже побудить ее к действию, но она остается объектом чужой воли.

Настоящий вождь связан со своими последователями в одно целое, он находится внутри группы, а не вне ее. Смешение психического воздействия на массу с руководством в группе искажает образ как вождя, так и его последователей. Примечательно, что излюбленный предмет изучения психологии масс – дикая, патологическая, преступная, особенно революционная масса, и что в своих описаниях «вождей» она прибегает к гротеску.

Но независимо ото всех этих заблуждений вследствие механически-индивидуалистических и односторонне психологических установок, неверно слишком акцентировать внимание на большом числе последователей. Может быть, качества вождя в самой чистой форме проявляются в небольших группах, даже в группах из двух человек. Этому нужно уделить особое внимание, иначе не понять суть отношений господства-подчинения между разными группами и гегемонии одного государства над другими.

2) Настоящим руководством мы считаем только волевое отношение между людьми. Руководить значит направлять волю другого человека к определенной цели. Тот, кто тащит другого за руку или на веревке, - не настоящий руководитель. Чтобы подчинять себе волю других, надо самому ее иметь. В этом отличие вождя от того, кто просто указывает путь, не заставляя никого идти именно этим путем. «Анонимные» руководители это тоже не настоящие вожди.

Если руководство это волевое отношение, то недостаточно быть для кого-то примером, чтобы стать для него вождем, равно как подражание не делает настоящим последователем. Образцовая, даже «харизматическая» личность лишь тогда становится вождем, когда осознает, какую ценность она олицетворяет, и стремится к власти над другими. Отношение образец – подражание может существовать и без волевой связи. Личность может долго служить образцом и после своей смерти, а живой человек может не знать, что ему подражают. Глава научной школы является руководителем лишь тогда, когда он хочет создать школу. Многие люди становятся примером для других против своей воли. Равным образом подражание не делает человека последователем, потому что лучшее в вожде, творческое начало, имитировать невозможно. Имитировать можно лишь какие-то качества или манеры вождя, отнюдь не главные в его личности. Последователями становятся лишь те, кто подчиняется воле вождя.

По тем же причинам понятие руководства нельзя путать с понятием влияния. Руководство включает в себя влияние, но не всякое влияние – руководство. Великих изобретателей и открывателей, мыслителей и художников называют «вождями человечества», но в смысле, отличном от нашего. Ни один изобретатель или открыватель не хочет, чтобы за ним следовали. Влияние таких людей не зависит от личности, столь важной для настоящего вождя, она исчезает за делами или мыслями. «Массе» личность часто остается совершенно неизвестной. Влиять могут и мысли давно умершего человека. Кроме того, один и тот же человек может подвергаться многим влияниям, а власть вождя имеет монопольный характер. Руководство немыслимо без сознательной власти одной воли над другой.

Наконец, эта господствующая воля должна быть творческой… Руководство не сводится к отдельным актам. Человек может возглавить других на какой-то момент, как унтер-офицер, заменивший убитого капитана, но он может сохранять это положение лишь недолго, в определенной ситуации.

3) Нет последователей без вождя и нет вождя без последователей. Как мы уже говорили, последователей не обязательно должно быть много. Последователи как таковые это даже не особая социальная группа. Но мне представляется сомнительным, когда Зомбарт называет «чистыми последователями» объединение на основе общности мыслей, чувств и воли вокруг духовной личности вождя или учителя, к которому сам вождь может не принадлежать. По Зомбарту, можно отнести к этому разряду современные общества почитателей Наполеона.

Эти общества сам Зомбарт отличает от таких как нация, государство или религиозная община. Хотя все называют почитателей политических и религиозных вождей их последователями, это неверно. И неверно противопоставлять вождя, как настоящего в нашем смысле, так и ненастоящего в смысле Зомбарта, его последователям. Вождь и его последователи образуют вместе одно целое, они не мыслимы отдельно друг от друга, они возникают и исчезают вместе. Когда умирает вождь, нет больше и его последователей; у нового вождя уже другие последователи, хотя это могут быть одни и те же люди. Только великим основателям религий удавалось создавать общества, которые их переживали.

Как настоящий вождь рождается только из свободной инициативы, так и последователи идут за ним, свободно принимая решение. Вождь не погонщик, и сравнение его отношений с последователями с отношениями между пастухом и стадом восходит к той механистической концепции, которая лежит в основе психологии масс. «Послушание» вождю и следование за ним – взаимоисключающие понятия. При любых формах господства и подчинения за подчиненными сохраняется определенная степень свободы. Ее большая степень и отличает руководство от диктатуры. Проблема руководства заключается именно в определении степени свободы.

Тот факт, что вождь и его последователи строят свои отношения на полной свободе, определяет их взаимозависимость. В утрированной форме эту мысль выразил один из современных партийных вождей: «Я должен вам повиноваться, потому что я ваш вождь». Но еще Тит Ливий писал о римских народных трибунах, что не столько они управляют толпой, сколько толпа ими. Хотя такие состояния ненормальны, в приведенных высказываниях содержится верная мысль о духовном взаимодействии между вождем и его последователями, которые со своей стороны тоже проявляют активность. Но будет преувеличенным и искажающим всю картину вывод, будто сила возбуждения последователей может привести к смене ролей и масса займет место вождя. Отношения между вождем и его последователями всегда основываются на превосходстве вождя.

Это превосходство вполне согласуется с однородностью вождя и его последователей. Но вряд ли возможна полная однородность. В зависимости от критерия, с помощью которого она определяется, - расы, экономического положения или интеллекта, - ответы будут различными, равно как в зависимости от того, идет ли речь о политических, религиозных или других вождях. Ни среди последователе, ни между ними и вождем не может быть полной однородности. Это имеет особое значение для этиологии вождизма. Важную роль при этом играют степень и тип дифференциации среди последователей, но для их сущности она безразлична. Что же касается отношений между вождем и его последователями, то здесь необходима неоднородность интеллекта, опыта и энергии. Сущность вождизма предполагает неравноценность. Не тот или иной, а любой вождь более ценен, чем другие. Он ни в коем случае не «первый среди равных», как официальный руководитель какой-нибудь коллегии. Что же касается национальности, расы, социального положения и тому подобное, то это вопрос политики, требуется ли однородность вождя и его последователей или нет.

4) Анализ этиологии вождизма особенно выявляет тот недостаток, о котором говорилось в начале: многозначность основных терминов.

То, что в любом организованном обществе по необходимости должен образоваться руководящий слой, понятно само собой. Неизбежность общественного разделения труда и необходимость интеграции для совместных действий делают руководство необходимым условием жизни. Но не внешние или внутренние причины, а разделение труда и создание иерархии управления составляют суть организации. Поэтому совершенно пустым является спор, нужен или нет вождь при демократии или возможна демократия без вождя, если при этом под вождем имеется в виду руководящий чиновник, то есть не настоящий вождь с нашей точки зрения.

Потребность в настоящем вожде отнюдь не очевидна. Если один человек нужен другим, это еще не делает его властелином над ними… Неверно, будто появление настоящего вождя – непременный феномен жизни обществ. Нужно особенно подчеркнуть, что отношения типа вождь-последователи устанавливаются лишь в единичных случаях. Руководители всегда появляются на базе первичных общественных отношений – семьи, дружбы, торговых компаний, союзов, государства. Никто не бывает «просто вождем», человек становится им как друг, как общественный и государственный деятель. Есть достаточно много общественных групп, которые живут без настоящих вождей. Во времена политического раздрая часто слышатся восклицания: «Когда же явится вождь!?», но это как раз доказывает, что даже государство, хотя оно не может обойтись без руководящих функционеров, может, по крайней мере какое-то время, жить без «настоящего» вождя. Функционера можно заменить, настоящий вождь незаменим. Но только о «вождях на час» можно говорить, что без них не обойтись, да и то не всегда, а лишь в особых обстоятельствах, когда группа подвергается общей опасности (пример – отряд, потерявший командира в бою).

Если появление настоящего вождя не обязательно, следует сказать о причинах установления отношений типа вождь – последователи. Причины эти социологические и психологические и они тесно связаны друг с другом.

Психологические причины лежат частично в личности вождя, частично в личностях его последователей. В вожде могут привлекать красота, живость выражения, богатство, выдающийся ум, моральные достоинства. Но эти качества вождя лишь вспомогательные средства, которые облегчают ему завоевание власти. Главное – сила воли, благодаря которой вождь не успокаивается, пока не вобьет идею, которой он служит, в головы своих последователей настолько, что они начнут считать ее своей. Побочную роль может сыграть психологическое воздействие успеха, зато мотивы, движущие вождем, играют второстепенную роль. Вождь может быть по-настоящему воодушевлен идеей или просто стремиться к власти, это не имеет значения, лишь бы его последователи были убеждены, что он преследует благородные цели, а не догадались, что он их обманывает.

Что же касается последователей, то здесь часто действует стремление слабых натур прислониться к более сильному. Апатичных людей вождь может временно вывести из состояния апатии.

Большое влияние на появление и утверждение вождя имеет дифференциация группы. Гораздо легче стать вождем недифференцированной, чем сильно дифференцированной группы, потому что в первом случае достаточно лишь немного возвыситься над общим уровнем, а во втором у вождя будет много соперников. Зиммель очень верно подметил, что, когда в народе, в котором один слой правит другим, приходит к власти новая команда, она всегда сначала ищет опору в менее дифференцированном подчиненном слое.

Вот здесь начинает играть роль численность группы. Члены общества никогда не отдают себя ему целиком: никто не является только членом церкви или гражданином государства. Чем больше группа, тем меньший вклад может внести каждый из ее членов, тем больше уравниловка, тем легче над ней господствовать. «Чем больше круг, - пишет Зиммель, - тем меньше сфера мыслей и интересов, чувств и качеств, совпадающий у отдельных личностей, так что они образуют массу. Поскольку власть простирается на то, что у них общего, отдельная личность легче выносит ее пропорционально размеру этой сферы». Иными словами, чем больше людей в группе, тем меньше привносится в нее каждым из них и тем больше власть над личностью.

Легче всего властвовать, когда большое количество сочетается с недифференцированностью, как у примитивных народов. Массами всегда владеют простые идеи и с помощью этих идей легко завоевать власть. Небольшая, дифференцированная группа сильней сопротивляется претендентам на власть над ней.


Параграф 2. Руководство и господство

1) Тот, кто захочет узнать об отношении между руководством и господством из литературы, сразу заблудится в чаще самых противоречивых мнений. Один считает руководство разновидностью господства, другой считает, что эти два понятия разделяет пропасть, для третьего, наоборот, господство разновидность руководства. Если бы спор шел только о словах, согласия легко было бы достичь, но налицо, к сожалению, терминологическая путаница. Опять смешиваются два понятия, о которых мы говорили в начале, господство отождествляется с законным господством, что требует предварительного определения отношений между руководством и правом. Кроме того, сплетаются в запутанный клубок понятия власти, господства, насилия и авторитета. Попробуем распутать этот клубок.

Независимо от определения отношения между руководством и господством, в обоих случаях речь идет об отношениях между двумя волями, одна из которых подчиняет себе другую. Мы называем это властью в узком смысле слова, имея в виду только власть над людьми. Власть это способность ориентировать на свои ценности чужую волю, то есть власть это всегда «внутренняя власть». Даже то, что мы обычно называем «внешней властью», то есть силовое воздействие на других, опирается, в конечном счете, на некую внутреннюю, «ключевую власть». Власть, таким образом, никогда не мыслится как власть над чем-то безвольным. Не имеет власти над человеком тот, кто обращается с ним, как с предметом. Предпосылка власти – свобода.

Но верно говорят, что «власть» это аморфное или нейтральное понятие. Его уточнение зависит от уровня способности воздействовать на чужую волю, от содержания властных отношений, от умения варьировать воздействия и от основы, на которой развилась способность воздействия.

Во-первых, есть бесконечно длинная лестница интенсивности властных отношений. Дильтей считал возможным количественное определение каждой ее ступени и особое ее обозначение. Чтобы проявить власть над другим, бывает достаточно взгляда, жеста или приказа. В конечной точке исключено какое бы то ни было противодействие внешнему принуждению. Я называю господством только способность воли подчинять себе другие воли, угрожая внешним принуждением.

Границы между ступенями очень зыбкие, на одной ступени иногда используются средства другой. Одно из этих средств – приказ, но он может быть облечен в более мягкую форму без изменения природы властных отношений.

Во-вторых, особая форма власти также может определяться внутренней природой властных отношений. При очень тонких человеческих отношениях власть не может принять форму господства. Один из этих случаев – брак. Библия, провозглашая мужа «господином», отражает восточный взгляд на отношения в браке.

В-третьих, обладатель власти может в разной мере пользоваться ее объемом. Он может довести свою власть до крайних пределов или по собственному решению снизить ее планку, он может быть повелителем, но не хочет быть им.

Причины такого поведения могут быть разными. Может мешать высшая власть, но чаще всего это правовые ограничения. Это могут быть и соображения чистой целесообразности или мотивы нравственного порядка.

В-четвертых, человек подчиняется чужой воле по разным причинам. Это могут быть страх, привычка, но одна из важнейших – авторитет обладателя власти. Авторитет это не власть, а качество, на которое она опирается. Авторитет может быть только признанным, но не принудительно навязанным.

Авторитет это внутреннее признание превосходства другого человека. Он может действовать на мысли или на эмоции. В первом случае можно говорить о теоретически воспринимаемом авторитете. Он имеет особое значение в научной и религиозной жизни. Во втором случае можно говорить о практически воспринимаемом авторитете. В дальнейшем мы будем заниматься только им.

Практический авторитет это качество воли как отдельного человека, так и общества. Даже когда мы говорим об авторитете нормы, мы думаем об авторитете воли, ее установившей. Так же обстоит дело с авторитетом различных учреждений – они выражают волю общества. В этом смысле можно иногда даже говорить об авторитете большинства. Правда, большинство как таковое авторитета никогда не имеет, простое численное превосходство его не дает. За авторитетом большинства как принципом демократии также скрывается воля, божья или тех, кто некогда заключил «общественный договор».

Авторитет может быть первичным и производным. Это различие важно для узаконивания авторитета. Первичный авторитет в нем не нуждается, производный не может без него обойтись. Макс Вебер различал три типа господства: легальное, традиционное и харизматическое. Это деление неудовлетворительно. Первые два типа узаконены, закон третьего – в личности самого властителя.

Вебер смешивал господство и авторитет. Но власть любого уровня может иметь авторитет, а может и не иметь. Авторитет позволяет достичь более высокого уровня власти, чем насилие. На высшем уровне возможно идеальное сочетание авторитета и господства (авторитарные государства), но всегда были и есть много случаев господства без авторитета. Эта ненормальная ситуация ведет к разрушению власти или переходу ее в более авторитетные руки. История знает много примеров: достаточно вспомнит Римский сенат, который сначала имел авторитет без власти. Потом власть без авторитета, а потом ни того, ни другого, или отношения королей династии Меровингов с их мажордомами или французской Директории с Наполеоном или судьбу современных парламентов.

Господство и авторитет несоизмеримы. Орудия господства – приказы и принуждение, авторитет же нуждается в признании тех, кто ему подчиняется.

2) Укажем теперь место руководства в системе властных отношений. Это место определяется тремя основными чертами руководства.

а) Во-первых, уровнем власти, которой обладает настоящий вождь. Он находится посередине между низшей и высшей ступенями шкалы власти, о которой говорилось ранее, между простым влиянием и господством. Руководство это более чем влияние – это определяющее влияние, но не господство; это противоположный полюс господства. Господство, в конечном счете, сводится к голому насилию и постоянно угрожает насилием, оно совершенно не зависит от признания подданных. Настоящий вождь никогда не работает с помощью приказов и принуждения. Его задача – быть лидером, а не диктовать, его орудие – переубеждение в самых разнообразных формах, от мягких уговоров до страстной пропаганды.

Но этим мы еще не определяем место вождя в системе властных отношений. Может быть, его и нельзя точно определить. Даже язык, по крайней мере, немецкий, этому препятствует. Зато в английском языке есть слово, которое, несмотря на свою многозначность, употребляется именно для обозначения власти, которая не превращается в господство. Это слово «control». Им определяются отношения между фирмой и правительством, партией и ее вождем, Конгрессом США и президентом. Нам придется ограничиться определением руководства как власти, обладающей большой волевой энергией, но не волей к господству. Руководство это энергичная, но ограниченная власть. Ограничения могут быть внешними, но их может устанавливать для себя и сам обладатель власти. Мы видим в этом случае самоограничение человека, который мог бы стать повелителем, но не хочет. Только тогда вождизм обретает свое полное нравственное значение. Вождь в высшем смысле слова это вождь, обладающий тем чувством меры, которое греки от Архилоха до Платона и Аристотеля восхваляли как одну из главных добродетелей. Это вождь, который, благодаря господству над своими желаниями, не превращает власть в господство.

И все же вождизм трудно определить только по уровню власти, потому что он легко может превратиться в господство. Так случилось с вождями племен послекаролингской эпохи и с епископами римской общины. Обратный процесс – феодальная раздробленность монархического государства. И то, и другое может происходить вопреки существующему правопорядку. Вряд ли можно говорить при этом и об исторической закономерности. Спор о так называемой «проблеме вождя» был спором о том, неизбежно ли превращение вождя во властителя или нет. Это был праздный спор: ни одна из сторон не смогла привести убедительные доказательства своей правоты.

Для нас важней, что обе роли, вождя и повелителя, может играть одновременно одно и то же лицо: в одной группе оно может быть повелителем, а в другой – только вождем, как премьер-министр в парламентском государстве или президент США. В масштабах государства такая комбинация в смысле координации обоих типов власти почти необходима. Дэвид Юм однажды заметил, что даже самый могущественный деспот не сможет сохранить власть над своими подданными, если он не будет «вождем» для своих преторианцев.

б) Вторая существенная черта – непременная связь руководства и авторитета, как теоретического, так и эмоционального, особенно если вождь выступает в роли воспитателя. У политического вождя на переднем плане стоит, разумеется, эмоциональный авторитет. Настоящему вождю он обязателен. Он возникает из диалектического единства вождя и его последователей, которые подчиняются ему по своему свободному выбору, в противоположность слепому повиновению диктатору. Отношения между вождем и его последователями это всегда отношения взаимной лояльности и верности. Эта идея лежит в основе германского права. Ею руководствовался и Август, устанавливая свой принципат.

в) Третье. Вспомним различие между первичным и производным авторитетом. Авторитет настоящего вождя всегда первичен. Он не получает его от кого-то, это атрибут его личности. Вождем можно назвать человека, одаренного харизмой. Верховный правитель должен обладать первичным авторитетом. Только такой человек может стоять во главе «авторитарного» государства.

Власть вождя это всегда власть, предполагающая личную ответственность. Настоящий вождь несет ответственность только перед своей совестью и Богом и он не может свалить ее на другого, не может ни за кого спрятаться.


Параграф 3. Руководство и право

1) Любое стремление к власти может сопровождаться желанием не только оправдать власть нравственно, но и добиться ее правового признания. Вождь тоже может быть склонен верить, что у него нет лучшего средства обеспечения своей позиции, чем ее легализация. Таким образом он пытается устранить опасность со стороны конкурентов. Во многих случаях вождю или тому, кто хочет им стать, приходится бороться против существующего правопорядка. Есть много способов самоутверждения, несмотря на эти препятствия. Можно, не свергая легальную власть, подчинить ее своему авторитету или заключить с ней союз: на этом строились отношения Бисмарка с королевской властью в Пруссии. Но бывает также, что желание легализации заведомо исключено и даже представляется абсурдным. В ряде случаев вождь вполне довольствуется незаконной властью. Но именно в политике, в соответствии с диалектикой власти и права, не всегда, но чаще всего, воля к власти является одновременно волей к созданию правопорядка. Когда эта воля достигает своей цели, руководство часто превращается в господство.

Но если наше понимание сущности вождизма правильно, дополнение власти вождя правовым признанием вовсе не обязательно. Настоящий вождь не зависит от формализации права. В отдельных случаях легализация может даже ослабить позицию вождя, подменяя внутренний авторитет более слабым внешним.

Легализация вождя не только не обязательна, она не может достичь той цели, какую призвана достичь. Политический вождизм по своей сути не может быть вполне легализован. Как можно втиснуть в правовые рамки авторитет, доверие, личную ответственность? Закон бессилен, когда речь идет о настоящем вожде, он даже не может защитить вождя от конкурентов. Закон не может создать вождя, но не может и помешать его появлению.

Говорят, будто идеал демократии – отсутствие господства и поэтому отсутствие вождя. Появление вождя в условиях демократии означало бы, что реальность вступает в противоречие с демократическим идеалом. На мой взгляд, дело обстоит иначе. Демократический идеал это не отсутствие господства, а максимально возможное участие всех во власти. Этот идеал даже Руссо считал недостижимым. Другой демократический идеал равенства приводит к уравниловке, как раз благоприятствующей возникновению деспотизма. Но демократия по идее против любой гегемонии и, хотя принцип равенства создает условия для свободной конкуренции в борьбе за гегемонию, это не облегчает, а затрудняет победу. Это лишь попытка реализации идеала, когда демократия с помощью технических средств создает препятствия для занятия господствующих позиций. Этими средствами являются выборы вместо назначения, выбор на короткое время, ротация. Крайним средством в древности был остракизм. Той же цели служат референдумы, а также конституционные ограничения исполнительной власти.

Ни один представительный орган также не может обойтись без руководителя, но демократия стремится ограничить власть и этого руководителя. Самый интересный пример – история спикера Палаты представителей США. Эта должность была задумана как чисто формальная, но со временем ее обладатель приобрел огромную власть, стал самодержцем парламента и соперником президента. В 1910 году произошел «бунт» демократии против спикера Кэннона; парламентарии свергли «царя» и сильно ограничили власть спикера.

Все «профилактические» меры демократии имеют целью предотвратить возникновение олигархии или автократии, но препятствуют и появлению настоящего вождя. Однако настоящему вождю никакие законы помешать не могут.

Легализация вождя это попытка облегчить его работу. Такие попытки предпринимались во все времена, как в политических, так и в неполитических группах. Самый яркий пример – постепенное развитие католического церковного права из чисто духовного руководства ранних христианских общин. Создатели Конституции США, ограничивая возможность непосредственного влияния президента на законодательство, наделили его в области внешней политики полномочиями настоящего вождя…

Легализованный вождь играет большую роль на всех ступенях общественной жизни. Но повторим: любая легализация дает только возможности, но не уверенность. Гражданский кодекс может закрепить за мужем «решающую роль» в семье, но это не помешает женам играть главную роль во многих семьях. Еще Катон-старший смеялся над римлянами, что они владеют миром, а дома сами под каблуком у своих жен. Нет средств против появления неформального вождя. Министр может оттеснить короля, член парламента – председателя парламента, министр – премьер-министра, негласный советник повелителя – законного министра. Несмотря на легализацию, всегда появляется неформальный вождь, если законный оказывается слабым.

2) Из сказанного вытекает, что вождь не имеет должности в юридическом смысле слова. Его «должность» это его задача, опять-таки не поставленная перед ним внешними условиями, а та, которую он, как вождь, считает существенно важной. Руководство это функциональное понятие. В этом смысле его задачей может быть интеграция или движение к определенной цели, но в любом случае вождь сам определяет эту цель.

Разумеется, вождь может занимать и какую-то должность… Но должность это всегда нечто объективное, не зависящее от личности того, кто ее занимает, так что главную роль играет не человек, а пост.

На должность можно назначить, но вождем назначить нельзя. Вождя нельзя «создать». Он есть или его нет или, как говорят, «он делает сам себя». Вождя нельзя также воспитать…

Особая тема – так называемый «выбор вождя». Сами по себе выборы – техническое средство, вопрос на них решается большинством голосов… При демократии народ может выбирать и своего повелителя, но это все равно не выбор вождя. Выбранный повелитель может быть вождем или нет – обычно его выбирают в надежде, что из него получится вождь. Но и здесь мы имеем в лучшем случае уже знакомое нам сочетание вождя и обладателя должности, причем выбирают только второго. Правда, выборы могут стать признанием вождя. Это признание подтверждается повторными выборами.

Вождь это всегда уникальное явление. Чтобы сохранить посмертное влияние, он должен превратиться в вечного бога. Унаследовать можно только место вождя, но не его роль. Право быть вождем не передается.

Вождь уникален, поэтому он может быть только один. Конечно, руководство может находиться в руках группы, но это все равно будет один субъект власти… Этому лишь внешне противоречит тот факт, что в партиях бывает несколько вождей. Обычно речь идет при этом о вождях в смысле функционеров. Но даже группа вождей может действовать как один вождь. И внутри олигархии может быть своя иерархия, или специализация. Только каждый вождь будет сталкиваться в этом случае с конкуренцией других вождей.

Круг последователей вождя также представляет собой единое целое, хотя таких кругов может быть и несколько. Но вождь в любом случае один.


Параграф 4. Виды руководства

1) Я употребляю понятие «союз» в широком смысле, не вступая в полемику о различиях между группой и союзом, - на мой взгляд, союз это разновидность группы. Я включаю сюда как неорганизованные, так и организованные, как «идеальные» (по Зомбарту) союзы, то есть семью, государство, нацию, сословие, религиозную общину, так и «реальные» союзы. Для меня союз это парламент и коллегия судей, церковь и акционерное общество, политическая партия или группа поверенных на аукционе. Каждая из этих групп имеет или может иметь вождя. Численность этих групп не имеет значения.

При этом надо, прежде всего, различать вождя союза и вождя в союзе. В первом случае вождь не является членом союза, а руководит им извне. Таковы отношения между президентом США и конгрессом.

Рассмотрим теперь руководство внутри союза. Хотя союз может обходиться без настоящего вождя, он, как правило, должен иметь представителя, а если это организованный союз, он вообще не может действовать без компетентных в разных областях органов.

Несколько замечаний о сущности представительства. Субъект, адресат представительства должен зримо воспринимать то, что он не может воспринимать непосредственно. Человека может представлять человек, например, Регент – короля, посол – главу другого государства, или предмет (знамя пророка, шляпа Гесслера). Трудно уловимую духовную суть могут символизировать флаг и герб, корона и скипетр. Даже когда дух коллектива «воплощается» в определенном человеке, он является духовным, а не физическим представителем коллектива, хотя и в этом случае имеет место настоящее представительство.

Есть разница между представителями и органами союза. Специфическая задача органа – преобразовывать волю целого в свою волю и служить рупором союза. Но не всякий представитель группы воплощает ее волю, хотя бы потому, что есть группы, у которых нет воли. Каждый орган – представитель, но не каждый представитель – орган. Представителем группы является тот, кто выявляет в своей личности суть группы.

Каково же здесь место руководителя? Органы союза лишь в малой степени являются его руководителями, а вождь, как уже говорилось, может вообще не быть членом союза. Понятие вождя не совпадает и с понятием представителя, ибо не каждый представитель группы является ее вождем, зато каждый вождь – представитель группы, наиболее полно воплощающий ее дух.

Вождь является воплощением союза для всего окружающего мира, как Бисмарк долгое время был для заграницы воплощением германской государственности.

Но представительство союза вождем имеет более важное значение для самих членов союза. Они видят в нем дух своего союза в действии, слышат в его речах голос союза, воспринимают его требования как волю союза.

Когда вождь является одновременно членом союза, устанавливается тот тип отношений между вождем и его последователями, который присущ только союзу и никакой другой группе. Каждый из последователей видит в вожде своего личного вождя и одновременно – представителя сообщества, к которому он принадлежит вместе с вождем.

Организованным союзом может руководить его орган, но часто бывает и так, что настоящим руководителем является не этот орган, а другое лицо, стоящее за ним. Такие отношения могу устанавливаться между личностями, например, между королем и его матерью, женой или придворным, которые им вертят, или между личностью и коллегией, как между Конгрессом и президентом США. Наконец, внутри коллегиального органа один из его членов может занять руководящее положение и это положение даже может быть узаконено.

Такое руководство косвенными средствами является тем не менее настоящим руководством. Это не просто влияние. Влияний может быть много, но преобладающее влияние может иметь только один человек – вождь. В данном случае речь также не идет о господстве.

Истинный вождь может оставаться за кулисами, но может случиться и так, что его реальная роль будет сочетаться с формальной и народ будет знать, кто именно творит историю страны. Достаточно вспомнить Кавура и Бисмарка. Бисмарк сначала захватил своими идеями свиту короля Пруссии – это был период его косвенного влияния. Северогерманский союз был основан под его прямым руководством извне. В Империи он имел решающее влияние на кайзера и на Рейхстаг, то есть руководил страной косвенными средствами, но для немецкого народа он был настоящим вождем.

2) Из прочих разновидностей назовем сначала «вождей на час» и постоянных вождей. Человек, ставший вождем на время, в силу особых обстоятельств, может превратиться в постоянного вождя. Исторический пример – возникновение племенных герцогств в Германии после распада империи Карла Великого.

Об узаконенных и неузаконенных вождях мы уже говорили.

Важную роль играет также ориентация на определенные ценности или цели. Кроме политических вождей мы встречаем также вождей церковных общин, людей, которые играют руководящую роль в науке, искусстве, технике, торговле и промышленности. Но не следует злоупотреблять термином «вождь», особенно в экономике. Неверно называть вождями крупных промышленных и финансовых магнатов, исходя из того, что они благодаря своему экономическому могуществу имеют большое влияние на хозяйственную жизнь. «Руководящие» личности в рамках экономики в целом это лишь представители конкретных отраслей. Конечно, они могут стать настоящими вождями, если приобретут решающее влияние на экономическую деятельность определенных кругов, объединенных в государственные коллегии, корпорации, торговые палаты и тому подобное. Иное дело – «капитаны» экономики, руководители отдельных предприятий, акционерных обществ и тому подобное. Это не настоящие вожди. Председатель акционерного общества часто настолько зависим от наблюдательного совета и общего собрания, что качества вождя не могут у него развиться.

Власть вождя над его последователями может быть полной или частичной. Власть почти всех великих вождей первоначально была частичной.

Бывают также эндогенные и гетерогенные вожди. Эндогенный вождь выдвигается из членов однородной группы, гетерогенный первоначально не принадлежит к группе. Так в руководстве пролетарских классовых партий мы встречаем и выдвиженцев из рабочих, и выходцев из буржуазии… Во многих группах согласно их природе не может быть гетерогенных руководителей, например, в научных кругах и религиозных общинах. Гетерогенному руководителю труднее утвердиться в первоначально чуждой ему среде.

Есть, наконец, этические различия. Вожди бывают эгоистическими и альтруистическими. При стремлении человека к власти одни качества обычно переплетаются с другими, и настоящие вожди в этом плане не исключение. Вопрос лишь в том, что перевешивает: эгоистическое стремление к власти или альтруистическое служение людям и делу. Ни один из обоих мотивов не может отсутствовать полностью. Конечно, есть самые различные оттенки и градации. Высшие качества всегда приписываются вождю, который целиком отдает себя служению обществу. По Аристотелю, тиран это человек, которому никогда не хватает почестей, а Исократ видел различие между вождем и тираном в том, что первый стремится осчастливить свой народ, а второму страдания других доставляют удовольствие.

Альтруизм, как правило, сильнее развит у эндогенного вождя, чем у гетерогенного. Может быть, здесь сказывается внутренняя взаимосвязь с духовным целым группы. Но даже ренегаты иногда искренне отдаются новому делу. Недостаток изначального чувства принадлежности к группе может быть компенсирован тем, что в основе союза лежит идея, которой гетерогенный вождь был давно уже внутренне предан. Гегемония Филиппа Македонского была гетерогенной, но этот царь стремился не только к политической власти в Греции, но давно уже был греком по духу…

…Каждый великий вождь жертвует своим семейным счастьем или здоровьем ради государства…


2-я часть. Руководящая группа


 Параграф 5. Сущность явления

1) При словах «руководящая группа» мы думаем прежде всего о группе, которая руководит одной или несколькими другими группами. Но бывает, что группа руководит одним или многими отдельными лицами, а бывает и гегемония одного лица над группой. Последний случай интересует нас особо, потому что из руководства группы одним лицом может вырасти гегемония одной группы над другой.

В очень многих случаях социальная группа руководит своими членами. Особенно часто группа ставит перед собой задачу воспитания своих членов. Это делают и самые большие социальные группы – церковь и государство…

…Идея, что каждый настоящий закон всегда должен преследовать также задачу воспитания граждан, была главным элементом греческого учения о государстве после Сократа и развивалась в том направлении, что государство не просто должно принудительно воспитывать молодежь на спартанский манер, а всегда и повсюду оказывать воспитательное влияние на всех граждан полиса, молодых и старых. Эту мысль постоянно высказывал Аристотель.

Руководство личностями со стороны группы – промежуточное звено между руководством одной личности другой и одной группы другой. Другое промежуточное звено – руководство одной группы членом другой группы. Он достигает этого положения благодаря собственным достоинствам, но через него руководящая роль может перейти к другой группе. Я называю такое руководство вторичным.

Руководитель, который приводит за собой к руководству свою группу, может быть гетерогенным вождем. Так Филипп Македонский стал гегемоном Коринфского союза, хотя Македония не была его членом. Но групповая гегемония может возникнуть окольным путем через личную и тогда, когда о гетерогенности нет и речи, - при отношении части группы к группе в целом. Так в выборных монархиях выбор часто падает не на представителя самого сильного княжества, а на наиболее пригодную личность. Так выбрали императором Рудольфа Габсбурга. Его умная политика привела к гегемонии династии Габсбургов.

Правда, подобная эволюция может застрять на предварительном этапе. Это связано с тем, что гегемония группы переносится трудней, чем гегемония личности. Часть группы, представитель которой становится руководителем всей группы, может утратить свое значение. Так в Германии после распада империи Карла Великого не смогли достичь гегемонии ни франки, ни саксы.

Авторитет группы может быть недостаточно велик, и ее представитель не сможет вытянуть ее за собой на руководящую роль. Геродот рассказывает, как ионийские города, восставшие против персов, выбрали стратегом Дионисия из Фокеи, но потом отказались ему подчиняться из-за низкого авторитета Фокеи…

Гегемония может закончиться вместе с властью конкретной личности. Так французская гегемония в Западной и Южной Германии эпохи Рейнского союза закончилась с падением Наполеона III и уступила место прусской гегемонии.

Перейдем теперь к случаям, когда одна группа руководит другой.

2) Не каждая группа может быть руководительницей и не каждой группой можно руководить. Не каждая общественная или политическая «элита» является настоящей руководящей группой.

Отношения между группами, как и между отдельными людьми, это отношения между разными волями. Руководить может только группа, обладающая волей. Поэтому мы исключаем из нашего анализа то, что Зомбарт называл псевдо-группами, то есть родственные, местные, профессиональные и языковые группы без традиции, без общности судьбы. Поэтому и социальный «слой» как таковой никогда не может быть руководящим в нашем смысле слова; часто употребляемый термин «руководящий слой» неудачен. Слой в буквальном смысле это поперечный разрез через одну или несколько групп. Слой интеллектуалов, квалифицированных рабочих, высшие, средние и низшие слои разных социальных группировок это нечто объективное, но не субъекты в частности, не субъекты воли, поэтому они не могут обладать волей к руководству другими группами Интеллектуалы никогда не хотят быть вождями. И «слой вождей» какой-нибудь партии это еще не «руководящий слой».

И великие культурные силы, такие как сила веры, нравственная сила, сила знания, хотя и могут играть господствующую роль в жизни народов, руководить группой могут лишь в том случае, если они перестанут быть чисто объективными силами и станут носителями воли.

Итак, среди групп руководящими могут быть лишь те, которые обладают волей. Таковыми, безусловно, являются все организованные группы, даже если они организуются внешней силой. Когда народ организуется в государство, он сам ставит над собой внешнюю власть. Даже неорганизованная группа может иметь волю, и это не фикция. Эта воля оказывает реальное воздействие на другие воли. Семья, народ, сословие, каста обладают, как минимум, волей к самосохранению и самоутверждению. Есть группы, воля которых ограничивается самозащитой, и есть такие, которые при любых обстоятельствах хотят властвовать.

Если руководство это волевой акт, то, как и в случае с отдельными лицами, быть образцом для других недостаточно для того, чтобы стать руководителем, - надо еще иметь волю быть им. И в этом случае влияние и руководство не совпадают. Группа, которая только влияет на другую, - не руководящая группа.

Руководящей группе нужна руководимая, пусть и немногочисленная. Подобные отношения между классами немыслимы, если понимать класс чисто экономически, исходя из обладания собственностью или ее отсутствия. Поэтому неверно говорить о «гегемонии» какого-либо класса. Если отношения между классами определяются эмоциями, то это эмоции вражды, результат чего – борьба классов.

Коллективное руководство отличается от индивидуального тем, что его воля к власти слабей, поэтому ему медленней подчиняются. Иногда сопротивление приходится ломать силой.

Классический пример – отношения между государством и церковью. Церковь в конечном счете подчинилась господству государства, но этим не кончилась борьба за руководство там, где государство не разрушило окончательно авторитет церкви. Там, где этого не произошло, церковь сохранила возможность руководить государством в делах, касающихся веры и нравственности. Отказавшись от претензий на власть над государством, церковь сохранила примат в названных областях. Церковь, как духовная сила, по природе своей неспособна к настоящему господству.

Этот пример поучителен и в другом отношении. Вернемся к вопросу об однородности. И в тех случаях, когда одна группа руководит другими, однородность необязательна. «Были ли Филипп и его македонцы греками?» Так озаглавил Дройзен одну главу своей книги об Александре Великом. Ответ: нет, не был, но это не помешало ему возглавить греков, значит, однородность необязательна.

Предпосылкой является общность жизненных целей. Конечно, было бы полной бессмыслицей, если бы обществом художников руководил спортивный клуб, но один спортивный клуб может руководить другим. Соперничество государства и церкви было бы невозможным, если бы они жили раздельно, в областях, которые никак друг с другом не соприкасаются.

Отношения между группами запутанней, чем отношения между отдельными личностями. Группы могут пересекаться. Примером такого пересечения могут служить отношения между теми же церковью и государством как организованными структурами…

С точки же зрения этиологии руководства отношения между группами, наоборот, проще. Психологические и этические побуждения играют здесь гораздо меньшую роль или вообще никакой. Просто слабый хочет прислониться к более сильному. Сила эта может быть экономической, военной или численным превосходством. В рамках союза национальное большинство легче завоевывает власть, чем меньшинство.

Более многочисленная группа более склонна стать господствующей группой. Снова напомним в этой связи, что необходимо строго различать руководство и господство. Эти понятия постоянно путают. Мы уже знаем, что границы между разными уровнями власти не всегда легко провести, что переход от руководства к господству может осуществляться незаметно и что то и другое может находиться в одних руках. Даже завоеватели могут стать руководителями и воспитателями покоренных народов, как греки в восточных частях империи Александра или немцы на славянском Востоке но духовным руководителем завоевателей может стать и побежденный народ, как Рим, завоеванный германцами. Но, тем не менее, необходимо различать руководящие и господствующие группы. Более сильные группы, способные к господству, могут удовлетворяться руководством, самоограничивая свою волю к власти. И наоборот, есть группы, по сути своей не способные к самоограничению, - они могут только господствовать. Пример: классы. Повторим: есть только господствующие классы, руководящих нет. Диктатура пролетариата делает угнетенный класс господствующим, но не руководящим.


Параграф 6. Виды руководящих групп

1) При анализе коллективной гегемонии следует обратить внимание на объединения двух групп. Это особенно типично для межгосударственных связей. Отношения между государством и церковью мы уже рассматривали. В парламентских государствах часто образуются двухпартийные правящие коалиции. При двухпалатной системе одна палата часто руководит другой.

Больший интерес представляет собой коллективное руководство в союзах, состоящих из отдельных групп. К союзам я причисляю также неорганизованные объединения. Например, с моей точки зрения, немецкая химическая промышленность это союз, даже если отдельные предприятия этой отрасли не объединены в концерны, картели и тому подобное, равно как и европейское сообщество государств.

Следует различать две формы коллективного руководства союзами. При первой из них речь идет о руководстве в союзе, состоящем из нескольких однородных групп, - я называю его групповой системой. Таковы экономические, политические, научные, спортивные и прочие союзы, строящиеся по типу пирамиды.

При второй форме речь идет о руководстве большой группой, состоящей из более мелких групп со своими особыми идеями, не тождественными с идеей целого. Пример такой большой группы – государство. В его состав входят сословия, экономические и конфессиональные группы, политические партии и так далее.

Борьба этих групп за свой суверенитет обычно кончается компромиссом: они признают власть государства, но пытаются им руководить.

Большая группа не является суммой отдельных групп. В данном случае отдельные группы, в отличие от групповых систем, сами имеют разные идеи, и к противоречиям между ними и государством добавляются еще противоречия между ними самими. Отдельные группы могут выходить далеко за рамки государства. Так средневековое рыцарство было не французской или немецкой, а европейской социальной группой со своим сословным сознанием и своими обычаями. То же самое можно сказать о конфессиональных группах, «интернациональных» политических партиях и корпорациях.

Коллективное руководство в союзах этих двух типов может принимать разные формы. Мы уже говорили, что легче руководить недифференцированной группой. Таковой является групповая система. В больших группах типа государства ситуация гораздо сложней. Влияние религии уменьшилось, поэтому у конфессиональных групп меньше шансов занять руководящие позиции, чем у национальных групп и политических партий, особенно у последних…

2) Начнем с сословия. Оно часто более пригодно для косвенного, чем для прямого руководства. Благородное сословие воспринимает задачу руководить другими как свою обязанность. Из современных аристократий настоящий руководительницей, скорее всего, следует считать английскую. Она дала английскому народу «моральный идеал джентльмена».

Нация, независимо от того, организована она в государство или нет, выступает в роли руководительницы в том смысле, какой мы придаем этому слову, редко. Оно имеет другое значение, когда говорят о «руководящих народах». Что же касается национальности, то национальность и нация это не одно и то же. Например, немцы в Швейцарии или Польше это осколки немецкий нации; в своих государствах они национальности. Такая национальность при благоприятных обстоятельствах может осуществлять не одно и то же. Например, немцы в Швейцарии или Польше это осколки немецкой нации; в своих государствах они национальности. Такая национальность при благоприятных обстоятельствах может осуществлять непосредственное руководство другими. Так в Австрийской империи до эпохи Иосифа II можно говорить о неоспоримом руководстве немцев. Но в подобных случаях наступает время, когда подчиненные народы достигают культурного уровня своего руководителя и перестают его признавать – у них развивается национальное самосознание. Тогда необходимо перейти к косвенному руководству, как в той же Австрии после 1861 года.

Но, как правило, руководящая роль какой-либо национальности с самого начала является косвенной, При этом, как правило, сказывается значение численности. Так, в Швейцарии на немецком языке говорит 68 % населения, на французском 21 % и на итальянском 8 %. По вероисповеданию 58 % населения протестанты. Естественно, что руководящую роль в этой стране стали играть немцы-протестанты. Но численность не всегда решает. Так в Венгрии в конце XIX века венгров было меньше половины, но разногласия между другими национальными группами и национальная энергия венгров обеспечила последним перевес.

Но руководство государством может оказаться и в руках национального меньшинства. Классический пример – англичане в США. Из других групп эмигрантов их союзниками стали, прежде всего, немцы. Противоположный случай – искусственное и неудачное объединение Голландии и Бельгии в период с 1815 по 1830 гг. Гегемония голландцев привела к революции в Бельгии и к ее отделению.

3) Групповое руководство возможно и в отношениях между религиозными группами. Вспомним хотя бы Амфиктионовы союзы в древней Греции, целью которых было поддержание общего религиозного культа, роль крупных монастырей в создании средневековых орденов или руководящую роль англиканской церкви в экуменическом движении современного протестантизма. Но всемирно-историческое значение имеет процесс занятия римской христианской общиной руководящей позиции в западном христианском мире.

Первоначально христианские общины были совершенно равными. Объединяла их только вера. Некоторое преимущество сначала имел Иерусалим, а после его разрушения особым почтением стали пользоваться общины больших городов, особенно община столицы империи. Она была единственной, имевшей полный список епископов, вплоть до самого первого, и апостольскую преемственность. Постепенно она стала представительницей всего христианского сообщества, микрокосмом всей христианской церкви.

Ее авторитет подкреплялся ее успехами, помощью более слабым общинам. Римская община восприняла многое от римского духа, духа порядка и организации. Она все больше становилась образцом для других. Как мы знаем, это еще не значит стать руководителем. Необходимо было укрепление авторитета, как в догматической области, так и в области церковной дисциплины. Авторитет укреплялся с помощью посланий, сначала увещевательных, потом все более требовательных. Пройдет еще долгое время, пока Рим обретет право приказывать, пока его руководство превратится в господство, но он рано начал играть роль настоящего руководителя. Правда, это руководство не было легализовано, власть Рима была моральной, но не юридической, однако это уже был фактический примат. Это была именно та гегемония, разбору понятия которой посвящена данная книга. Предварительным этапом была частичная гегемония в Италии. Отметим особо, что руководящую позицию заняла община, а не епископы. Авторитет личности вырос позже из авторитета группы.


3-я часть. Государство-лидер
1-я глава. Теория гегемонии


Параграф 7. Характер государственной гегемонии

1) Ниже мы рассмотрим явление, которое в наше время в первую очередь называется гегемонией применительно к отношениям между государствами. Но гегемония в точно такой же форме имела место и в древности в отношениях между сообществами, сильно отличавшимися от современных государств.

Одно лишь ограничение: гегемонией можно называть только отношения между сообществами, находящимися на одном уровне в данный исторический период, то есть отношения между метрополией и ее колониями в эту категорию не попадают, равно как отношения государства с его частями, пользующимися некоторой долей самостоятельности, как это было в царской России с Финляндией и с Польшей (с последней – с 1815 по 1832 г.) или в Австрии с Ломбардо-Венецианским королевством (с 1814 по 1866 г.).

2) От руководства личности через руководство группы к гегемонии государства ведет прямая линия. Суть явления остается одинаковой.

Гегемонию государства роднит с индивидуальным руководством то качество, что она представляет собой общественную связь вторичного порядка, то есть лишь модификацию уже имевшихся до нее общественных отношений. Например, федеральное государство образует те рамки, в которых развивается гегемония. Союзы двух государств первоначально создаются на «паритетной» основе, а потом одно из них становится руководящим. Первой стадией гегемонии может быть также протекторат.

Государства избегают заключать такие соглашения, формулировки которых позволили бы развиться гегемонии, поэтому ее развитие не всегда можно проследить по юридическим актам. Большое государство может сначала организовать проникновение в более слабое государство с помощью частного бизнеса и заложить тем самым основу для политического влияния. Часто временный союз расторгается в силу изменившихся обстоятельств, а гегемония, возникшая в рамках этого союза, сохраняется. Английские историки международного права называют отношения между Англией и Египтом с 1882 по 1914 и после 1922 г. «фактическим протекторатом», как и отношения США с формально независимыми Кубой, Гаити, Никарагуа и Доминиканской республикой. Но самым типичным примером той основы, на которой развивается гегемония, могут служить отношения между Англией и Португалией.

3) Но есть одно важное различие в отношениях между личностями и между государствами. Брак или дружба не могут основываться на стремлении одной личности властвовать над другой – это было бы безнравственно. Но суть государства – власть и любое здоровое и сильное государство стремится распространить свою власть на других. В грубой форме это порабощение соседей, в более утонченной – подчинение их своему влиянию. Гегемония это особенно сильная форма влияния, и государство может умышлено заключать союз или создавать федерацию, преследуя гегемонистские цели.

Первые соглашения могут быть не политическими, а касаться транспорта, средств связи и тому подобное. Но и такие соглашения могут позволить одному из государств играть руководящую роль. Таможенный союз затрагивает сферу экономической политики, но вспомним историю Германского таможенного союза. Экономическая гегемония – не только орудие формирующейся политической гегемонии, но и ее основа.

4) Как и всякое настоящее руководство, гегемония государства это отношение одной воли к другой. Воля государства-гегемона определяет не отдельные акции, а общую линию поведения других. Но и руководство отдельными политическими акциями, такими как коллективные шаги против третьей силы, интервенция, военная экспедиция, это уже гегемония.

Быть гегемоном не значит просто быть образцом для других. Ни Англия, ни Франция не стали гегемонами оттого, что другие страны взяли себе за образец их конституции. Подражание вообще нежелательно для тех, кому подражают, особенно если имитируют их вооружения.

5) Быть вождем – значит вести других к определенной цели. Государственная гегемония – не исключение. Когда цель достигнута, она становится излишней, если не является средством сохранения достигнутого или если не ставится новая цель. И к гегемону часто применимо изречение: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Ясней всего цель гегемонии, когда речь идет о внешней акции. Так Филипп Македонский был обязан своим успехом тем, что греческие государства хотели объединиться под его гегемонией для войны против Персии. Все попытки достичь гегемонии в современной Европе были недолговечными за отсутствием общей цели за пределами континента. Исключением был период войн с турками. США не достигли полной гегемонии на американском континенте, потому что цель доктрины Монро – защита от Европы – давно достигнута. Поэтому идея мировой гегемонии – ложная идея. Лишь одна страна претендует на «духовное руководство» миром – Англия, как сказал об этом ее премьер-министр Болдуин в речи 16 апреля 1937 года.

В принципе, любая государственная гегемония имеет внешнеполитическую цель. Такой целью может быть изоляция (случай с доктриной Монро) но чаще всего это интеграция, развивающаяся на основе федерализма.

Интегрирующая функция гегемонии включает в себя ее нравственное оправдание. Странно, что, хотя в единоличном руководстве государством почти всегда находят нечто хорошее, к любой государственной гегемонии серьезная наука относится отрицательно. Гегемония, как и власть, не может быть хорошей или плохой сама по себе, - все зависит от ее целей. Поэтому неверно клеймить какое-нибудь государство заодно лишь стремление к гегемонии. Обычно этим занимаются конкуренты в борьбе за гегемонию. Мы встречаем здесь такое же неправильное толкование, как и в том случае, когда руководство путают с господством.

Я лично придерживаюсь универсалистского взгляда на государство и общество и считаю, что целое обладает высшей ценностью, нежели его части. Но целое и часть – диалектические понятия, одно немыслимо без другого.

6) С гегемонией часто путают силовой перевес. Но, хотя Персия имела силовой перевес по сравнению с Грецией, гегемонией над ней она не обладала. То же самое можно сказать о положении США в Америке.

Напомним, что уровень власти зависит от способности подчинять себе чужую волю. В сфере отношений между государствами шкала уровней власти имеет бесконечное множество ступеней. Она начинается с простого влияния и кончается господством. Полной «автаркией» в смысле политического идеала древних греков современное государство обладать не может. Поэтому «независимость» государства это полуправда. В 1878 году была признана независимость Сербии, Черногории и Румынии, но она была обставлена рядом условий. В 1919 году «полную независимость» получили Польша и Чехословакия, но они были включены в систему союзов, которая делала эту независимость неполной.

Государственная гегемония занимает промежуточное положение между простым влиянием и господством. Посторонним влияниям подвержено любое государство. Сильное государство может на одних влиять, над другими иметь гегемонию: таково отношение США к разным странам Латинской Америки. Гегемония основана не на насилии, а на признании руководящей роли одного государства другими. Греки, из языка которых мы заимствовали слово «гегемония», четко отличали гегемонию от господства («архе»).

В этой связи нам придется затронуть понятие суверенитета. Я выскажу еретическое мнение по этому вопросу. Суверен это высший повелитель для своих подданных. Отсюда следует, что даже государство, находящееся под чужеземным господством, может оставаться суверенным, пока оно является высшей инстанцией для своих подданных. В случае с гегемонией понятие суверенитета вообще не играет никакой роли. Даже несуверенное государство может иногда руководить другими, тоже несуверенными государствами.

Стремление государства к власти, благодаря его сути, гораздо сильней, чем у отдельных людей, и встречает меньше правовых ограничений.

Раньше гегемония часто переходила в господство. Но, по мере того, как народы становятся более зрелыми, на смену господству приходит длительная гегемония, даже если есть условия для полного господства. Ф. Фон Визер назвал это явление законом убывания насилия. Сначала этот закон проявляется во внутренней жизни народов и государств, а затем в отношениях между государствами.


Параграф 8. Причины установления гегемонии

1. Установление гегемонии не является чем-то необходимым ни при каких межгосударственных связях. Подобно тому, как в общественной жизни бывают такие парные отношения, как брак или дружба, при которых ни один из партнеров не играет главенствующую роль, бывают и союзы, в которых ни одно из союзных государств не обладает гегемонией по отношению к другим. Как бывают коллегии без настоящего руководителя, бывают и федеративные системы без настоящего гегемона. Правда, любой союз государств нуждается в руководстве, выполняющем административные функции, но мы уже знаем, что это нечто иное, нежели настоящее руководство. И если даже за одним из государств-членов союза закреплено формальное лидерство, это еще не гегемония, а только возможный шаг к ней. Наиболее яркий исторический пример – Коринфский союз, который хотя и назывался по имени Коринфа, но находился под гегемонией Македонии. Так что следует поставить вопрос о том, какие особые причины вызывают или облегчают установление гегемонии, а какие, наоборот, затрудняют это или мешают этому.

Как и при любом руководстве, решающее значение и в данном случае имеет превосходство ценностей. На постоянно возникающий вопрос, необходима ли однородность между вождем и его последователями, нужно заранее ответить отрицательно. На уровне как минимум одной политически важной ценности, в военном, экономическом и культурном отношении любое государство-гегемон превосходит остальные. Только в том случае, если другие признают это превосходство, возможна гегемония, и наоборот, как только разрыв уменьшается, гегемония оказывается под угрозой. Гегемон, помогая другим преодолеть отставание, сам роет себе могилу.

Начнем с вопроса о расовом и национальном единстве или различии.

Развитые народы тяжело переносят чужеродную гегемонию. Агитация против Филиппа Македонского обосновывалось тем, что македонцы якобы не эллины, а оппозиция итальянских либералов австрийской гегемонии в эпоху Рисорджименто была не только протестом против абсолютизма, но и выражением национальной антипатии, позже переросшей в ненависть. Только гораздо более высокая культура позволяет сохранять гегемонию, несмотря на резкие расовые различия…

…Особого внимания требует вопрос о том, какое влияние на возникновение гегемонии оказывает одинаковое или различное государственное устройство.

Гегемоном может быть и монархическое, и республиканское государство – в истории много соответствующих примеров. Можно даже сказать, что демократии чаще, чем монархии, нарушают те нормы самоограничения, которые препятствуют вырождению гегемонии во владычество. Примеры – афинская гегемония и французская история эпохи революции. Но демократии меньше, чем монархии готовы довериться чужеродным руководителям. Враждебный гегемонии партикуляризм играет при демократических режимах большую роль: достаточно вспомнить политику древнегреческих демократий или поведение германских земель после 1919 года. Обобщать подобные наблюдения, конечно, нельзя. Очень многое зависит от особенностей политической системы конкретного государства, от ее привлекательности для других. Спартанская система отталкивала, поэтому гегемония Спарты не могла быть длительной.

На первый взгляд кажется, что одинаковое государственное устройство способствует установлению гегемонии. На мой взгляд, наоборот, этому благоприятствует как раз то обстоятельство, что эти устройства разные. Каждый монарх считает себя равным другому и ему трудно ему подчиняться. Демократии основаны на принципах равенства. Поэтому их союзы – еще более плохая почва для гегемонии.

В случае союза двух конституционных монархий верх одерживает та, в которой власть парламента сильней. Пример – отношения Австрии и Венгрии после создания двуединой монархии в 1867 году. Венгры опасались, что австрийский абсолютизм приведет к австрийской гегемонии. Но созданный под их давлением австрийский парламент из-за межпартийной раздробленности оказался неспособным противостоять венгерской гегемонии, так как венгерский парламент был более сильным.

2. На вопрос, какое влияние оказывает дифференцированность или недифференцированность круга государств, одно из которых становится гегемоном, на появление гегемона, ответ будет тот же, что и в учении об индивидуальном вождизме. Чем дифференцированней группа, тем труднее выделиться вождю. По той же причине гегемония одного государства в Европе может быть только преходящей. Даже германские государства, расово и национально близкие, имели столь большие различия, что гегемонию над ними установить было трудней, чем где-либо еще. И подобно тому, как в группе, состоящей из правящего и зависимого слоев, вождь, чтобы возвыситься надо всей группой, опирается на более слабый слой, так и в союзе государств страна, стремящаяся к гегемонии, опирается на слабых. Так первыми союзниками Пруссии были мелкие немецкие княжества.

С установлением гегемонии тесно связано число членов союза государств. Нам уже знаком «закон числа»: чем больше людей в группе, тем больше возможностей управлять каждым лицом в отдельности и тем больше соответственно шансов для вождизма. Возможность как внешнего, так и внутреннего воздействия еще больше при сочетании большого числа и недифференцированности. По этому же закону возникает гегемония в группе государств.

Наряду с фактором числа играет свою роль и фактор расстояния. В своей книге «Личность и масса» (1929) Штилер верно замечает, что ощущение власти вождя зависит от того, насколько он сумеет сделать свою власть или власть своих представителей «вездесущей». Это в полной мере относится и к гегемонии в межгосударственных отношениях Понятно, что легче держать в узде своих соседей, чем отдаленные государства. Сегодня, когда технические средства сокращают расстояния, этот фактор играет меньшую роль.

Известны случаи, которые вроде бы противоречат перечисленным выше правилам. Так в древней Греции Беотийский союз, с одной стороны, и Этолийский и Ахейский союзы, с другой, не очень отличались друг от друга по составу, однако в Беотии гегемония существовала, а в двух других союзах – нет, равно как и в Этрусском союзе. Швейцарские кантоны имеют одинаковую политическую структуру и их столько же, сколько было отдельных государств в Германской империи в 1871 году, однако в последней была гегемония, а в Швейцарии нет. Не развилась гегемония и в США, которых сначала было всего 13.

Дело в том, что в США и Швейцарии были заранее приняты юридические превентивные меры против установления гегемонии. Швейцарским кантонам и американским штатам конституциями этих стран запрещено создавать особые союзы. Но влияние этих мер не было решающим.

В целом в поисках ответа на наш вопрос мы должны в гораздо большей степени учитывать внеправовые факторы, способствующие установлению гегемонии, нежели правовые. Есть две причины – они могут действовать и вместе, - которые не дают развиться гегемонии. Закону числа может противодействовать большая дифференцированность данной группы государств или действию наших правил может мешать политическая структура этой группы, а также ее международное положение.

3. Когда мы изучаем причины установления гегемонии в каждом отдельном случае, мы видим пестрое многообразие. Каждый такой случай своеобразен, и эту его уникальность также необходимо учитывать. Часто речь идет не об одной, а о нескольких причинах и о взаимодействии разных мотивов.

С точки зрения руководящего государства важнее всего те направления, в которых проявляется его превосходство над другими. Во времена, когда политика и культ были едины, преимущества получали те, на чьей территории находились культовые центры. В мире, который стал более трезвым, главную роль играют военное и экономическое превосходство. Государство, сильное в обеих этих областях, обычно имеет и богатый внешнеполитический опыт. Его авторитет может быть подкреплен традицией, и тогда оно обретает «историческое превосходство». На этом в значительной степени основывалась гегемония Австрии в Германии и Италии. Наконец, большую роль играет также авторитет.

Разумеется, мало обладать превосходством – надо еще иметь волю его использовать. Любая гегемония возникает из стремления к власти, из воли к ее расширению. При этом не важно, чем конкретно эта воля руководствуется… Можно утверждать, что в политике современного империализма стремление к гегемонии все больше обретает типичную форму расширения власти.

Обычно малые государства подчиняются добровольно, но бывает, что они становятся жертвами борьбы двух держав за гегемонию.

Слабые государства стараются прислониться к более сильным. Это стремление естественно, особенно если государство самим своим существованием обязано государству-гегемону… В этих случаях в первую очередь налицо желание получить защиту от более сильного. Возможно, большинство гегемоний возникло именно на этой основе. При этом причиной могут быть не только внешние, но и внутренние угрозы. Например, австрийская гегемония в Италии была обязана своим существованием страху абсолютных монархов перед революцией. Олигархии часто искали поддержку у зарубежных правительств и подчинялись им (пример – история спартанской гегемонии). Бывает также, что государства или союзы государств, ослабленные внутренней борьбой, прибегают для сохранения своего единства к посредничеству других государств, открывая им тем самым путь к гегемонии. Такое посредничество может быть и навязанным извне…

…Для государств, которые некогда играли самостоятельную роль в международной политике, а позже были оттеснены на второй план, труднее смириться с тем, что у них все в прошлом и необходимо подчиниться более сильному. Германские государства долго сопротивлялись прусской гегемонии не только из-за своего «партикуляризма»: их огорчало, что их окончательно вытесняют со сцены германской и даже европейской политики, на которой они раньше подвизались.

4. Гегемония, как правило, основывается на расширении власти государства за его пределы, даже если это происходит в рамках союза государств, но может простираться и очень далеко, становясь орудием того, что называют империализмом. Понятие это спорное, поэтому необходимо более точно определить соотношение между империализмом и гегемонией.

Империализм – современное слово, которое часто используется совершенно бессмысленно, особенно если оно содержит в себе оценку и притом отрицательную. Обычно так делают соперники или завистники. Как власть сама по себе, так и расширение власти само по себе не являются ни хорошими, ни плохими.

Политически империализм – а здесь речь только о нем – есть не что иное, как стремление к расширению власти на большие пространства. Слово это современное, но явление очень древнее. Неверно считать империализм только порождением эпохи капитализма. Капитализм оказывал мощную поддержку империализму, использовал его, но не создал. Империализм также не обязательно связан с приобретением заморских колоний, Политика Франции была империалистической еще до захвата земель в Америке и Африке, и Россия вела и ведет империалистическую политику, хотя ограничивается пока азиатским континентом. Империализм существовал и в древности, это была политика не только римлян, но еще вавилонян, ассирийцев, персов и Александра Великого. Империализм это стремление стать великой державой не в смысле Ранке, то есть державой, способной противостоять любой коалиции, а смысле власти над обширными территориями, в перспективе – мировой державой. Это не обязательно должно быть единое государство, оно может также создаваться по плану в форме федерации, и тогда мы можем говорить о тенденции федералистского империализма. Империализм существует лишь до тех пор, пока сохраняется тенденция к расширению. Это еще не империализм, если несколько государств одной и той же или родственных наций соединяются в большие империи. И это уже не империализм, когда части Британской империи устанавливают между собой более тесные связи. Настоящий империализм это экспансия.

Империализм и гегемония стыкуются там, где империализм сознательно отказывается от включения других стран в структуру старого государства. Их стыковка возможна, но не обязательна. Рихард Шмидт утверждал, что классический империализм прошлого и наших дней всегда заключал и заключает в себе стремление, прежде всего, сохранить свою более высокую культуру, защитить ее от вторжения варваров, а потом перенести в другие страны. Я не могу согласиться с таким обобщением. От каких варваров защищал свою культуру испанский, американский и английский империализм? В большинстве случаев империализм – не что иное, как стремление к расширению власти. Да, империализм часто играл роль культуртрегера, и империалисты верили в то, что выполняют религиозную или культурную миссию, но часто эта вера была только лицемерием. Англичане не очень-то страдали, взвалив на себя «бремя белых». Римляне покоряли племена, стоявшие на более низкой ступени развития, но также эллинский мир, культура которого была выше. Так что распространение культуры – не обязательная черта империалистической политики. Империализм нового времени ведет войны скорее против конкурентов, чем против конкретных объектов захвата. Политика остается империалистической даже в случае отказа от насилия после победы. Таким образом, империализм может стать гегемонистским в нашем смысле этого слова. В последнее время мы наблюдаем, что, по крайней мере английский и американский империализм пользуется для достижения своей цели как «мирными» средствами, так и тем, что устанавливает гегемонию, а не господство.

Таково соотношение между гегемонией и империализмом. Эти слова – не синонимы, особенно сегодня. Бывает неимпериалистическая гегемония и негегемонистский империализм. Но гегемония это одна из форм, в которых может выражаться империалистическая политика.

5. Гегемония, как правило, - элемент подъема в жизни народа или группы народов. Гегемония – один из инструментов, которыми раздробленная нация пользуется для достижения государственного единства. Пусть это окольный путь, но путь именно к этой цели. Самые известные примеры дает история движений за объединение Германии и Италии. Гегемония может быть и средством защиты от грозящего распада государства, которое еще сохраняет политическое единство, хотя и в форме федерации. Так что период гегемонии может быть как интервалом при национальном подъеме, так и интермеццо в трагедии государственного распада. Бывает гегемония подъема и гегемония упадка. Разумеется, в обоих случаях только ретроспективный взгляд позволяет определить, имело ли место лишь временное прекращение процесса. Бывает, что нация, достигшая государственного единства, снова распадается, и бывает, что гегемония, имевшая целью затормозить упадок, не только замедляет его, но совсем останавливает и даже поворачивает развитие в противоположном направлении. Пример – совершенно уникальная гегемония «первого княжества» в Китае в VII веке до нашей эры.

Если мы рассматриваем гегемонию как средство торможения начавшегося упадка, встает вопрос, какой части распадающегося целого будет принадлежать ведущая роль. На этот вопрос нет единого ответа. Может случиться так, что прежний центр государственной структуры сохранит в форме гегемонии остатки былой мощи и блеска. Исторически Германская империя с конца Средневековья, во всяком случае, со времени Вестфальского мира (1648 год) была лишь гегемонией одного из курфюрстов над другими. Это случай традиционной гегемонии. Гегемоном может стать и регион, обладающий местными преимуществами, например, та часть страны, которая уже была раньше экономическим или культурным центром национальной жизни: здесь возможно взаимодействие традиционного и местного элементов.


Параграф 9. Направление и техника гегемонистской политики

1. Речь пойдет о направлении и технике уже завоеванной гегемонии, о том, как осуществлять свое влияние, на кого оно должно быть направлено, кто должен этим заниматься и, наконец, как сделать это влияние эффективным. Ответ на эти вопросы зависит от типа и характера гегемонии, в частности, от того, идет ли речь о гегемонии одного государства над другим или о гегемонии в союзе государств. В первом случае требуются более изощренные методы, чтобы придать политике подчиненного государства нужное направление. Достичь этого в федеративной системе обычно проще. Кроме того, средства осуществления гегемонии часто взаимосвязаны, и в одном случае требуется одна комбинация, а в другом – другая. Наконец, бывает трудно разделить объект влияния и средства влияния.

2. Подобно тому, как вождь должен быть образцом для подражания для своих последователей, государство-гегемон должно приобщать подчиненные государства к своей культуре. Внимание должно быть направлено, прежде всего, на культурную гегемонию, особенно при управлении «полуцивилизованными» народами. Под маской сегодня часто согласованного на государственном уровне «интеллектуального сотрудничества» может скрываться попытка оказания гегемонистского влияния. Ту же цель преследует обучение студентов из подчиненных стран в университетах государства-гегемона. Такое культурное влияние возможно и без гегемонии, но гегемония делает его одним из своих орудий.

В рамках культурного сближения происходит также согласование правовых норм, что тоже не обязательно связано с гегемонией, но может использоваться в гегемонистских целях. Очень хорошо умел пользоваться этим средством Наполеон I.

Первоочередным объектом влияния являются конституции подчиненных стран. При этом имитация подчиненной страной конституции страны-гегемона может быть даже опасной для последней, так как скорее ослабляет гегемонию, чем усиливает. Об этом свидетельствует печальный опыт Афин. Демократиями, с их постоянной сменой правящих партий, трудно управлять. Самостоятельность доминионов подрывает единство Британской империи. Европейские либералы ошибочно считали, что Франция после июльской революции 1830 года достигнет в Европе гегемонии, распространяя свои конституционные учреждения, но этого не произошло.

В подчиненных государствах надо вводить не сходные со своими, а наиболее удобные для гегемона конституционные нормы. Спартанцы очень хорошо знали, что делали, когда после победы в Пелопоннесской войне навязывали своим союзникам олигархическое правление, не сходное со своим. В экономически заинтересованных в новых порядках олигархах они нашли послушные орудия своей политики. Римляне тоже никогда не думали укреплять свою гегемонию в греческом мире, вводя в нем римские учреждения. Важнее всего для государства-гегемона возможность в любой момент задействовать прямой и надежный способ оказания своего влияния. Поэтому лучше всего иметь в подчиненных государствах абсолютистские режимы. Именно таким способом Австрия в первой половине XIX века устанавливала свою гегемонию в Германии и Италии.

Другой важный элемент – влияние на отдельные ветви власти. Если мы говорим, что одно государство является гегемоном по отношению к другому, этим еще ничего не сказано о степени подчинения, которая может быть большей или меньшей.

Важнее всего подчинить себе внешнюю политику другого государства (крайняя форма такого подчинения – протекторат). Но и при других типах гегемонии главная задача – влияние на внешнюю политику подчиненного государства. Далее следуют влияния на вооруженные силы, внутреннюю политику, юстицию и администрацию.

Особая статья – влияние на финансы зависимого государства. При союзах чисто экономического характера, например, таможенных, оно становится главным.

Но оно часто имеет место и в тех случаях, когда гегемония преследует далеко идущие политические цели, и может быть как начальной, так и конечной стадией процесса развития политической гегемонии, как в случае гегемонии США в Центральной Америке. В крайнем случае осуществляется контроль над финансами. Это влияние может составлять основу политической гегемонии Финансовый контроль не позволяет подчиненному государству попасть в зависимость от третьих держав. США в рамках доктрины Монро самым энергичным способом проводили такую гегемонистскую политику.

3. Что касается каналов влияния, то первоочередным объектом является глава государства. Если это единовластный правитель, то его легко сделать орудием гегемонистской политики. При коллегиальном руководстве задача обычно более деликатная, а методы – более сложные. Каналами влияния делаются также главные министры, жены правителей, наиболее влиятельные экономические группы и политические партии, а в многонациональных государствах – основная национальность, в федерациях – государство, задающее в них тон. В современном мире гегемон стремится формировать общественное мнение, в первую очередь, - с помощью подкупленной прессы. В Австро-Венгрии венгерская гегемония была в немалой степени обязана своим успехом австрийской либеральной прессе, которой умело манипулировали венгерские евреи. Государство, которое не хочет подчиняться чьей-то гегемонии, должно в первую очередь повести борьбу со своей продажной прессой и запретить объединения, связанные с зарубежными.

Влияние осуществляется не только через дипломатов, но и через специальных «советников»: военных инструкторов, финансовых советников, а в протекторатах – через резидентов, соединяющих все эти функции. Но часто эффективней официальных дипломатов работают неофициальные агенты и доверенные лица, посылаемые за рубеж, а также «частные» организации, на самом деле финансируемые правительством. Наибольшее значение имеет экономическая экспансия богатого государства, осуществляемая через экспорт капитала, причем часто трудно сказать, исходит ли инициатива от экономики или от государства, - успех достигается в любом случае. Так в Центральной Америке гегемонию сначала устанавливали крупные американские банки. Образцовый пример – протекторат над Никарагуа, страной, целиком находящиеся под контролем нью-йоркского банка братьев Браун. На Филиппинах, наоборот, главную роль играли политические соображения. В любом случае американские капиталовложения за рубежом служат надежными опорами экономического влияния США.

4. Средства гегемонистской политики настолько разнообразны, что их невозможно свести в систему. При легализованной гегемонии ими могут быть статьи договора или конституции. Но, прежде всего, следует различать методы прямого и косвенного влияния. Последние, как ни парадоксально, могут быть направлены на собственных подданных государства-гегемона. Например, можно разрешить или запретить поставку оружия правительству зависимого государства или воюющим против него мятежникам. Такова же политика и в плане зарубежных инвестиций.

Средствами прямого воздействия являются, в порядке эскалации, предостережения, требования и, наконец, интервенция. Последняя, в свою очередь, может быть временной или длительной, причем граница между этими двумя видами интервенции довольно зыбкая. Временное правление США на Кубе, введенное в 1906 году длилось три года, военная оккупация Сан-Доминго, начавшаяся в 1916 году – восемь лет, оккупация Гаити – целых 20 лет, с 1914 по 1934 год. Никарагуа оккупировали дважды, с 1912 по 1925 и с 1926 по 1933 год.

При гегемонии в союзах методы воздействия гораздо проще, но и в этих случаях возможна интервенция и даже длительная.


Параграф 10. Типы гегемонии

1. И в этом случае мы выдвигаем на первый план различия в зависимости от числа участников: два основных типа это гегемония в блоке двух государств и гегемония в рамках союза. Первый тип слабо освещен в литературе; как правило, когда говорят о гегемонии, вообще думают только о гегемонии в союзе. Между тем именно в блоке двух государств мы можем наблюдать самые важные и интересные явления, связанные с гегемонией.

В отношениях между государствами различие между этими двумя типами не только формальное, но и принципиальное. Блок двух государств обладает чертами, присущими только ему. Только в этом блоке уменьшение или увеличение числа участников играет решающую роль. Уход одного из участников вообще уничтожает такой блок, а при замене его другим возникает совершенно новый блок. Даже тройственный союз, как ни парадоксально, может продолжать существовать хотя бы какое-то время при уходе одного из членов. Вступление третьего члена в блок двух государств придает ему совершенно иной облик. Если бы идея превратить Австро-Венгрию в Австро-Венгро-Югославию была воплощена в жизнь, империя Габсбургов совершенно изменила бы свой характер. Другой пример: когда к заключенному в 1879 году союзу Германии и Австрии через три года присоединилась Италия, первоначальный союз оставался ядром, к которому добавился итальянский привесок, причем в Германии к этому привеску относились лучше, чем в Австрии. В принципе Тройственный союз был совокупностью двусторонних соглашений, как и – в еще большей степени – «Антанта» Франции, России и Англии.

Настоящими тройственными союзами были «Малая Антанта» (пакт между Чехословакией, Югославией и Румынией от 16 февраля 1933 года) и созданные по его примеру Балканская Антанта (пакт от 9 февраля 1934 года), союз трех прибалтийских государств от 12 сентября 1934 года и соглашение между Италией, Австрией и Венгрией от 23 марта 1936 года.

Руководство в блоке двух государств тоже имеет свои особенности. Проще всего оно при безусловном превосходстве одного партнера над другим, гораздо сложней, если оба государства примерно равны по силе. Гегемония – редкое явление в случае союза двух великих держав, но и в него она может прокрасться, аки тать в нощи, ибо для установления гегемонии главное не внешняя мощь, а сила воли. Руководителем становится более энергичный или тот, в чьей политике в наиболее живой форме проявляется идея, лежащая в основе союза. Часто такое руководство сохраняется лишь на короткое время. Периодически может происходить и перемена ролей.

2. Существует также переходная форма между двумя названными типами. Мы называем ее плюралистической гегемонией. Суть ее заключается в том, что одно государство выступает гегемоном по отношению к ряду других, которые не образуют союз. Речь идет, таким образом, не об одной, а нескольких гегемониях, возникших в разное время и по разным причинам. Число подчиненных государств в данном случае не играет роли, оно может постоянно меняться. В таком случае мы можем говорить о веерной гегемонии.

Можно назвать примеры плюралистической гегемонии из разных эпох. Ранке дал прекрасное описание французской гегемонии в Европе в 1680 году. Позже Россия потеснила Францию на востоке Европы, но Бурбоны компенсировали эти потери своей династической политикой в Испании и Италии.

Более узкими рамками была ограничена австрийская плюралистическая гегемония в Италии. Английская гегемония в мировых масштабах издавна была плюралистической. Такой же характер имеет гегемония США в Центральной Америке.

В подобных случаях подчиненные государства ничем не связаны друг с другом, кроме того, что они имеют общего гегемона. Позже гегемон сам устанавливает между ними союзные отношения, когда начинает понимать, что плюралистическая гегемония менее прочна, нежели гегемония в организованной группе. Так в рамках Британской империи возникло «Британское содружество наций».

3. Мы не согласны с предложением различать союзы и системы государств. Мы называем союзами группы из более чем двух государств, члены которых в силу стечения исторических обстоятельств образуют единое целое. На первых порах для нас будет безразлично, имеют такие союзы правовую основу или нет.

Обычно союзом руководит один из его членов, но бывает и так, что гегемонию над союзом устанавливает государство, которое не входит в него. Мы называем это внешней гегемонией. Рим, например, долгое время не был членом Латинского союза, Македония не входила в Коринфский союз. Франция не была членом созданного ею Рейнского союза, но все они обладали гегемонией над соответствующими союзами. Гегемония в подобных случаях возникает сама собой. Как говорит Моммзен, при длительных связях между единым государством и союзом государств перевес всегда будет на стороне первого. Интересно, что Фридрих II, еще будучи наследником, сравнивал роль Франции по отношению к раздробленной Германии с ролью Македонии в древней Греции.

Под гегемонию в союзе государств легче всего подвести юридическую основу. Государство-гегемон может стать органом союза, получить право представлять союз. Обычно это делается окольным путем. Когда прусский король получил право председательствовать в Северогерманском союзе, это косвенно возвысило Прусское королевство. При любой гегемонии в союзе государство-гегемон, как и любой «вождь», выступает в качестве представителя союза не в юридическом смысле слова, а воплощая в себе суть союза. Дух любого союза «воплощается» в его вожде, и если союз состоит из государств, он воплощается в руководящем государстве. Сначала оно представительствует перед странами, не входящими в союз. Во времена гегемонии Спарты она считалась за рубежом представительницей эллинского мира. Голландия, главная провинция Нидерландов, так долго была их представительницей за рубежом, что всю страну стали называть Голландией. Бенедетто Кроче пишет, что до 1866 года Австрия в глазах всего мира представляла всю немецкую нацию, а Пьемонт в 1856 году действительно представлял всю Италию. С 1871 года представительницей немецкой нации стала Пруссия. Но и в рамках союза ведущее государство представляет союз в глазах остальных его членов. В группе государств не может быть никакой двойной или коллективной гегемонии, ее может представлять лишь одно государство.

…Как в союзах между отдельными людьми, так и в межгосударственных союзах мы встречаем косвенные формы руководства. Они возможны только в организованных союзах. Если имеется главный орган, который не может сам играть действительно руководящую роль, может случиться так, что на решения этого органа будет оказывать влияние один из членов союза. Таким главным органом может быть и одно лицо, но обычно это коллегиальные органы. Через такую коллегию косвенно осуществляет свою гегемонию одно из государств – членов союза. В Германии это была сначала Австрия, потом Пруссия.

4. Есть и другие разновидности гегемонии. Прежде всего, она может быть длительной или связанной только с конкретной ситуацией. Несколько государств могут объединиться для совместных действий против общей опасности, причем опасность эта может заключаться в стремлении к гегемонии со стороны третьей силы. В борьбе против Наполеона гегемоном была Англия, но она никогда не обладала длительной гегемонией на европейском континенте и не стремилась к ней, а только боролась против действительных или мнимых притязаний на гегемонию со стороны других.

Разными могут быть и цели гегемонии. Главную роль играет политика, но руководство гегемона часто не распространяется на все стороны политической жизни подчиненного государства, а лишь на некоторые из них. Мы называем такие формы гегемонии частичными, но все они – политические. Они могут стать и полными, так как содержат в себе зародыш развития в этом направлении. Начинается с контроля над внешней политикой, а потом под контроль попадают юстиция и полиция. При военных соглашениях более сильная сторона навязывает более слабой и определенную внешнеполитическую линию. Так франко-бельгийский военный договор от 7 сентября 1920 года поставил Бельгию на службу французской внешней политике.

Установлению политической гегемонии помогает также культурная, духовная гегемония. Последняя может быть также остатком былой политической гегемонии. Афины сохраняли культурную гегемонию и в те времена, когда они политически уже ничего не значили. То же самое происходит теперь с Францией.

Гегемония может охватывать часть или всех членов союза государств, обычно сначала часть, потом всех. Так развивалась гегемония Рима в Италии и Пруссии – в Германии. Ни Афины, ни Спарта не имели гегемонии надо всей Грецией, а до 1866 года Пруссия и Австрия территориально делили гегемонию в Германии.

Мы различаем также гомогенную и аллогенную, эндогенную и гетерогенную гегемонию. Гетерогенная гегемония всегда утверждается трудней, чем эндогенная, особенно если к гетерогенности добавляется национальная и религиозная аллогенность. Австрийская гегемония в Италии воспринималась как чужеземное господство, и, когда развилось итальянское национальное чувство, ее судьба была решена. На гегемонию Австрии в Германии крайне неблагоприятно влияло то, что в империи Габсбургов немецкий элемент все больше оттеснялся на задний план инородцами, так что Австрия считалась лишь наполовину немецким государством.

И, наконец, об эгоистической и альтруистической гегемонии. Те и другие мотивы обычно смешиваются, редко бывает, чтобы один из них полностью отсутствовал, так что вопрос лишь в том, какой из них выступает на передний план. В блоках, состоящих из двух государств, и при плюралистической гегемонии преобладают эгоистические, точнее, эгоцентрические мотивы. В федеративных гегемониях эгоизм и альтруизм примерно уравновешиваются, так как сообщество заботится о том, чтобы гегемон работал не только на себя, но и на всех. Но никогда альтруизм гегемона не доходит до того, чтобы он пожертвовал самим собой. Государство ни при каких обстоятельствах этого не сделает.

Я не согласен с Рейнгольдом Зеебергом, будто «моральная политика немыслима». Мораль не требует безусловного и добровольного самопожертвования. Она высоко ценит жертвенность, но требует ее далеко не всегда и даже запрещает, если жертва наносит ущерб высшему долгу. Это относится как к отдельным людям, так и к государствам. Государство невозможно обязать, чтобы оно пожертвовало своим народом, которым и ради которого оно создано, ради другого народа.

Философия Вождизма


Назад к Оглавлению

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 



Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика