Честь как идеал воспитания


Вильгельм Арп



Профессор, доктор


2-е издание. Мюнхен, 1942. Издательское сообщество: Дойчер Фольсферлаг Г.м.б.Х Мюнхен – Ферлаг В. Крювелль, Дортмундт-Бреслау.

(автор погиб 28 сентября 1941 г. в бою под Мелитополем в возрасте 38 лет).


СУЩНОСТЬ ПОНЯТИЯ ЧЕСТИ

Рассмотрим сущность понятия чести с точки зрения истории ценностей германского и немецкого мира, чтобы охватить всю полноту явлений. «Честь – только слово, слово – только воздух», - говорит Фальстаф в драме Шекспира «Генрих IV». Для нас, как и для него, понятие чести при ближайшем рассмотрении становится расплывчатым. В другой драме Шекспира «Отелло» тоже говорится: «Честь – лишь невидимая суть», невидимая и поэтому настолько противоречивая, что ее часто «имеет тот, кто не имеет». Такое возможно лишь при двояком понимании чести. С одной стороны – это высшая ценность, «чистейшее богатство на земле» («Ричард II»), с другой - добрая слава у других, «щит расписной в процессе похорон» («Генрих IV»). Между этими двумя полюсами колеблются все теории о сущности понятия чести: либо это самооценка человека, либо его значимость в глазах других. Если бы честь была тем же самым, что и «fama», как уверяли схоластики, то есть только хорошей репутацией, престижем, реноме, то на ее основе нельзя было бы создать настоящий идеал воспитания – он всегда может развиться только из стремления человека к самооценке.

Наше слово «честь» первоначально означало, как и ряд аналогичных слов в древних нордических языках, «блеск». В соответствии с этим честь может быть только самооценкой личности, качества которой воспринимаются как блеск в сознании собственной ценности, в чувстве чести, а также в оценке и уважении других. Если попытаться подвергнуть анализу содержание этой ценности, воспринимаемой как «блеск», то это будет, прежде всего, самоценность, то есть ценность личности самой по себе, а не как средства достижения какой-либо цели; это будет изначальная суть, а не производная ценность, то есть личность заведомо считается более высокой ценностью, чем все безличные сущности, дела и предметы. Индивидуальность, как совокупность сознательных и ответственных свободных действий духовного центра Я, что выделяет человека из ряда живых существ и ставит его выше мира вещей, является носителем ценности личности, ее чести. Это минимум чести, «гражданская честь», которую закон гарантирует всем согражданам как «юридическим лицам», вследствие чего их личности становятся «правомочными», а их свободная деятельность – законной. Поэтому всех невменяемых и преступников, которые не могут отвечать за себя, лишают гражданских прав или, по крайней мере, «почетных» гражданских прав, так как они либо заведомо не могут считаться личностями, либо утрачивают человеческий облик, в то время, как несовершеннолетние дети могут действовать через своих юридических представителей, пока не смогут действовать сами под свою ответственность. В этом плане все равны перед законом…

…Наличие у человека чести связано не только с его личностью, но и со всей его физической, психологической и духовной сутью, с его национальным типом и личным своеобразием, типичностью и особенностями его поведения. Ценна сама по себе и каждая индивидуальная ценность, присущая физическому, психологическому и духовному бытию и поведению личности, например, храбрость, не только потому, что личность является ее носителем, но и потому, что она обладает собственным «блеском», а не представляет собой «отблеск» какой-то самостоятельной ценности. Индивидуальные ценности, проявляемые личностью на службе обществу, например, послушание, тоже являются в этом смысле самоценными, потому что личность это не только отдельное существо, но и член общества. Общая структура этих самостоятельных ценностей, личный набор ценностей, это и есть честь в широком смысле слова, характеризующая человека «личная честь». Закон не может ни даровать, ни ограничить эту честь в ее основанном на характере своеобразии, ни лишить ее, в отличие от однотипности личных качеств, проявляемых в действии, он должен только ее защищать.

Таким образом, личная честь каждого человека передается в его собственные руки. Он один может своими делами увеличить ее или уменьшить, совсем потерять или снова обрести. Поскольку его стремление к ценности живет в нем в виде «инстинкта самоценности», он стремится к самоутверждению и к саморазвитию своей ценностной сущности в обществе. Поскольку он при этом руководствуется сознанием собственной ценности, именуемым «чувством чести», потому что все личные самооценки, как прочие оценки, осуществляются, главным образом, на уровне чувства, в результате вырабатывается свободная «воля к чести». При этом позже собственной чести может быть противопоставлено чувство самоуважения.

Любая личная самооценка служит основанием для притязаний на надлежащее уважение. Эти притязания – не юридическая фикция, а фактическая «аксиома». Как самоуважение, так и уважение других всегда имеют личную направленность, в то время как признание устанавливается объективно. В отличие от любви, признание всегда основывается на оценке другого, которая представляет собой осознанное понимание ценности, обычно на уровне чувства. К этой оценке присоединяется позже положительное отношение к уважаемому человеку, внутреннее соединение с ним и, в конце концов, одобрение данного носителя ценностей. Поскольку оценка и одобрение представляют собой свободные духовные акты, они обязательны по отношению к любому претенденту на почести, тогда как внутреннее единство может устанавливаться только непроизвольно, так что почести могут воздаваться с внутренним единством или без него. Напротив, уважение не придает чести, так как оно не может повысить самооценку, оно только придает чести «блеск».

Поскольку всем согражданам причитается минимум чести в сочетании с минимумом уважения, между ними устанавливается минимальная общность, которую мы называем «общественным миром». В отличие от широких кругов народного сообщества в небольшом, замкнутом кругу может установиться взаимное уважение, духовное единство, личная дружба.

Честь может столкнуться с неуважением, а презрение является следствием бесчестия. Необходимо проводить различие между ними. Судье иногда бывает трудно провести различие между несправедливым неуважением и заслуженным презрением, даже если закон запрещает проявление презрения. Но только проявление неуважения является по сути своей оскорблением… Это провинность, которая требует наказания. Она не отнимает чести, так как не может уменьшить самооценку, а только затемняет «блеск» чести, пятнает ее, что требует сатисфакции… Таким образом, оскорбление затрагивает притязания на уважение, но не честь . Удовлетворение можно получить неформальным способом, например, дав пощечину, или формально (на дуэли) или в виде просьбы о прощении, покаяния, отказа от своих слов и тому подобное.

Всегда бывают случаи, когда человек не может довольствоваться наказанием за оскорбление или извинением, а должен сам позаботиться о возмездии. Это случается, когда имеет место не только оскорбление, но и вызов (провокация), когда оно само по себе является нарушением мира. Поскольку личная дружба и гражданский мир основываются на взаимном уважении, любое неуважение или оскорбление вызывает личную вражду или общественные беспорядки…

При строгих требованиях к сохранению личной чести, вопросу, плохо понимаемому действующим правом под влиянием римского и церковного права, друзья могут стать врагами. Поэтому в широких кругах нашего народа, в которых чувство чести особенно обострено благодаря отбору и ответственности, таких как Вермахт, СА, СС и студенческий союз, введены правила чести, которые требуют обязательного удовлетворения с оружием в руках. Правда, если ценный, известный человек, будучи оскорбленным, становится жертвой дуэли, на этом примере особенно ясно видна опасность самостоятельных действий для гражданского мира. С учетом этого можно требовать отказа от удовлетворения с оружием в руках как тяжелой жертвы. Таким образом, если политическое воспитание должно стимулировать отказ от удовлетворения, то государственные законы, в принципе признавая возмездие, должны препятствовать его опасному распространению, оценивая оскорбление не только с точки зрения гражданского права, но и как нарушение гражданского мира… При этом нельзя рассматривать оскорбление в отрыве от чести лишь затем, чтобы устранить таким образом трудности при установлении обстоятельств дела в отдельных случаях, так как нарушение мира это оскорбление общества, основанного на уважении чести. Нарушение мира путем проявления неуважения затрагивает прежде всего притязания на уважение. Такое неуважение угрожает, однако, и чести человека.

Уважение к чести личности создает ей и хорошую репутацию, так и признание превосходства личности создает ей авторитет. Неуважение может нанести ущерб и хорошей репутации, проявляясь, например, в форме клеветы. То, чего не удается сделать оскорблению по отношению к личной самооценке, клевета иногда может сделать по отношению к социальной значимости. Таким образом, оскорбление и клевета, по сути своей, могут различаться только как оскорбление чести и угроза репутации…

Наше понимание сущности чести основано на том, что никто не может отнять у человека его честь как его самооценку. Что это означает, можно судить по словам, которые произносит оскорбленный дон Жуан в пьесе Кальдерона: «Горе тому, кто дал такой закон, вложил в чужие руки мою славу, как будто от него она зависит – не от меня; и кто того позорит, кто оскорблен был, - вовсе не того, кто совершил позорное деянье! О настоящей чести он знает мало»... Примечательно, что это было сказано в том же XVII веке в той же Испании, где Сервантес на примере карикатурного Дон Кихота осмеял дуэли, которые в XVI веке распространились именно из Испании, прежде всего, в романских странах. И Сервантес, и Кальдерон противопоставляли нордическое чувство чести высшего культурного слоя средиземноморскому пониманию чести. В то время как для нордического человека действия личная самооценка зависит только от его собственных дел, средиземноморский «показушный человек» судит о своей социальной значимости по восхищению других. В этом смысле следует понимать и брошенные походя замечания исследователя расовой психологии Л.Ф. Клаусса о ненордическом характере дуэли. Историк Георг фон Белов тоже представил убедительные доказательства того, что дуэли в либеральном обществе XIX века с ее лишенным смысла формализмом и ограниченной возможностью сатисфакции возникла не из рыцарских турниров немецкого Средневековья, а из романских дуэлей начала нового времени. Но следует также признать, что на древнегерманском Севере и вплоть до наших дней в разных формах проявления сохранялась установка, согласно которой в случае необходимости при оскорблении чести можно было защищать ее самому.


ИДЕАЛ НОВОЙ ГЕРМАНИИ

Расстояние, которое отделяет нас от древнегерманского мира, столь велико, что нельзя говорить, будто новая Германия это возрождение старой. Это не возрождение, а нечто новое, уникальное, чего еще не было в немецкой истории. Наш путь к предкам нам приходится начинать сначала. Идеал новой Германии это новое рождение из первоисточника Матери-Земли. За истекшие эпохи мы пережили расовое смешение, христианскую историю, мировую войну и политическую революцию.


НОРДИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК

«Нордический человек» живет еще в немецкой сути, но проявляется в ней по-иному, нежели в древнегерманской жизни, как учит нас расология, которая от биологических и психологических исследований современных людей переходит к выводами о характере определенных типов в доисторические времена и на заре истории и о его отражении в языке и культуре. Уже германцы конца неолита представляли собой смесь преимущественно нордических индоевропейских племен шнуровой керамики из Центральной Германии и преимущественно фальских догерманских северо-западных племен мегалитической керамики. Так в душе германца гармонически соединились нордический человек действия и фальский упорный человек, воин и крестьянин, устремление в дальние края и возвращение на родину, мировой размах и родина, энергия и стойкость, умение ставить дальние цели и терпеливо выжидать, свобода и верность.

Примесь средиземноморской, динарской, восточно-балтийской и, прежде всего, альпийской крови повлияла на эту германскую суть. Место древней гармонии двух составляющих занял постоянный конфликт разнообразных элементов, прежде всего, нордического самовыражения в великих делах и альпийской самоизоляции в тихом семейном счастье. Этому опасному конфликту можно противодействовать только путем «стремления к нордичности». При ориентации на нордическую исконную суть фальская тяжеловесность превращается в силу упорного сопротивления, которая удачно дополняет боевой наступательный дух, а альпийская терпеливость – в готовность к самопожертвованию, обуздывающую нордическую волю к господству. Если альпийская суть при смешении с другими типами проявляет тенденцию к сытой обывательщине, то при нордической ориентации она может превратиться в немецкое добродушие. Так возникает та своеобразная полнота немецких достоинств, которая обогащает нордическую суть, если последняя в ней преобладает. Этот идеал нордизации можно воплотить в жизнь двумя путями: при сосуществовании рас – путем выращивания «новой аристократии на основе крови и почвы», отбора определенных родов, выделения из числа рабочих наследственных мастеров, а при смешении рас – путем воспитания, при том, правда, условии, что в каждом немце достаточно нордической крови, что из его наследственного фонда, как бы ни был он скрыт под внешним видом, можно выделить ту суть, которая соответствует нордическому идеалу. Дело не в «расовой чистоте», а в ориентации воспитания на определенный расовый тип, что позволяет в нормальном случае сделать нордическую суть преобладающим началом в чужеродном обрамлении.


НЕМЕЦКИЙ ЧЕЛОВЕК

Таким образом, «немецкий человек» всегда остается задачей воспитания. Это впечатление еще более усилится, если вспомнить, насколько немецкая суть различна в зависимости от судьбы и местности. Разнообразие племен и типов столь велико, что кажется, будто немецкий народный характер может быть понят только в племенном варианте. Поэтому нам остается лишь «горькое сознание» того, что из-за этого «прискорбного» разделения на племена «болезненный процесс» становления нашего народа мог произойти только окольным путем образования чужеродного государства, в результате чего возникла «неизбежная противоположность» между немецким народом и христианско-античной государственной идеей. В результате судьба немецкого народа в течение полутора тысячелетий имела чужеродную ориентацию на смешанный эллинстическо-романско-церковный идеальный образ пустынного человека Откровения, переднеазиатского человека, нуждающегося в спасении, и средиземноморского показушного человека.

Однако, чем сильней проявляет немецкий человек свою нордическую суть, несмотря на этот чужеродный идеал, тем более четко вырисовывается в нем образ «фаустовского человека»… так как в этом образе история впервые придала немецкому человеку его своеобразное выражение, единое и в то же время не единое. Фауст это символ человека, который вынужден признаться: «Ах! Две души в груди моей». Мечась между Богом, живущим у его груди, и Богом, действующим только извне, будучи отданным в распоряжение той силы, которой поручено «отвлечь сей дух от всех первоистоков», он, «добрый человек и в темных побужденьях», не знает правильного пути. Поэтому для нас Фауст как образ «вечного немца» недостаточен. Его метания между Богом и Дьяволом, его блуждания между двумя мирами, ни в одном их которых он не чувствует себя дома, его неискупленная вина перед Гретхен и Марией, его бесплодная деятельность, его жизнь безродного беглеца между Духом Земли и Небом, бессмысленность его науки и обманные основания его действий – причины этой недостаточности… Мы должны вместе с Бернхардом Куммером задать вопрос: «Почему твоя книжная мудрость была такой беспочвенной и полной разочарований, твое искусство таким безбожным, твоя любовь такой смертельной, твое отцовство таким бесплодным, твои действия такими слепыми, а твоя жизнь – бездной одиночества без общества, семьи, народа и умиротворения, хотя, несмотря на это, именно ты, человек, который никогда не мог удовлетвориться достигнутым, по праву стал высоким символом немецкого человека?» Мы можем теперь ответить: Потому что Фауст, этот изверг, не знавший покоя, который вечно начинал сначала, так и не смог найти путь окончательно возврата к исконной немецкой сути из-под чужеродных наслоений.

В той мере, в какой нам помогает «нордическая идея», мы заканчиваем теперь фаустовскую эпоху немецкой истории, но это не «закат Европы», как думал О. Шпенглер, когда фаустовское устремление вдаль и стремление к господству принимают формы империализма, капитализма и техницизма в мире, порабощенном деньгами и машинами, который просуществует еще какое-то время под властью цезарей, пока не уступит восточным народам с их неистраченными силами. Мы еще увидим, как фаустовское устремление освободится и от этих чужеродных извращений, ибо мы завершаем фаустовскую эпоху требованием убитых на мировой войне из «Странника между двух миров» Вальтера Флекса: «Дайте нам право на родину». В дни войны новый смысл обрели слова Фауста: «Ночь глубже глубины проникла будто, но все же светит яркий свет внутри». Фауст это промежуточный символ между образом Зигфрида и новым идеалом… Лозунг теперь не «Умри и стань», а «Стань тем, что ты есть».

В этом смысле фаустовское устремление может быть теперь продолжено как «бесконечное придание формы немецкой бесформенности», как «немецкая сверхкомпенсация имеющихся недостатков», которые являются следствием расовой и исторической расколотости, таких как неясность желаний, мечтательность, фантазирование, бесплодные мудрствования и уход в мир собственных чувств. Только «добровольное согласие с внешним принуждением» придает новому немецкому человеку солдатские качества.


ГЕРОИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК

Так при нордической ориентации немецкий человек превращается в героического человека, в бойца. И в этом случае становится действительностью требование Гете: «Довольно слов, я, наконец, дела хотел бы видеть». В начале для нас не слово, а дело и «дело это все». Символом героической готовности к делу, которую в фаустовском тысячелетии проявляли многие великие одиночки, остается рыцарь с картины Дюрера, который скачет навстречу опасности, не боясь Смерти и Дьявола.

Но XX веку понадобилась мировая война, чтобы снова увидеть героизм в действии… Это было начальной точкой того великого процесса перевоспитания, когда идеалом для немецкой молодежи начал становиться символический образ солдата-фронтовика. Поскольку этот солдатский дух привел к мобилизации немцев, благодаря ему появились бойцы движения, которые освободили Германию ото всех чужеродных сил. На мировой войне снова родились храбрость, мужество, чувство товарищества, готовность к служению и жертвам, благодаря которым склонные к раздорам немцы впервые смогли создать объединяющую Империю в соответствии с их собственной сутью… Солдатская борьба постепенно захватывает и гражданское общество и героическое становится важной частью политического.


ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК

Новые бойцы знают, за что и против чего они сражаются, умеют отличать друзей от врагов. Только тот, кто умеет это делать, - политический человек. Неполитический человек может быть только наемником, но не государственным деятелем. Послевоенное время показало, что повсюду выдвигались самые мужественные люди, каждый имел свою сферу влияния, но все они выступали друг против друга, как это обычно бывает среди немцев. Они сражались за дело нации… Но над ними тяготел рок всех немцев.

В противоположность этому национал-социалистическое движение руководствовалось национальным мировоззрением, которое призвано было обновить немецкое народное сообщество, исходя из его собственной сущности, так что все соплеменники могли внутренне объединяться в нем и добровольно и сознательно становиться его последователями. Это политически ориентированное народное единство делает политического человека народным человеком. Поскольку политическая революция устраняет все раздоры в народе, она устанавливает гражданский мир в рамках авторитарного государства.

Если бы Грёнбех мог с нашей точки зрения еще раз взглянуть на древних германцев, он еще более акцентировал бы внимание на расстоянии, отделяющем нас от них, о чем он уже писал: «Это были мужественные люди, но они стояли на почве, совершенно непригодной для современных людей. У них была цивилизация, но средоточие ее было совсем иным. Эта цивилизация была по-своему прекрасна и в эпоху своего расцвета, несомненно, служила оправданием жизни, но она была связана с формой самоутверждения и самоощущения, которая, будучи перенесенной в наш мир, стала бы одной из разрушительных сил». К этому мнению присоединяется и Янсен: «Я не думаю о подражании героям древних саг, я полагаю скорее, что необходимо превратить понятие героизма в понятие гражданской доблести, необходимой для народа»… Мы утверждаем свое личное Я, служа своему народу и государству.

Вместе с этим наша честь перемещается из личной в национальную и социальную плоскость. Поэтому нельзя сравнивать понятия о чести в древней и новой Германии. Но это и не требуется, поскольку каждый из нас знает, что из исторического наследия может быть сохранено, а что нет.


ЛИЧНАЯ ЧЕСТЬ

Но, прежде всего, необходимо, чтобы идеал воспитания в новой Германии тоже исходил из личной ценности, так как только из самостоятельных личностей формируется персональное общество, в то время как коллектив отличается именно тем, что перечеркивает личную ценность его членов. Постоянные обвинения плутократической стороны, смешивающей национал-социализм с коллективизмом, тем более непонятны, что наше мировоззрение сражается с восточным большевизмом и противопоставляет ему нордическую идею. Именно исходя из этой идеи истинно великие немецкие философы всегда подчеркивали самоценность личности в виде «искорки в глубине души» Майстера Экхарта, «свободы христианина» Лютера, микрокосма монады Лейбница, автономии воли Канта, Я как субъекта действия Фихте, воли к власти Ницше и развивающейся живой формы Гете…

Личность характеризуется своей свободой. Это означает первоначально: «Каждый может делать, что хочет». Но, поскольку мы преодолели эту либеральную свободу любого действия, выраженную в лозунге физиократов «Дайте делать, дайте идти», только в этом смысле можно сказать, что нет индивидуальной свободы. Только когда индивидуум согласует свои произвольные действия со своей личной и народной сутью, когда он получает стимулы к действию от чувства своей наследственной расовой ценности, тогда он внутренне свободен… Для нас свобода превращается в сознание своей ответственности. При всех своих действиях личность должна учитывать, нужны они народному сообществу или нет. Ответственные действия могут быть только следствием воли личности, сознающей свой долг перед народом. Таким образом, ответственность и верность долгу обуславливают друг друга. Речь идет в данном случае об ответственности в самом широком смысле слова, обязательной как для вождя, так и для его подчиненных. Есть еще промежуточная форма ответственности подчиненных перед начальством. Руководители отвечают и за действия своих подчиненных, а подчиненные за действия своих товарищей. Вся эта иерархия форм ответственности проявляется в том, что человек с радостью берет на себя ответственность, он не ждет приказа, а действует, руководствуясь собственным чувством долга. Так все формы ответственности снова сводятся к ответственности перед самим собой, которая сочетается с верностью самому себе, предпосылками чего являются самоуважение, сознание собственной ценности и вера в себя. Только из этого сочетания рождается та сила воли, которая позволяет принимать решения без колебаний и без чужих указаний. Ответственность перед самим собой порождает то качество, которое называется «гражданским мужеством». Страх перед ответственностью это та трусость, которая прячется за анонимностью в парламентах, бюрократии и акционерных обществах. Ответственность перед собой ведет также к самообладанию, позволяющему отметать недостойные стимулы к действию. Самообладание не позволяет человеку выбалтывать секреты.

Таким образом, воспитание характера развивает личную честь именно благодаря воспитанию воли. Но характер представляет собой совокупное физическое, психическое и духовное своеобразие личности. Тут сразу же встает вопрос об унификации и характере: Возможно ли достижение общего идеала без угрозы превращения самоценной личности в тип? Говоря об уникальности личности, и сегодня цитируют Рюккерта: «Перед каждым стоит образ того, чем он должен стать, и пока он этим не стал, нет ему покоя». На это следует ответить, что возможности сохранения чести и пределы типообразования заданы нашим народным идеалом в однотипных наследственных ценностях всех наших соплеменников, причем целью может и должно быть развитие преобладающих нордических ценностей. Развитие своей уникальности в соответствии со своим типом остается задачей каждого человека в отдельности. Но здесь возникает опасность того социологического понимания воспитания, которое через католическую теорию воспитания (Отто Вилльманс) проникло к нам и определяет воспитание как ассимиляцию. Если бы воспитание было просто вписыванием личности в любое общество, то нам пришлось бы смириться и с еврейской ассимиляцией, против которой мы боремся. Характер можно воспитать только сообразно своей расе и своему народу. Чужеродное мировоззренческое обучение может быть не более успешным, чем попытка заставить волка или орла питаться картошкой и хлебом. С чужеродным пониманием воспитания связано и то, что самовоспитанию уделяется слишком мало внимания, тогда как любое внешнее воспитательное воздействие может только стимулировать внутренние силы.


НАРОДНАЯ ЧЕСТЬ

…При ориентации на идеал любви к родине, несмотря на внешнюю унификацию, растет внутреннее духовное единство с основной сутью и постоянно углубляется внутреннее согласие с основными ценностями народа. Оно растет и в ширину это живое чувство любви к родине, это все более сильное осознание своих связей с кровью и землей, оно охватывает весь народ как живое сообщество судьбы. Все формы жизни народа, его язык и хозяйство, его нравы и законы, все произведения его науки, искусства и техники, его города и деревни, все, пережитое им на протяжении истории, - все это включает в себя любовь к родине, постоянно стремящаяся постичь суть народа, раскрывающуюся в формах его жизни, в произведениях культуры и в его делах. Это полнокровное сознание не имеет ничего общего с тем надутым патриотизмом, который после истошных криков «ура!» снова успокаивается… Сегодня на основе любви к родине можно построить народное сообщество, в котором никому не будут советовать отряхнуть прах отечества со своих ног, когда рабочим, будто бы «не имеющим отечества», открыт путь духовного возврата на родину. Сегодня мы начинаем больше жить общим Я нашего народа, чем собственным Я нашей личности, так как народ снова оживает как наша наследственная ценность, так что мы в нашем стремлении к личной ценности можем выполнять народную миссию…

Тем самым «народ как герой» вступает в борьбу за существование. Его нынешнее поколение стоит перед новой задачей. Без оглядки на удобную современность, веря в лучшее будущее, народ берет на себя великую задачу своего самоутверждения… Новый героизм нашего народа переломил трусость Веймарской системы, которая хотела переложить на грядущие поколения груз проигранной войны. Народ как герой заботится только о чести народа, когда соблюдает 6 принципов народного самоутверждения:   1) Сохранение чистоты немецкого наследственного типа, недопущение «осквернения расы». Примечательно, что Нюрнбергский закон от 15 сентября 1935 года носит название «Закон о защите немецкой крови и немецкой чести». 2) Увеличение силы немецкого народа, повышение рождаемости. 3). Обеспечение пропитания немецкого народа продукцией своей земли. 4) Обеспечение потребности в трудовых ресурсах своими силами. 5) Развитие Вермахта. 6) Развитие немецкого мировоззрения в немецком искусстве и немецкой науке и доведение его до уровня немецкой веры…

Решению этих великих народных задач отдельный человек может содействовать только как член целого. В той мере, в какой он это делает, честь народа распространяется на него. Отдельный человек, как часть народа, является обладателем этой народной чести, поскольку он связан наследственной ценностью и любовью к родине с народным сообществом. Только так самоутверждается он в народе. Так соплеменники превращаются в товарищей, связанных между собой общим уважением чести своего народа и взаимным доверием… Отдельные люди могут занимать разное положение в народе как целом, но свою ценность они получают только от связи с народом и в результате работы на благо народа.


НАЦИОНАЛЬНАЯ ЧЕСТЬ

Как показала недавняя история, и наша народная суть бессильна, если она не объединена в государственную организацию. Государство представляет собой надстройку над народным сообществом. «Я» этого тотального государства, этой политической совокупной личности, представляет собой суверенную силу государства; ее представителем, в соответствии с принципом вождизма, является конкретный вождь, ее символом – знамя. Поэтому честь Рейха воплощена также в вожде и знамени. И «знамя важней смерти», потому что честь важней жизни. Подобно тому, как честь личности связана с ее правильно понятой свободой, так и честь Рейха зависит от суверенитета государства, т.е. от самоопределения народа. В новом Рейхе народ как нация готов сражаться за свободу, мир и честь против враждебных сил. Ничего не стоит та нация, которая не ставит радостно все на свою честь. И Рейх прежде всего позаботился о том, чтобы Германия больше не была колонией, чтобы немцы не были больше народом рабов, чтобы был положен конец позорному диктату, порваны цепи процентного рабства и прекращена клевета о «вине за войну». Немецкое правительство заявило о себе как о хранителе чести немецкой нации…

Сегодня место кровной мести за оскорбление личной чести заняла защита народа от любых политических угроз. Отдельный человек может быть сегодня снова исполнен национальной гордости за честь Рейха, когда он видит, что этот Рейх сражается за сообщество свободных народов против надгосударственных «сил тьмы». Участвуя в этой борьбе, он становится частичным обладателем чести Рейха. Он является обладателем национальной чести как гражданин Рейха, свободно подчиняясь государству и служа народу…

Высшая форма подчинения – повиновение приказу… Собственная воля подчиненного при этом полностью исключается… Акт повиновения при этом является максимально спонтанным и автономным. Это повиновение является добровольным и радостным, если в основе его лежит уважение и доверие к вождю; оно сознательно, так как включает в себя понимание цели, незамедлительно, безусловно и молчаливо. В отдельных случаях повиновение вообще не требуется в приказном порядке, если человек раз и навсегда признает превосходство вождя… Повиновение и подчинение в истинно нордическом стиле диаметрально противоположны иезуитскому послушанию трупа, достигаемому путем умерщвления воли с помощью особых упражнений… Винеке проводит различие между нордическим повиновением и восточным послушанием: «В первом случае подчиненные остаются, в принципе, свободными людьми, во втором это бессознательно рабские натуры». Во всяком случае настоящее повиновение не уменьшает честь, а увеличивает ее.


ПОСЛЕСЛОВИЕ. ЕВРОПЕЙСКАЯ ЗАДАЧА НЕМЦЕВ

…Не намереваются ли немцы превратиться в европейцев? Не произойдет ли расовое смешение многочисленных окраинных народов с победоносным немецким народом или, по меньшей мере, их культурное поглощение? При подобных соблазнительных предположениях забывают, что это означало бы утрату народной чести. Уважение к собственному народу неразрывно связано с уважением к другим народам. Мы планируем не создание Паневропы и не германизацию Европы, а новое заселение немцами исторически принадлежащих им земель и сохранение жизненного пространства и культур народов, находящихся под нашей защитой, в пределах Рейха или у его границ. Изменяется не суть немцев, а их образ действий, исходя из этой сути: перед немцами стоит европейская задача. Немцы намереваются, оставаясь в рамках своего обширного диапазона целей, простирающегося от погружения в царство абстрактной мысли до сосредоточения народного сообщества в реальной Империи, перейти к завоеванию противоположного полюса, к преобразованию мира, к созданию Империи, которое является миссией и других народов, особенно наших европейских соседей…

…Какова же наша европейская задача, новая немецкая миссия, если речь идет не только о расширении жизненного пространства? Обычно на этот вопрос кратко отвечают так: это немецкая гегемония в континентальной Европе и ее африканском придатке. Значит ли это, что место западной плутократии займет немецкая военная диктатура, как давно предсказывали наши враги, и немцы превратятся в безжалостный народ господ? Но тот, кто следует мировой миссии древнего Севера, не поддастся соблазну превратить власть из средства в цель, а господство – из формы в смысл. Вольфганг Шульц не устает повторять: порядок (персидская «арта», индийская «рита», латинский «ritus») – такова вечная задача арийцев. Научное познание порядка в природе, его техническое использование и художественное изображение, но, прежде всего, установление политического и экономического порядка внутри народов и в отношениях между ними. Это справедливый порядок, который укажет каждому человеку и каждому народу надлежащее ему место…

Есть существенное различие между тем, является ли целью господства только власть и прибыль, или благодаря формам господства и средствами власти достигается общественный порядок и удовлетворяются жизненные потребности разных народов. В любом случае, немцы превращаются не в народ господ, а в носителей европейского порядка.


ИЗУЧЕНИЕ ИДЕАЛА В ПЕДАГОГИКЕ

Какое расстояние отделяет нас от внутренней разобщенности вильгельмовской эпохи и веймарского периода, можно определить, бросив ретроспективный взгляд на разнообразные течения в психоанализе, патологической теории типов и диалектической теологии, которые показывали нам и немцев отягченными комплексом неполноценности, сексуально озабоченными, нуждающимися в сверхкомпенсации конституционных слабостей, с раздвоением личности, изначально порочными. Нас не очень беспокоят имеющие недостатки и слабости. У нас иные представления о нашем идеале. И мы исследуем глубины немецкой души, пробиваемся через чужеродные наслоения, освобождаем стесненные комплексы, обуздываем дикие инстинкты, но мы докапываемся до сути, из которой исходит стремление к ценностям, заложенное в наследственных задатках. Это стремление расового характера. Оно заставляет своего носителя включиться в народное сообщество и проявить себя в нем в качестве типа. Сюда добавляется и личная нота… Но развитием физических и психологических качеств из их задатков должен управлять духовный центр Я, который создает для себя общую картину ценностей и ориентируется на нее в дальнейшем развитии. Только в таком единстве тела, души и духа, основы жизни и центра личности, расы, народа и личности, типа и характера может возникнуть воспитательный идеал чести…

…Именно от изучения идеала следует ожидать решающего вклада в ту «национально-политическую антропологию», которую Э. Крик сделал основой педагогики, отправляясь от другой исходной точки.

Но нет ничего более ошибочного, чем предположение, будто духовное Я, исходя только из своей физической и психической основы, может дойти до понимания собственной ценности, минуя многочисленные опасности захирения, чрезмерного разрастания или покрытия чужеродными наслоениями его основных устремлений, дезориентации своих действий. Наш исторический опыт показывает, что отдельный человек может получить настоящее образование, если он неразрывно связан со своим народом, все силы которого направлены на создание идеала. Поэзия и живопись создают пластические образы ценностей; науки об истории, культуре и жизни, философия и особенно этика выделяют отдельные ценности; в значении имен и слов, в содержании обрядов и законов заключены правовые нормы; религиозные движения открывают глубинные основы, политические события являются кульминацией воплощения идеала в жизнь; живые вожди служат непосредственно осязаемыми символами народных устремлений. Перечислив все эти силы, создающие идеал, причем перечень этот далеко не полный, мы наталкиваемся на множество книг, темы которых далеко выходят за обычные рамки педагогики. Это открытие не может удивить специалиста, который не думает, оставаясь на уровне педагогики Гербарта или педагогической технологии XIX- начала XX века, будто педагогика может сама произвольно устанавливать цель воспитания. Народное сообщество создает свой воспитательный идеал в зависимости от исторической ситуации…

…Совершенно ненордический, схоластический способ – делать из цитат авторитетные доказательства, и не только потому, что в данной области ничего нельзя доказать, а можно только что-то описать… Собственные переживания и действия дают исследователю идеалов интуитивную очевидность. Ученый не может устанавливать идеалы, он может быть лишь носителем идеала наравне с остальными соплеменниками…

Но зачем тогда нужна нам наука об идеале? Не преждевременно ли фиксировать в виде догмы то, что находится в движении? Да, педагогика не может определить новый идеал воспитания, как историк или юрист – действия политика, но задача историка – понять их мотивы во временной взаимосвязи, а задача юриста – вписать их успех в правовую систему. Ни художник, ни ученый не могут заменить воспитателя, но первый дает целям воспитания пластическое выражение, а второй – систематическое обоснование…

И в нашей религиозной жизни мы стоим на твердой почве благодаря идеалу чести. Даже современная биология называет человека, следующего направлению заложенных в нем сил, религиозным человеком…

Бесплодное дело оставаться на позициях педагогики, занимающейся изучением идеала. И здесь имеет значение только пример, только успех. Идеал политического воспитания нельзя построить на базе кантианского априорного долга или сделать из него платоновскую ипостась трансцендентного прообраза, его можно увидеть только с точки зрения реальных народных ценностей.

Философия Вождизма


Назад к Оглавлению

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 



Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика