Биологические основные законы культурного развития


Людвиг Вольтман



Органическое происхождение социальной жизни
Ступени развития животных обществ
Социальное унаследование и изобретательность ума
Формы человеческого отбора
Борьба за существование и борьба за право
Расовое предрасположение и передача культуры

Рекомендуется студентам исторических, педагогических и философских факультетов.



1. Органическое происхождение социальной жизни

Так как человек есть создание органического мира, развившееся из низших существ и простых условий существования, то и в его социальной и духовной истории должны быть действительны основные физиологические законы, управляющие общими жизненными явлениями. Человек, как существо органическое по своему физическому и психическому устройству и дееспособности, вместе с другими ему подобными существами является носителем и творцом всех общественных и духовных деятельностей, ибо «всемирная история есть также только часть истории органического развития». [191. Е. Haeckel. Ziele und Wege der heutigen Entwicklungslehre. 1875. S. 87.]

Философское мышление, предчувствуя связь органического и духовного мира, уже давно начало сравнивать общественную и политическую жизнь со строением и развитием органических форм. Платон сравнивал государство с душой и пытался из внутренних законов личности и составляющих ее различных сил вывести сущность и состав государства. Новая так называемая «органическая социология» проводит более реальным образом сравнение между ростом и функциями телесного организма и общества. Эта теория имеет, без сомнения, известное оправдание, так как общество в самом деле есть организм, но оно в то же время более, чем организм, и как реальная жизненная единица оно представляет образование другого рода. Так сказать – сверхорганическое. Его можно сравнивать с организмом лишь в том отношении, что люди также подчинены одинаковым законам, как и клетки в организме, и если всякая общественная жизнь будет прослежена до ее самых примитивных зачатков, то можно доказать, что как животное, так и человеческая община являются физиологическим продуктом организма, развивающимся путем роста и размножения и дифференцировавшимся на междуорганические и сверхорганические жизненные отношения.

На сходство истории развития организма и общества указывает еще и то обстоятельство, что на низших ступенях жизни оба еще не резко отделены друг от друга. У семейства жгутиковых, например, отдельные клетки, а у сифонофор многочисленные отдельные существа органически связаны друг с другом. Они образуют общество и одновременно – организм. У высших животных такие жизненные условия наблюдаются в зародышевом состоянии и в периоде зародышевой жизни.

Более высокоразвитые животные организмы состоят из очень сложных клеток или элементарных организмов. Это построение берет свое начало в оплодотворенной зародышевой клетке, потомки которой путем продолжающегося деления вызывают рост и увеличение размеров, пока наконец организм не достигнет своего полного развития и, вступив в период зрелости и размножения, не начнет выделять из себя группы клеток в виде нового организма. Между клетками существует количественное и качественное разделение труда, таким образом, что некоторое число однородно дифференцированных клеток выполняет одну и ту же функцию. Отдельные клетки образуют ассоциацию, в которой существует соотношение частей. Нервные органы относительно исправного выполнения своих функций зависят от кишечных органов, а эти последние – опять-таки от нервных. Изменения, наступающие в одной системе органов, вызывают обыкновенно таковые же в других системах. Усовершенствование одной части часто связано с обратным развитием других. Отдельные системы органов имеют для жизни организма разное значение. Наблюдается как господство, так и подчинение частей организма, так как нервная система и, главным образом, мозг являются важнейшими жизненными органами. В мозгу сосредоточены все побуждения и цели жизни. Отсюда же исходит и господство над развитием и формированием прочих органов. Рост, разделение труда, соотношение частей и централизация деятельностей совершаются однако не так, как это происходит в хорошо смазанной машине, но тут существует «борьба частей в организме», как назвал это Руа, борьба химического сродства, клеток, тканей и органов, между которыми также происходит естественный отбор, как между организмами. Все эти отношения управляются стремлением организма к определенной цели, что и накладывает на него характеристический отпечаток в противоположность неорганическим образованиям.

Между организмом и обществом существует в действительности генетическая аналогия, и общество может быть названо «социальным организмом», в котором действуют такие же основные биологические законы, как и в первом.

Рост общества берет свое начало от пары человеческих индивидуумов, которые вместе со своими детьми, детьми детей, родственниками и потомками образуют одну социальную единицу. Если последняя сделалась больше, то она отделяет от себя группы, которые где-либо в другом месте обусловливают сходное же социальное образование. Возникновение братских родов, колоний есть выражение роста общества, переступающего свои пределы. В самом примитивном обществе уже наблюдается разделение труда между мужчиной и женщиной, родителями и детьми, сильными и слабыми, умными и глупыми, на основании естественных различий дарований и труда. Разделение труда, которое в более высокоразвитых обществах ведет к образованию каст и состояний, очень содействует возникновению и ускорению видоизменений и является таким образом средством социального и духовного прогресса. Между частями общества существует взаимодействие в том отношении, что одна группа не может существовать без другой, и происходит обмен услуг, которые обоюдно полезны. Наблюдается также господство групп и лиц, отца в семье, вождя в орде, аристократии в феодальном государстве. Социальное дифференцирование занятий ведет к противоположности потребностей и интересов. Возгорается внутренняя социальная борьба, открытая или скрыта, борьба, принимающая военную, экономическую или духовную форму, борьба за жилище, пищу, женщину, за положение, силу и за истину. Несмотря на внутреннее дифференцирование, разногласия и натянутые отношение между своими членами, общество во внешнем отношении представляет замкнутое в себе и солидарное целое, которое, действуя попеременно, то в противоположном направлении, то согласно с другими социальными образованиями, объединяет все свои отдельные силы и части, которые служат ему поддержкой.

Однако дальше этой общей биологической закономерности аналогия между органическою и социальною жизнью не должна идти, иначе она будет совершенно бессмысленной. Некоторые представители этого учения, органической социологии, например, Шаффле, Лилиенфельд и Р.Вормс, развили эту аналогию до мелочей и часто в этом направлении доходят до смешного и комичного, отдавая таким образом в жертву смешному презрению справедливые и необходимые стороны этой теории. Например, это чистая бессмыслица, когда Шаффле проводит аналогию между находящимися на поверхности органического тела защитительными тканями – например, волосами, ногтями, колючками – и возведенными для защиты от нападений стенами, стенными зубцами, тщательными прикрытиями и т.п., или же когда Р.Вормс сравнивает обращение кровяных телец в потоке крови с функцией купцов, которые являются носителями питающей субстанции в обществе, и ищет в шоссейных и железных дорогах аналогии с кровеносными сосудами.

Общий для организма и общества принцип есть принцип организации, сущность которого заключается в выше изъясненных основных законах. Общество нельзя непосредственно назвать организмом, но можно все-таки определить его физиологически, так как оно обладает организацией. Отдельный человек хотя и является органическим элементом общества, и в этом отношении его можно сравнить с органической клеткой, но он в то же время представляет нечто большее и нечто другое, чем клетка, так как между индивидуумами существуют своеобразные отношения, которых не имеется между клетками организма, но которые берут свое начало во взаимном отношении многих организмов.

Физиологическим основанием социальной жизни заключающихся в специфическом отношении многих организмов друг к другу служит не что иное, как раса. Только это понятие вполне уясняет как самую проблему, так и ее решение, которое только неясно представлялось исследователям, стремившимся проводить сравнение между организмом и обществом.

«Органическая» социология не дает удовлетворительных объяснений. Социология должна быть скорее биологической, т.е. она должна для объяснения общественных явлений и перемен прибегать к закономерностям, вытекающим из пространственного, временного и физиологического сожительства многочисленных организмов. Она должна представить себе расу и общество в их закономерной связи и изучить расовый процесс, как естественное основание «социального процесса» так, чтобы изменения, приспособления, отборы общества были бы сведены к равным физиологическим действиям в расе. Но если общество есть такое жизненное явление, которое свойственно равным образом и многочисленным животным расам, то сюда надо включить еще и такие антропологические причины и закономерности, которые вытекают из специальной природы человеческого рода, так как лишь при таких условиях можно всесторонне научно обосновать жизнь и историю человеческих общественных форм.


2. Ступени развития животных обществ

Если строение и образование человеческого тела могут быть вполне поняты только тогда, когда будет прослежено его развитие с самого первого начала появления организмов, то и его общественное существование только тогда становится вполне ясным, когда пред нашими глазами откроются первые зародышевые движения социальных отношений, и мы проследим их развитие до самых сложных форм, ибо первобытная история социальных отношений и инстинктов заходит глубоко вниз, до самых древних и примитивнейших состояний органической жизни.

На известной нам низшей ступени органических видов находим мы одноклеточные организмы, более или менее дифференцированные. Они живут либо изолированно, либо образуют соединение, которое можно рассматривать как простейшую форму органического общества. Некоторые реснитчатые животные образуют маленький стебелек животных, или же многие маленькие животные сидят на одном общем стебельке. Эта связь элементарных клеток имеется и у некоторых видов водорослей, например у volvocinae, которые образуют клеточные колонии и пустые шарики, не разлучаясь, несмотря на многократное деление, и располагаясь друг на друге. Вследствие того, что в этих «клеточных роях» – «Zelehorden», как назвал Геккель, – наступает дифференцирование и возникает разделение труда между отдельными клетками, образуются высшие органы полипов и губок. Сифонофоры (трубчатники) образуют колонии, состоящие из отдельных животных, между которыми утвердилось широкое разделение труда. На одном общем стволе находятся плавательные колокольчики, питающие полипы, хватательные нити, щупальцы и половые животные, так что у некоторых видов отдельные животные почти всецело утратили свой морфологический характер, и животная колония производит впечатление одного цельного организма.

У следующих классов животного царства, у червей и моллюсков, мы находим лишь немного примеров такой общественности, между тем как у arthropoda – членистотелых – наступает богато развитая общественная жизнь. В то время, как в животных колониях прямая органическая связь не перестает существовать, так как индивидуум не разлучается при размножении, у arthropoda союз обусловливается до некоторой степени сложными психическими отношениями. У пчел, муравьев, ос существует очень дифференцированная общественная жизнь, основанная на инстинкте и также, до известной степени, на связанном внешними чувствами разуме. У них господствует многообразное расчленение и разделение труда. Рыбы же собираются стаями, которые именно во время пробудившейся половой жизни и связанных с этим странствований становятся заметными. Некоторые виды образуют странствующие общества, представляющие форму клина; у других же самцы отделяются от самок, плавая на разных глубинах; у третьих самки плывут впереди самцов. Амфибии сходятся вместе только вследствие одинаковых условий местности, а не вследствие какой-либо длящейся взаимной склонности; лишь только удовлетворен половой инстинкт – они больше не заботятся друг о друге. В дружественные отношения, как говорит Брем, пресмыкающиеся не вступают ни с другими членами своего класса, ни с другими животными вообще; в лучшем случае, их можно довести до того, чтобы они больше не боялись или были равнодушны к другим существам.

Многие виды птиц по окончании высиживания птенцов принимаются странствовать, для чего они и собираются вместе большими стаями и вереницами; другие живут парами в брачном общении, вместе с подрастающими молодыми; третьи вступают в общества для самозащиты. Большинство воробьиных пород, например, в высокой степени общительные животные. Отдельные экземпляры встречаются только случайно; отдельные пары – только в период высиживания; в остальные же месяцы года пары и семьи собираются в стаи, стаи – в полчища, полчища же часто образуют настоящие легионы. Более умный берет на себя заботу об общем благе, прочие же члены стаи подчиняются его распоряжениям и подражают его действиям (Брем. «Жизнь животных». 3-е изд., IV, стр. 38). Фламинго живут всегда большими отрядами; при поисках корма многие из старших летят стаями всегда на страже и при приближении опасности предупреждают остальных (Брем. VI, стр. 548). Веслоногие помогают друг другу при ловле рыбы, но не в обороне против врага, как это делают, например, чайки, которые всегда единодушно действуют и тотчас же вступаются, если нужно бывает защитить одного из своих собратьев (Брем. VI, стр. 549).

Млекопитающие в общем отличаются большою общественностью. «Во многих больших обществах, – пишет Брем, – наиболее способный сочлен приобретает верховное главенство и достигает наконец безусловного послушания. У жвачных такой чести удостаиваются, по обыкновению, старые самки, именно те, которые бездетны; у других же общественных животных – например, у обезьян – вождями становятся только самцы и только после очень упорной борьбы с соперниками, из которой, наконец, они выходят победителями и всем остальным внушают страх. Тут мерилом служит грубая сила, там – опытность или добрая воля. Избранный или, по крайней мере, признанный вожак принимает на себя заботу о защите и безопасности всего стада и защищает слабых членов последнего, иногда даже доходя до самопожертвования. Менее разумные и слабые животные примыкают к более умным и сильным и слушаются всех их распоряжений, касающихся общей безопасности» (Брем. I, стр. 26).

Особенно интересна общественная жизнь у обезьян. И здесь сильнейший или старейший – следовательно, способнейший – индивидуум-самец стада возвышается на степень вожака или вождя. Этого достоинства достигает он только после упорной борьбы и битв с прочими соискателями, т.е. со всеми прочими старыми самцами. Длиннейшие зубы и сильнейшие руки решают спор. Вождь требует и пользуется безусловным послушанием во всех отношениях. Зато он также зорко следит за всем, чтобы вовремя заметить опасность, и защищает стадо с отвагою и храбростью (Брем. I, стр. 46).

Из этих примеров, которые могли бы быть подкреплены многими другими, заимствованными из сочинений Брема, Espinas'a, Дарвина и Бюхнера, явственно следует, что законы роста, разделения труда, взаимодействия, господства и т.д. находятся на всех ступенях животной общественной жизни, встречаясь то в той, то в другой форме.

На низших ступенях сообщества животных союз бывает чисто органическим, как в собственном теле животного, так как индивидуумы остаются в непосредственной телесной связи и имеют общие нервную систему и пищеварительный аппарат. У arthropoda и млекопитающих отдельные индивидуумы удерживаются вместе инстинктивными побуждениями симпатий и интересов, хотя иные поступки их в этом направлении обусловливаются все-таки известною долею разумения. Только в человеческой сфере общество превращается в такое сообщество разумных существ, которое обусловливается духовными причинами и управляется духовным образом, хотя и здесь не могут быть всецело выключены органические и инстинктивные связи.

Стойкость и дифференцирование общежительности зависит от духовных дарований, так что в общем наиболее смышленые животные – также и наиболее общественные. Там же, где смышленость и общительность достигают одновременно высокой степени, существуют наилучшие гарантии для сохранения и усовершенствования рас в борьбе за существование.

Если между индивидуумами, составляющими общество, не существует продолжительной телесной связи, то вместо нее развиваются постепенно социальные инстинкты, которые первоначально бывают связаны с чисто-органическими функциями и действуют как половое побуждение, побуждение к питанию и побуждение к власти.

Что касается отношений индивидуумов при половом размножении, то Е.Циглер различает размножение без спаривания и оплодотворения, затем временное спаривание для оплодотворения и продолжительное спаривание. Первая форма наблюдается у губок, coelenterata, echinodermata и улиток, у которых семянные и яйцевые клетки опоражниваются в воду, где оплодотворение совершается без дальнейшего участия самих животных. «Спаривание для оплодотворения происходит тогда, когда два индивидуума соединяются с целью произведения потомства и тотчас же после этого снова разлучаются», как это происходит у большинства червей, arthropoda, моллюсков, рыб и амфибий. Продолжительное спаривание наблюдается у птиц и млекопитающих и длится либо в течение одного периода размножения, который может заключать также период вскармливания потомства, или же в течение многих периодов размножения и даже всю жизнь. [192. Е. Н. Zieler. Die Naturwissenschaft und die sozialdemokratische Theorie. 1894. S. 74-77.]

Между тем как при спаривании для оплодотворения индивидуумы привлекаются друг к другу посредством возбуждающих прикосновений, запаха, красок и звуков, следовательно, путем чувственных раздражений осязания, обоняния и слуха, семейный инстинкт, основывается на половом побуждении у более высоких животных именно там, где моногамические половые отношения продолжаются всю жизнь. В этой области и могут возникать инстинкты, симпатии и антипатии, страстное и желание и ревность, любовь к детям, вскармливание детенышей и побуждения к играм и странствованиям. «Каждая мать у млекопитающих животных, – говорит Брем, -любит своих детенышей и защищает их с опасностью для собственной жизни против всякого врага, даже против их собственного отца. Она кормит, чистит, направляет, наказывает и защищает их, – одним словом, настоящим образом воспитывает своих детей» (I, S. 30). Материнская любовь есть такая же естественная сила, как и все прочие, которые в борьбе за существование сохраняют жизнь или разрушают ее.

У низших животных каждое из них само отправляется на поиски за пищи. Животные колонии – например, coelenterata – имеют один общий желудок, который наполняется питающими полипами. У более высоких животных потребность питания ведет к общим действиям в ассоциациях. Многие животные имеют общие запасные кладовые, пастбища и места для охоты. Волки и некоторые другие хищные животные охотятся группами и помогают друг другу при нападении на добычу. Павианы выворачивают камни, чтобы искать насекомых, и т.п., и когда они находят большой камень, то за него берется такое количество их, какое может только явиться, и все они вместе делят добычу. Общественные животные защищаются сообща. Бизоны-самцы в Северной Америке в случае опасности сгоняют самок и детенышей в середину стада и сами защищают его окраины. Даже волки, которые собираются зимой стаями, совершают все предприятия сообща, поддерживают взаимно друг друга и в случае надобности призывают на помощь своих товарищей воем (Дарвин).

Общие действия стадных животных заставляют предполагать существование у них известного руководства или власти, от которой исходят все направляющие указания, приказы и предостережения. Солидарность в борьбе с внешними врагами ведет необходимым образом к организации власти внутри и вызывает разделение труда, подчинение и согласные совместные действия, повышающие способность нападения и сопротивления. Регулирование отношений совершается либо посредством врожденного инстинкта, как это мы замечаем у многих arthropoda, либо возникает борьба за социальное положение, в которой право сильнейшего, старейшего и более опытного облекает его властью и уважением и требует с другой стороны повиновения, доверия и почтения. Так в стаде диких лошадей самый сильный жеребец является безусловным повелителем, вожаком и предводителем. Он шествует впереди, дает знак, когда надо остановиться на отдых, двигаться вперед, бежать или бороться, и не встречает и не терпит никакого соперника и никакого сопротивления. [193. L. Buchner. Liebe und Liebesleben in der Tierwelt. S. 346.]

Господство единичных особей или групп является первоначальным естественным фактом, который для стадной жизни столь же необходим и полезен, как и другие инстинкты и деятельности. Причина измененных действий может исходить только от этих отдельных особей или групп. Например, у муравьев каждый выход, каждое изменение дороги или всякое изменение решения во время экспедиции исходит всякий раз от небольшого ядра участников, которые предварительно, путем прикосновения усиками, столковались между собой и затем уже увлекают за собой остальных и менее решительных Бюхнер.

Организация власти заключается не только в предводительстве и управлении, но также – в добывании пищи. Предводительствующие животные предъявляют притязания на большее количество питания, на преимущества в половых наслаждениях, на безусловное повиновение – биологические начатки дани и общественного оброка! В общественной жизни обезьян существуют прямо-таки деспотии, зачатки классов на почве естественных различий. Владычество и подданство суть естественнейшие факты в мире. «В природе, – говорит Гэксли, – факт и его оправдание, или, другими словами, сила и право совпадают. Быть и иметь на это естественное право, обладать какою-нибудь способностью иметь естественное право пользоваться ею – это совершенно одно и то же». [194. Th.Н.Нихley. Soziale Essays. 1897. S. 50.]

Животные сообщества ясно указывают ту великую истину, что все социальные расчленения и учреждения покоятся на силе и служат силе. Только там, где господствуют личные подчиняющие и руководящие силы, может быть достигнуто социальное развитие; это естественная истина, которая действительна и для происшедшего от животного сообщества человеческого общества и для организации власти в семье, племени и государствах.


3. Социальное унаследование и изобретательность ума

Развитие не только органов, но и инстинктов, и ума (intelligenz) необходимо для сохранения и усовершенствования расы. Под инстинктами понимают врожденные, не зависящие от опыта и воспитания, непреодолимые внутренние побуждения, действующие без сознавания цели и, тем не менее, целесообразно. В противоположность этому разум является духовной функцией, которая развивается путем опыта и упражнения. С точки зрения естественного развития инстинкт и ум не должны быть разделяемы друг от друга: и инстинкты могут быть подвержены по временам заблуждениям и индивидуальным изменениям вследствие упражнения и обучения.

Ламарк и Дарвин рассматривают инстинкты как унаследованные привычки и навыки. Согласно же современной эволюционной теории, они должны быть рассматриваемы как видоизменения зародышевой ткани, которые путем отбора соответствующих индивидуумов и рас усилились и укрепились. Инстинкты бывают врожденными и сами собой стремятся к осуществлению. Правда, они не всегда вызывают целесообразные действия, и случается, например, что молодые птицы строят гнезда хуже старых, точно так же как и врожденные побуждения к хождению, плаванию и распознаванию врага нуждаются, хотя и в кратковременной, выучке. По А.Фогелю, муравьи различных пород могут в раннем детстве так привыкнуть друг к другу, что их инстинктивная вражда исчезает, тогда как в обыкновенных условиях различные породы муравьев всегда враждуют друг с другом. Уоллес заходит так далеко в этом направлении, что приписывает инстинктам известную степень подражания, памяти и способности приспособления. Вейсман держится такого же взгляда и под инстинктами понимает не только так называемые слепые побуждения, которыми животное обладает от рождения, но и способностью к тем целесообразным действиям, которые оно выполняет, на основании опыта, воспоминания и ассоциации чувственных образов. Такие действия, – пишет он, – не следует рассматривать как разумные, так как они покоятся только на связывании чувственных познавании. Ум, по Вейсману, существует только там, где принимают участие общие понятия, и, следовательно, уже есть способность абстрагирования. «Абстрагировать же умеет только человек». [195. Biologisches Zentralblatt. 1903. S. 151.]

Противоположность между инстинктом и умом не бывает абсолютной. Существуют различные степени инстинкта, начиная от «слепых», определенных и направленных в известную сторону органических побуждений, и кончая такими, которые связаны с опытом, упражнениями и чувственно-связанным разумом. Вообще «чистый» ум существует только в философской теории. Так как даже высшее и, по-видимому, совершенно абстрактное мышление сопровождается все-таки побуждениями и чувствами, а в жизни человека эти побуждения и чувства играют большею частью гораздо большую роль, нежели интеллект.

В природе наблюдаются только постепенные градации психических функций. Причины, обусловливающие различия между животной духовной жизнью и человеческой, следует искать в двух обстоятельствах: в возникновении речи и орудий, которые оба имеют принципиальное значение для развития способности абстракции и социальных представлений человека.

Дарвин указал на то, что телесное сложение человека могло образоваться только благодаря воздействию технических орудий. Обладание внешними органами борьбы имеет для известных животных огромное значение, так как облегчает им борьбу за существование – например, рога, когти, колючки, копыта и зубы, которые служат орудием защиты. Антропоидные обезьяны случайно и нечаянно употребляют в борьбе ветки и камни, к чему их передние руки приспособлены более, чем у всех других животных. Но только продолжительное и безусловное необходимое применение необработанного камня могло повести за собой более совершенное развитие органической формы человека и его мозга. Руки были облегчены, так как многие из их функций были заменены искусственною утварью и орудиями. Развилась прямая походка одновременно с развитием органов чувств и поднятием головы над поверхностью земли и вызвала свободную подвижность головы и других членов тела. Кисти рук, глаза, грудь и гортань сделались свободными, и этим созданы были физиологические условия для развития духовной жизни, мышления и речи. Орудия создали рациональную организацию человека, т.е. организм, в котором рассудок мог совершенно и полно развиваться, и который является поэтому ее собственным отражением.

Но животным недостает как орудий, так и речи. Они обладают, правда, выражениями лица и голосом, разнообразные тоны которого связаны с определенными чувствованиями, намерениями, образами и воспоминаниями. Животные издают шумы и однократные или многократные звуки, выражающие ощущения, между тем как слов – которые Йегер удачно назвал «расположенною по определенным правилам членораздельною связью тонов и шумов» – им не хватает. Звуки, которыми они выражают настроения и желания, это лай, вой, визг, мяуканье и т.д.

Если выражения лица и голос являются уже удобным средством для сохранения социального общения и связи, то членораздельная речь, как объективная способность сообщения, годится еще более для того, чтобы быть средством духовной жизни, которая приобретает в ней материальный инструмент не только для выражения чувств и мыслей при жизни, но и для передачи их грядущим поколениям.

Для способности абстрактного мышления не только речь, но и орудия являются необходимым инструментом развития. «Утварь и орудия, – говорит Л.Гейгер, – могут быть из камня или железа и могут быть настолько искусно сделаны, насколько мы в состоянии это представить себе, – но они только потому могут считаться принадлежностью человека, что несут на себе следы его мыслительной деятельности». Животное чувствует и действует посредством своих органов, – оно имеет поэтому только непосредственное, чувственно-связанное и инстинктивное представление о причине и действии. Что кисть руки обезьяны сильно содействует развитию ее ума – это заметил уже Эспиас, ибо она (т.е. кисть) доставляет обезьяне гораздо более живые представления о предмете, чем те, которые могут быть приобретены жвачными животными посредством губ и твердых ног. [196. Die tierischen Gesellschaften. 1879. S. 481.] «Кисть ручная – не только двигательный орган, но также и важный орган чувств. В то время как рука, держа орудие пред нашими глазами, показывает нам воздействие одной вещи на другую, у нас возникает свободное и объективное, от самих вещей воспринимаемое, представление о причине и действии. Эти впечатления переходят из области осязания в более ясную и более свободную область зрения, и таким образом является возможность объективного и спокойного созерцания, которое освобождено от субъективных ощущений, восприятий и настроений». Человек становился тем сильнее, чем больше повышалась его способность пользоваться окружающими предметами. Чем же повышалась эта способность? Только тем, что повышалась его способность воспринимать предметы, которая, собственно, и есть не что иное, как рассудок. Теоретическая природа человека и сделала его столь великим. [197. L. Geiger. Zur Entwicklungsgeschichte der Menscheit. 1878. S. 44.] Отношение причины и следствия таким образом воспринимается уже более не непосредственно, но посредственно, т.е. представляется объективно. Этим создается основное понятие всякого абстрактного мышления. Посредством его индивидуум сознает свое собственное «я» как причиняющий, поступающий волевой субъект и в состоянии познать также равные побуждения и поступки и в других членах общества. Понятие причины лежит в основании социальных представлений об обязанности, ответственности и вине. Вместе с этим возникает обычай и делается решительный шаг к развитию из связанного животно-инстинктивного сообщества духовно- и политически-организованного человеческого общества.

По всей вероятности речь развивалась наряду с употреблением орудия, так как, во-первых, пользование орудием подготовило изменение организма, необходимое для развития способности речи, затем также – как показали Ноэрэ и Бюхнер – это пользование непосредственно вызвало членораздельные звуки, нужные для слов. Первые слова возникли не посредством подражания природным звукам, но путем подражания звукам, вызываемым при обработке орудиями известных материалов. Обусловливаемый технической работой объективный звук, связанный с существованием и деятельностью предмета, служит началом членораздельных слов и их объективного значения.

Речь и орудия неразлучно связаны друг с другом; они являются специфическими фундаментами, возвысившими человеческое общество до умственной и экономической общины и отделяющими культурный мир от мира животного.

Вместе с языком и орудием развиваются и умственные функции, изобретения, подражания и передачи, которые в отчетливых формах являются только в человеческом обществе.

Изменения в организме возникают вследствие видоизменений зародышевой ткани и суммирования их путем естественного отбора в борьбе за существование. Эти изменения проявляются либо в телесных отправлениях, в инстинктах либо в умственных дарованиях. Видоизменения мозга обнаруживают себя духовно в фактах изобретения и открытия. Изобретения и открытия – будут ли они технического, политического, научного или художественного рода – все более выступают в социальной истории человеческого рода, заменяя собой изменения телесных функций и инстинктов. Побуждение или чувство, нужда или потребность должны принять форму мысли, чтобы сделаться образцом для подражания или господствующей социальной силой. Мышление отдельных единиц, как и изменения и приспособления мыслительной деятельности придает человеческому обществу его своеобразный духовный отпечаток.

У высших животных имеются уже зачатки психических видоизменений, обнаруживающиеся в даре наблюдения, внимания, в хитрости; но только одно самостоятельное умственное мышление ведет к изобретению, т.е. к признанию причинной и целесообразной связи по отношению к уже существующей или вещи, которая может быть созданной. Ясно, что общество будет тем превосходнее и тем сильнее в борьбе за существование, чем больше изобретателей и изобретений порождает раса, к которой принадлежит это общество, и чем резче в нем совершается отбор последних.

Умственные видоизменения основываются, однако, не только на интеллектуальных изобретениях, но и на проявлении нравственной личности и религиозного учения, на нововведениях, обычаях и религиозных представлениях. Тут имеется духовный прототип личностей, их добродетели, мужества, уверенности в себе, который действует поощряющим образом на развитие социальной и умственной жизни. Но если и существует склонность слишком высоко оценивать моральную силу рас в борьбе за существование, то все же влияние религиозных чувств оценивается большею частью слишком низко. Кто, однако, исследовал антропологическое начало всех религий и глубокую генетическую связь религии и политики, тот должен был признать и громадное влияние упования на Бога, веры в Провидение и Божий Промысел, действующие как могучий психологический фактор в конкурирующей борьбе рас и обществ.

Изобретение и прототип должны быть умственно восприняты всеми прочими членами общины и вызвать у них подражание. Стремление к подражанию представляет врожденный, и у животных действительный, инстинкт приспособления. У arthropoda и других насекомых находим мы мимикрию и искусство притворства, которые заключаются в подражании наружному виду других видов животных или окружающей обстановке. Сильным стремлением к подражанию обладают высшие обезьяны, высокая умственная живость которых большею частью обусловлена именно этою способностью. Также и низшие человеческие расы отличаются таким же сильным стремлением к подражанию. Они склонны быстро и внешним образом усваивать привычки и обычаи более высоких рас, не будучи, конечно, в состоянии постигнуть их более глубокий смысл и применять их плодотворным образом.

Чтобы умственные изобретения и подражания сохранялись в данном обществе и чтобы каждое поколение не начинало с начала, умственные приобретения расы должны посредством социального унаследования переноситься на следующее поколение. Социальное унаследование предполагает у молодого поколения способность к учению, естественное дарование усваивать переданное и ассимилировать его. Умственные изобретения передаются устно, от человека к человеку, посредством письма или посредством орудий труда и их произведений. Таким образом письменные знаки и технические произведения, хозяйственного или художественного рода, являются непременными материальными условиями объективной безостановочности в умственном развитии.

Насколько действителен разум у высших животных, на столько же существует у них и начало традиции. Молодое животное обучается у своих родителей и привычкам и опыту, которые свойственны данному виду. Так, хотя птицы обладают врожденным инстинктивным стремление к пению, но полное развитие модуляции достигается ими только путем подражания родителям и другим хорошим певцам. «Голос и дар пения врожденные, но мелодия, темп, ритм должны быть изучены, и птица без подготовки всегда останется плохим певцом». [198. L. Buchner. Liebe und Liebesleben in der Tierwelt. 1879. S. 28.] Мы видим также, что и у других животных существуют воспитание и обучение. Молодые бобры, например, разлучаются только тогда, когда им в течение трех лет давались родителями указания и подготовка в строительном искусстве.

Зачатки социального унаследования, традиции и процесса учения имеются у высших животных; но они здесь осуществляются только органически, и им недостает эстетических и технических инструментов, которые у человека передаются из поколения в поколение. Только так процесс развития становится историческим, поскольку органическое и социальное унаследования идут параллельно, и, обусловленное произведением и происхождением, физическое унаследование старается сохранять физиологические расположения для точно тех же функций, инстинктов и действий, которые были созданы предыдущим поколением. Если возникает разница между физическим унаследованием и общественной традицией, и способности предрасположения людей уже не дорастают до переданного им сокровища культурных благ и не в состоянии их воспринять и развивать дальше, то это важнейший признак выродившейся расы и падающей культуры.

Подчеркивая действие социального унаследования, мы можем уяснить себе многие проблемы умственного развития человеческого рода, которые «дарвинизм» пытался разрешить только несовершенным образом или даже тщетно.

Многократно упрекали дарвиновскую теорию в том, что она не может объяснить посредством естественного отбора в борьбе за существование духовное развитие человеческого рода и не в состоянии уяснить возникновение музыкальных, научных или религиозных талантов. Однако в сущности не существует никакого основного различия между духовными способностями высших животных и таковыми же у человека. Высшие виды животных имеют те же органы чувств, формы созерцания и душевные движения; они также чувствуют удивление и любопытство, обладают способностью внимания и подражания и, до известной степени, могут также размышлять и обсуждать; и Гердер, который вообще старался отодвинуть людей от обезьян как можно дальше, должен был сознаться, что нет такой человеческой добродетели, которая не была бы в зачаточных и зародышевых формах выражена у животных.

Что из таких животных начал могли развиваться постепенно более высокие духовные дарования, изобретательность и творчество человеческой культурной работы – этим мы обязаны прежде всего умственной традиции и социальному унаследованию. Бюхнер и Вейсман впервые указали на традицию как на пункт, «который в корне обнаруживает глубокое различие между человеком и животным». Все же и в этом пункте различие, как было показано выше, не бывает выражено слишком резко, так как высшие животные отнюдь не совершенно лишены социального унаследования, хотя в зародышевых формах.

Органические способности только тогда могут пышно развиваться, когда существуют уже соответствующие побуждения к развитию, прототипы, орудия и учреждения для учения. Но тут мы можем распознать и второй фактор духовного развития, а именно: различные формы условий естественного отбора и полового подбора, которые могут либо поощрять, либо задерживать духовные дарования и продуктивность.

Уоллес и Вейсман отрицают возможность переживания и унаследования духовных способностей посредством естественного отбора. Они ставят вопрос о влиянии, которое могло бы иметь усовершенствование отдельных способностей – например, математического предрасположения – на существование, жизнь и смерть тех, которые обладали им. Затем они выдвигают вопрос о влиянии таких способностей на борьбу между отдельными родами или на окончательное переживание одной расы и гибель другой. Ясно, – замечает Уоллес, – что в борьбе дикарей со стихиями, или с дикими животными, или друг с другом математическое предрасположение и способности не могли приобрести никакого влияния. Также трудно признать связь между музыкальным предрасположением и выживанием в борьбе за существование. Он думает поэтому, что умственные, эстетические и моральные таланты и деяния служат проявлением «действия более высокой природы, существующей в нас, и источником которой не может быть только борьба за существование». [199. A.R. Wallace. Der Darwinismus. 1891. S. 719.]

Вейсман отрицает развитие умственных талантов путем избирающего процесса и делает это на следующем основании: «в борьбе за существование эти умственные дары могли быть полезны, – быть может, даже могли иметь решающее значение, – но в большинстве случаев они таковыми не были, и, конечно, никто не будет утверждать, что поэтическое или музыкальное дарование дает особенно сильные надежды на основание семьи. В настоящее время, может быть, еще скорее можно на это рассчитывать, чем во времена Шиллера, Гайдна, Моцарта или даже еще раньше. Но и в наше время обладающие практическим умом головы имеют гораздо больше шансов на материальное преуспеяние, чем индивидуум, одаренный особенно сильно в каком-либо идейном направлении». [200. A. Weismann. Aufsatze uber Vererbung und verwandte Biologische Fragen. 1892. S. 592.]

Уоллес и Вейсман, очевидно, исходят из одностороннего биологического предположения. Они слишком узко понимают борьбу за существование как грубую борьбу за материальное существование единиц и рода. Кроме того, психология животных показывает, что умственные предрасположения человека, так же как и эстетические и моральные, уже подверглись преобразованию у высших животных. Психологические факторы и идеальные направления побуждений играют у всех высших общественно-живущих и разумных животных значительную роль в сохранении и развитии расы и тем обладают естественно избирающею ценностью.

Ничего не может быть проще поэтому, как вывести генетически моральные свойства человека из социальных инстинктов и чувств симпатии, существующих у животных. Ибо и внутри стад животных уже существует борьба за социальное положение, за управление и предводительство – борьба, которая не может быть понимаема в одном только чисто физическом смысле, так как в ней, без сомнения, находит выражение и чувство соперничества за честь и достоинство, – следовательно, моральный фактор, который может довести даже до самоотвержения, принесения в жертву ради стада своей собственной жизни.

Математические способности развивались непосредственно вместе с развитием технических приспособлений. Работа с орудиями в руках развивала геометрические способности, хотя бы в самых примитивных побуждениях, а способность счисления развивалась наряду с прогрессом хозяйственной продуктивности, а именно – с обменом продуктов труда.

Все искусства имеют свои зародышевые образцы в игре, пении, танцах и строительном инстинкте животных. Романее указал на то, что инстинкт игры, понимание забавного и многие иные проявления духа могут косвенно служить самосохранению расы в борьбе за существование. [201. G.J.Romanes. Darwin und nach Darwin. 1895. S. 32.] Но тому же самому косвенно служат и эстетические побуждения расы, являющиеся факторами половой любви и полового подбора. Цветовые украшения и формы имеют целью вызвать расположение, привлечь и возбудить другой пол. Тут переживают наиболее красиво организованные индивидуумы, которые могут передать по наследству своим потомкам как свою эстетическую структуру, так и более совершенный вкус к прекрасному. Из полового инстинкта и любовной игры и основанного на них общества, семьи и стада берет свое начало всякое человеческое художественное творчество. На этом половом начале искусства основывается его высокое социальное расовое значение. Боевая песнь воодушевляет и объединяет орду для боя. Переданные саги и песни предков воодушевляют последующие поколения. Великие произведения искусства, стиль и содержание которых доводят до сознания глубочайшие чувства и волю нации, образуют основание для ее духовного единства и могут стать символом великих деяний и будущности расы. В этом отношении художественные предрасположения подчинены естественному отбору и сохраняются, унасле-дуются и развиваются далее.

Художественные побуждения суть имманентные, самодовлеющие цели природы. Они находятся уже у животных, образуют составные части душевного предрасположения всех людей и варьируют в роде и степени, смотря по расе и семье. Особенно высоко одаренные варианты сохраняются тогда, когда художественное чувство и художественная потребность общества придают им умственную избирающую ценность и их дарование возвышается до гениальности, когда счастливые зародышевые предрасположения в данной семье благоприятно комбинируются и целесообразные условия воспитания поощряют их дальнейшее развитие.

Художественные продукты представляют решающий мотив для обсуждения умственных естественных способностей, и замечание Шиллера, что эстетические способности имеют решающее значение как отличительный признак рас имеет очень глубокий смысл. Ибо во вкусе и стиле обнаруживаются высочайшая творческая сила и «человечески прекрасная форма данной расы».

Следовательно, это было бы ошибочно, если б мы стали выводить художественный гений и его творения из борьбы за физическое существование индивидуумов и рас. Высшее процветание искусства всегда быстрее развивается в эпохи мира, когда возникают соревнование талантов и борьба за духовные отличия. Во внешней борьбе решающее значение имеют факты экономические и военные, хотя и нельзя отрицать, что соревнование нации за духовное мировое господство оказывает мощное влияние на развитие эстетических способностей.


4. Формы человеческого отбора

Предпосылкой развития органических видов являются быстрое увеличение численности и жаркая борьба за пищу, размножение и владычество, так как посредством сильного отбора лучше организованные индивидуумы и их зародышевые ткани сохраняются, а более слабые отдаются в жертву. Этот закон развития действителен как для растений и животных, так и для человеческих рас, с тем однако различием, что каждый органический вид имеет свой собственный закон воспроизведения (репродукции), который бывает различен, смотря по форме организации и внешним жизненным условиям. Растения и низшие животные, которые легко подвергаются разрушению силами природы или служат пищей другим животным, отличаются громадною способностью размножения. Но и медленно размножающиеся животные могут в течение достаточно долгого периода времени порождать значительное количество потомков. По расчетам Дарвина, слон, из всех известных животных наиболее медленно размножающийся, может в течение 740-750 лет дать от одной пары потомство приблизительно в 19 миллионов особей. [202. Сравни Н.Schmidt. Die Fruchtbarkeit in der Tierwelt. Zeitschr. fur Sozialwissenschaft. Bd. V.]

К медленно размножающимся животным принадлежит и человек. Из того обстоятельства, что в Северо-Американских Соединенных Штатах белое население увеличилось в период 1790 по 1820 год с 3 миллионов до 7,5 миллионов, Мальтус заключает, что при отсутствии всякого постороннего влияния население удваивается в каждые 25 лет – следовательно, прибывает в геометрической пропорции. Но это физиологически возможное размножение достигается только при самых благоприятных внешних условиях. В среднем действительный прирост населения отстает от естественной тенденции к размножению, ибо, как у всех других живых существ, так и у человека, размножение необходимым образом ограничивается данными средствами существования. В Германии увеличилось население в 1850 по 1880 год – следовательно, в тридцать лет – приблизительно с 35 миллионов до 45; в Великобритании и Ирландии – с 27 до 35, во Франции – с 34.961.905 – только до 36.639.775. Все эти народы остаются таким образом в различной степени позади физиологически возможного размножения. Причины такого уничтожения чрезмерного количества жизней заключаются в непосредственном недостатке пищи, в войне, повальных болезнях, пороках и нравственном невоздержании. На разных ступенях человеческой культуры преобладают то одни, то другие из этих причин. У примитивных народов в особенности оказывают действие голодовки вследствие засух, затем постоянные войны и обычай детоубийства. У народов на более высокой ступени культуры, с большими городами, фабричными округами, тесными жилищами и улицами, такой причиной служат по преимуществу повальные болезни и детская смертность, которые время от времени опустошают население. Наконец, на высших ступенях пресыщенной и роскошной культуры население уменьшается вследствие уклонений от брака, браков между родственниками, пороков, алкоголизма, предупредительных мер при половом сближении, нервных и половых болезней. Эти причины в особенности действуют в высших сословиях, где культура больше всего и скорее всего обнаруживает свои темные стороны. По чисто физиологическим причинам прирост населения уменьшается у таких народов, у которых интенсивно смешивались расы, очень различные в антропологическом отношении, что и вызвало уменьшенную плодовитость.

Во все исторические эпохи общества наблюдается приспособление числа людей к количеству имеющихся в действительности средств существования. Но это социальное приспособление появляется в различные времена при различных условиях. На границе возможного и действительного количества населения происходит борьба за чисто физическое существование, причем с поля битвы социальной конкуренции уносятся бесчисленные жертвы вследствие недостатка пищи и ухода, болезней, несчастных случаев и самоубийств, или же низшие слои общества вынуждаются к ограничению своих потребностей до крайних пределов.

Относительное перенаселение сопровождало род человеческий на всем пути его существования. Вопрос, при каких условиях и может ли наступить абсолютное перенаселение, несмотря на рациональную и достигшую высшей степени обработку почвы, – праздный, и на него не может быть ответа. Тут следует учитывать настоящее положение и ближайшее будущее на протяжении нескольких веков, а между тем, как это можно предвидеть, те же самые причины, которые действовали до сих пор, будут сдерживать слишком сильное размножение. Социалистические теоретики не смотрят на естественную тенденцию человечества к перенаселению как на причину бедствий, болезней, слишком ранних и слишком многих жертв, а винят в этом его социальную организацию. В своем оптимистическом рационализме они упускают из виду, что социальная организация не есть произвольное явление, но такая же часть природы, как и тенденция к размножению; что естественное отношение человека к доходу от земли не есть только общественное, но скорее имеет властный характер и не может быть отменено или изменено правительственным декретом или нравственною проповедью, так как в нем находит свое выражение равновесие естественно-закономерных инстинктов и сил. Когда, например, Р.Ф.Оппенгеймер, указывая, что среднее, приходящееся на человека, количество средств к существованию повысилось, думает этим опровергнуть мальтузианскую теорию, то он ошибочно говорит о среднем количестве, так как тут происходит социальная борьба за лучшую и более обильную пищу, за обладание многим, за богатство и бедность, за лучшие места для питания, – словом, тут существуют социальные условия, которые в человеческой природе также обоснованы и неискоренимы, как и честолюбие, и стремление к владычеству.

Чрезмерное размножение и вызываемая им борьба за существование принимают в человеческом обществе своеобразный характер. Социальное развитие и социальный отбор действуют совместно с другими средствами и приводят часто к другим следствиям, нежели мы привыкли видеть это в отношениях животного и растительного мира. Поэтому и возникает вопрос, насколько естественный отбор в борьбе за существование может быть рассматриваем как средство прогресса в политической и умственной истории культуры.

У животных, живущих изолированно и для себя, может быть речь только о физическом отборе. Социальный отбор наблюдается только у высших животных, связанных в жизненные сообщества, и притом в двояком смысле, т.е. происходит, во-первых, отбор индивидуумов в борьбе за выдающееся социальное положение, и, во-вторых, сами стада животных, как замкнутые общества, в борьбе с другими видами, также подвергаются отбору. Но и формы социальной организации подвержены избирающему отбору, как и любые другие органические или инстинктивные способности расы.

Из стада животных развилась человеческая орда, которая дифференцировала далее, уже приуготованные в первом, условия отбора и таким путем ввела политическую и умственную историю, причем тут вступили в действие экономические, моральные и интеллектуальные силы и цели отбирающего соревнования.

Техническое и хозяйственное снаряжение человека возникло во внешней борьбе с соперниками других родов, но впервые оно развилось и достигло более дифференцированных форм все-таки лишь после того, как возникли более многочисленные человеческие расы и вступили во взаимное соревнование. Экономическая обстановка служит первоначально физическому отбору; но лишь только наступают имущественные различия, которые основываются не на естественных индивидуальных способностях, а на привилегиях и внешних семейных наследованиях, то при известных условиях может быть нарушен первоначальный параллелизм между социальным положением и естественным отбором.

Рост рассудка вызвал не меньшие изменения органического отбора, причем последний все превращался в отбор мозга, а другие органы потеряли при этом свое значение для отбора.

Как юридическое унаследование техническо-экономического имущества, так и умственное унаследование связано не непосредственно и не необходимо с унаследованием органически обусловленных свойств: оба вида социального унаследования зависят естественным образом, от форм социальной организации, из которых (т.е. форм) лишь те имеют наилучшие шансы сохраниться в борьбе за существование, которые допускают наивозможно более параллельную передачу экономического имущества вместе с органическим унаследованием.

Третье существенное различие между органическим и социальным отбором порождается моральными чувствами и представлениями, которые посредством подачи помощи стараются сохранить слабых, больных, глупых и порочных, между тем как в обществе животных все менее ценные элементы выключаются путем строгого отбора. Однако сохранение таких слабых индивидуумов посредством социальной защиты становится тем опаснее для расы, чем порочнее плохая организация и чем скорее она может передаваться по наследству и вызывать таким образом вырождение.

Теперь резюмируем различие между органическим и социальным отбором индивидуумов: 1) отбор у животных надо отнести к органическим средствам борьбы за существование, между тем как у человека присоединяются сюда технические орудия, умственные идеи и моральные побуждения, которые не стоят ни в какой необходимой связи с личными способностями отдельных индивидуумов; 2) унаследование у животных носит органический характер, так что результат отбора, переживание наиболее приспособленных, всегда органически связанным образом переносится на потомство; у человека же сюда присоединяется еще социальное унаследование безличных хозяйственных, умственных и моральных благ, которое с органическим унаследованием не образует никакого непосредственного параллелизма; 3) у животных борьба за существование является соревнованием за сохранение рода путем произведения и воспроизведения, между тем как в человеческом обществе имеют место самостоятельные состязания за обладание, наслаждение, положение, за моральные деяния и умственные идеи, которые (т.е. состязания) отнюдь не всегда стоят в связи с органическим сохранением расы и даже могут, скорее, вредить ей.

Дифференцирование и унаследование хозяйственных и умственных продуктов способны при известных обстоятельствах уничтожить естественное согласие между индивидуальным самосохранением и сохранением расы. В этом дифференцировании органического и социального отбора лежит, с одной стороны, возможность всякого наивысшего культурного развития, с другой же – в нем заключается и важнейшая причина падения расы. Ибо всякое общество состоит из живых индивидуумов с неравными природными предрасположениями, и все зависит от того, чтобы найти возможно более благоприятные условия отбора в правовых, хозяйственных и умственных учреждениях, которые бы содействовали отбору лучших индивидов, их сохранению и размножению.

Более близкое исследование культурных форм социального отбора указывает, что отношение между индивидуальным самосохранением и сохранением расы, смотря по различным ступеням экономического и умственного развития, бывает очень различно. Отбор существует либо среди рас, либо среди сословий, семейств, индивидуумов и зависит, с одной стороны, от антропологического строения, с другой же – от господствующих избирающих ценностей в хозяйственных способах производства и от обычных и распространенных воззрений, которые служат мерилом в данном обществе.

Культурная история связана с расовой борьбой, в которой развиваются естественные способности отдельных человеческих групп. Расы друг друга теснят, порабощают или уничтожают, но никогда не бывает так, чтобы одна раса физически порождала другую, высшую, которая является единственной носительницей прогресса. Физиологическая непрерывность не бывает присуща только одной расе, одному народу или племени, но расы и племена сменяются и передают высшим степеням культуры не свои более одаренные поколения, но свои технические и духовные произведения. Они уже более не переносят на живых наследников свою более благородную натуру, но только свой моральный пример, свои социальные учреждения и духовные традиции; и только тогда, когда сменяющая раса приносит с собой равноценные природные предрасположения и дарования, может она воспринять оставленные культурные блага и довести их до высшего развития. Ибо творчество культуры является биологической работой, которая физиологически истощает продуктивную силу расы. По мере того, как культура творит внетелесные произведения, усовершенствующий отбор перестает совпадать с органическим дальнейшим воспроизведением и унаследованием рас и личностей. Возникновение и унаследование талантов и гениальных дарований бывает только ограниченным и находится в зависимости от счастливых комбинаций, которые, по расчетам теории вероятностей, встречаются тем реже, чем выше дарование. Вымирание более одаренных индивидуумов, угасание выдающихся семей являются вместе с тем и незаменимой физиологической потерей для расы. Возникновение же духовных культурных форм вызывает вместе с тем упадок естественных органических форм и действует тем сильнее, чем более дифференцированы учреждения отбора и избирающая ценность.

У примитивных народов, где предрасположения и деятельность бывают довольно однородны, значительно увеличивают ценность индивидуума и его потомства физические условия его организации, его конституциональная сила, скорость и ловкость, хитрость, лукавство и способность убеждения. Там, где в обществе развивается разделение труда и организуются профессии, могут выживать и другие варианты телесного, умственного и морального рода, которые при более простых и однородных социальных условиях неминуемо должны были бы погибнуть. Развитие городов и их противоположность сельской культуре, индивидуализирование собственности, накопление в отдельных семьях хозяйственных благ, свободная конкуренция всех со всеми – все это становится новым рычагом социального отбора и сохранения индивидов, разнообразных в интеллектуальном отношении и обладающих известной долей превосходства.

Самым элементарным условием существования расы является ее физическое здоровье, которое может быть гарантировано только продолжительным гигиеническим отбором. В особенности же повальные болезни и детская смертность имеют тенденцию исключать слабых и больных из расового процесса.

По наблюдениям Г.Йегера, больные животные, вследствие дурных испарений, издаваемых ими, обыкновенно инстинктивно избегаются своими родичами, не редко даже силой отгоняются, как это наблюдается, например, у кур и козуль. Муравьи имеют обыкновение оставлять тяжело больных товарищей или выбрасывать их из гнезда. Обезьяны не обнаруживают никакого сострадания к больным и слабым животным; напротив, они поступают со зверским и утонченным мучительством с больными или постепенно чахнущими сочленами своего племени. [203. Th.Knottnerus-Meyer. Allerlei Beobachtungen aus dem Affenhause. Zoologischer Garten. 1901. 12.]

Стадные животные выполняют сами среди своих сочленов гигиенический отбор и, руководимые защитительным инстинктом, предохраняют таким образом свою расу от распространения и унаследования болезней. Кроме того, смертность детенышей и подрастающих поколений так велика, что слабые, уродливо-сложенные и болезненные индивидуумы погибают очень легко.

Однако уже у стадных животных можно наблюдать инстинкты, которые в пределах собственной группы ограничивают борьбу за существование. Любовь, помощь и солидарность встречаются и у них. Но суровый естественный отбор заботится о том, чтобы эти симпатичные инстинкты не достигли чрезмерного влияния, которое могло бы быть вредно для расы.

У примитивных народов сочувствие и социальная помощь оказываются скорее сильным и здоровым, нежели слабым и больным, так как жестокая борьба за существование с внешними силами природы допускает всегда происхождение корректива. Так, о чукчах и якутах сообщают, что у взрослых людей этих племен болезни наблюдаются редко. Путешественники снова и снова сообщают, что среди примитивных племен не наблюдаются ни калеки, ни уродливые индивидуумы. Способы, практиковавшиеся всеми дикими и варварскими народами, такие же как и в древности, а именно – выбрасывание и умерщвление детей, -помогают естественному отбору в том отношении, что при этом выбрасываются всегда одни только слабые и уродливо-сложенные индивидуумы. О некоторых племенах Южной Америки Мальтус сообщает, что там дети неспособных к труду женщин подвергаются той же участи, вследствие опасения, что потомство может быть столь же слабым, как их родительницы. Против инфекционных болезней и общеопасных душевнобольных дикие прибегают к изолированию, причем большею частью случается, что исключенные, живущие одиноко в лесу, индивидуумы растерзываются дикими животными. У племени вадо существует обычай, по которому женщина, муж которой умер от проказы, не может выйти замуж во второй раз. Тут явно существует общественная мера, имеющая целью поддержать естественный отбор и способствовать крепости расы.

У цивилизованных народов, развивших свои социальные чувства и представления под духовным влиянием христианской морали и гуманных идей, возникают мотивы и для индивидуальных действий и общественных учреждений, которые способны ограничить или даже совсем отменить гигиенический отбор. Филантропические чувствования могут здесь достигнуть такой власти над умами, что сострадание к слабым, больным и менее способным оценивается в таких обществах прямо как высочайшая добродетель.

В то время, как у диких племен, у которых охота и война служат естественными источниками добывания пищи, отдельные индивидуумы могут рассчитывать на поддержку лишь в том случае, если они удовлетворяют требованиям, предъявляемым телесной и умственной силе, – в обществе, где существует разделение труда, где профессии дифференцировались и практикуются «мирные искусства», личные способности, хотя бы они были одностороннего, но специализированного рода, получают все-таки общественную ценность, которая и делает соответствующего индивидуума полезным для общества и работоспособным. Индивидуумы, имеющие пороки развития л больные, но обладающие, вследствие своих умственных способностей и особых дарований или технической ловкости избирающею ценностью, остаются в живых и могут даже достигнуть хорошо обставленного экономического положения, основать семью и размножаться, причем они могут, конечно, перенести свои наследственные физические пороки и болезни и на свое потомство.

Гигиенические и санитарные мероприятия цивилизованных государств приобретают с этой точки зрения особенный интерес. Хейкрафт первым привлек внимание к тому обстоятельству, что искусственное уменьшение острых инфекционных болезней увеличивает органические и конституциональные заболевания, так как при эпидемиях истребляются большею частью лишь те индивидуумы, которые страдают этими пороками. В особенности мы должны указать на ограничение детской смертности, как на явление, способное причинить подобное ухудшение расы. Колькб-рюгге сообщил в своих «Антропологических наблюдениях на Малайском архипелаге», [204. Verhandl. der Berliner Gesellsch. fur Anthropologie. 1900. S. 397.] что там также редко встречают великанов и карликов, как и калек. «Размеры роста там очень равномерны; путем громадной детской смертности все ненормальные индивидуумы выключаются из расы». Совсем не встречаются также телесно или умственно чахлые дети у европейцев в Ост-Индии. Как на причину этого, указывают на большую детскую смертность, [205. Zeitschrift fur Ethnologie. 1901. S. 395.] которая там господствует.

Поучительный пример отрицательного действия гигиенического отбора представляет еврейская раса. Евреи обладают повсюду большею долговечностью, нежели остальное население. С поверхностной точки зрения, отсюда можно было бы вывести заключение о большей жизненной энергии. В действительности же тут вводит в заблуждение меньшая цифра смертности именно в детские годы и известная сила сопротивления острым инфекционным болезням, что обусловливается отличным уходом за детьми и строгим соблюдением гигиенических мер. [206. Judisches Volksblatt. 1902. Nr. 50.] Следствием этого является ужасающее умножение органических, конституциональных и нервных болезней и именно вследствие недостатка естественного отбора, вредные последствия которого (т.е. недостатка) еще усиливаются внутригрупповым браком.

Дж.Адамс [207. Philosophical Treatise on the hereditary peculiarities of the human race. 1815.] и Г.Спенсер [208. Social Statics. S. 352.] еще до Дарвина указали на возникновение наследственных вырождений вследствие недостатка отбора и на физиологическую опасность для расы, усиливающуюся вследствие филантропии и законодательства и бедных, так как таким путем задерживается самоочищение расы посредством естественного отбора и возникают условия, благоприятствующие наследственному вырождения. А.Плётц делает тот же упрек господствующему в современной социальной политике принципу защиты слабых. [209. Alfred Ploetz. Die Tuchtigkeit unserer Rasse und der Schutz der Schwachen. 1897.] В действительности, во всех тех случаях, где место органа заступает технический инструмент, то место физиологической функции – искусственная, а где социальные пособия разнообразнейшего рода заменяют индивидуальную дееспособность и ответственность – там даны условия для наступления панмиксии, т.е. органы и функции ускользают от постоянно подбирающего, строгого контроля естественного отбора. Частичные физические ухудшения расы связаны поэтому со сложными культурными отношениями. Если же они являются только побочными продуктами культуры, следовательно, имеются лишь в небольшом числе, или же наступают коррективы, которые задерживают наследственные вырождения и заболевания посредством того, что препятствуют размножению, то эти ухудшения никогда не могут повредить всей расе и органическому фундаменту общества. Если же большая или антропологически более важная часть населения охватывается этим ухудшением, тогда панмиксия действует разрушающим образом на плазматическую зародышевую историю расы, и она становится одной из значительнейших причин органического, политического и духовного падения народов.

Поэтому важнейшей задачей антропологической теории истории и общества являются испытание всех экономических, политических и духовных организаций в том отношении, насколько они служат физиологическому отбору расы или культурному ее развитию, и выслеживание отдельных причин, которые вводят роковое противоречие между обеими задачами развития народов.


5. Борьба за существование и борьба за право

В человеческой общине, обладающей духовными средствами, своеобразные социальные отношения находят свое выражение в общественном сознании в виде правовых норм, всеобщий масштаб для суждений, мотивов и поступков.

Уже животное стадо обладает своего рода общественно-правовой организацией, основывающейся на разделении труда, солидарности и централизации власти. Инстинктивные побуждения и чувственные представления – это те психологические силы, которые указывают каждому члену подобающее ему место. Из внутрисоциальной борьбы за привилегированное положение, за предводительство более сильный и умный выходит победителем. Вождь имеет социальные преимущества и пользуется первенством, когда дело идет о пище, половых удовольствиях и уважении, но зато он имеет и социальные обязанности и должен правильно вести стадо и в случае опасности защищать его.

Внутреннее расчленение стада определяется, во-первых, способом добывания пищи, нападения и защиты, затем – родом половых отношений. Бывают стада животных, в которых имеются только один самец и большая толпа самок, с которыми он живет в полигамическом общении. Другие стада составляются из группы отдельных пар и семей; третьи же живут отдельными семьями, которые состоят из самцов, самок и молодых и только случайно сходятся вместе с другими семьями.

У животных социальные расчленения, основывающиеся на половом влечении, голоде и стремлении к власти, связаны с инстинктом и побуждением. Эти самые отношения с развитием языка, разума и преданий принимают более интеллектуальную форму, и с ними связываются таким образом определенные представления о правах и обязанностях. Также и для первобытной человеческой орды должны мы принять устройство, аналогичное животному. Чем более примитивно общество, тем больше в нем исходящих от привычки и подражания представлений, которые регулируют общественную жизнь. Обычай и предание господствуют. Правовые институты, формулированные в законы и общепонятно и связно изложенные в письменных знаках, появляются впервые на сравнительно высокой ступени социальной культуры.

Политические учреждения и правовые законодательства являются выраженными в интеллектуальной форме социальными приспособлениями данной расы к условиям ее существования и развития. Они обязаны своим происхождение внешней борьбе расы, соревнованиям, которые возникают во внутренних ее рядах между индивидуумами или отдельными группами. Борьба за существование становится борьбой за социальную власть. Борьба за право таким образом, на основании своего происхождения и общего значения, представляет борьбу за право более сильного. Право более сильного в то же время представляет и право свободы, а общественная свобода единиц или целых сословий и классов прибывает в той мере, в какой им достается наибольшая власть. Достижение привилегированного социального положения, которое связано с экономическим перевесом и освобождает от низших работ и обязанностей существования, способствует умственному движению, направленному к высшей культуре и всегда исходящему от отдельных личностей или отдельных групп.

В естественных отношениях нет первоначально врожденных человеческих прав, понимаемых в том смысле, в каком они провозглашались философами и политиками высокоцивилизованных народов как неотъемлемое «право на жизнь», право на достойное человека существование, на основании которого и требуется политическое и правовое равенство всех индивидуумов данной расы или даже всего рода человеческого. К. Маркс определяет всякое право, «согласно его содержанию, как право неравенства», которое покоится на естественных привилегиях неравных индивидуальных дарований и производительности. «Право никогда не может быть выше экономических построений и обусловленного ими культурного развития общества». [210. Die Neue Zeit. 1891. S. 567.] Несмотря на это, однако, было бы заблуждением признавать, как это делают некоторые из социальных теоретиков-дарвинистов, что борьба за существование в природе есть не что иное как зверское уничтожение одних другими. Они забывают, что семейная и общественная защита, которая делается уделом отдельных индивидуумов, – это такая же великая естественная сила, как и индивидуальная конкуренция. Затем ошибочно также думать, что в естественных отношениях сила всегда бывает синонимом насилия и совпадает с хищением или умерщвлением. Напротив, власть стоящего во главе очень часто бывает связана со многими трудами и полными самопожертвования обязанностями, которые направлены к защите расы и ее сохранению.

Право таким образом является политикою силы, выражаясь словами Игеринга. Однако это не следует понимать в смысле достижения господства и власти. Справедливость есть не что иное, как социальное уравнивание прав соответственно индивидуальным силам, которые открыто проявляются и признаются всеми.

Право более сильного, однако, не всегда бывает правом более совершенного, точно так же как и приспособление далеко не всегда означает усовершенствование, ни в органическом, ни в социальном мире. Только этическое суждение о праве требует от него доказательств большего совершенства. Аристотель неправ поэтому, полагая, что власть всегда связана с добродетелью. Всемирная история лишь в очень ограниченных размерах может быть названа всемирным судилищем; скорее, – как пишет Ролле, – «она устанавливает баланс фактических успехов различных соперничающих партий, причем указывает, что лучшее только настолько берет верх над худшим, насколько оно выгоднее».

Над развитием правовых учреждений властвует столкновение естественных инстинктов: вражды, превосходства и солидарности. То берет верх один момент, то другой, то они находятся в равновесии сил. Изменения правовых отношений – принадлежат ли они к обычному праву или писаному закону – всегда представляют интеллектуальные последствия перемещения общественных сил. Последние надо отнести к физиологическим изменениям в органах, инстинктах или дарованиях расы, или многих рас, которые приводят к правовой организации общества. Биологические и антропологические основания политических и правовых учреждений изменяются в течение поколений путем прироста численности населения, эмиграции или иммиграции человеческих групп, с разными предрасположениями, посредством изменения техники и потребностей хозяйственной жизни. Возникают новые формы социального и полового отбора, причем определенные человеческие группы занимают руководящие места, другие же, напротив, рассеиваются или совершенно искореняются. Физиологические превращения ведут в общественной жизни к длительным преобразованиям в «борьбе за право», причем измененное органическое и экономическое положение силы стремится достигнуть законного признания или посредством насильственных революций и гражданских войн, или в более цивилизованных по внешности формах экономической и парламентарной борьбы и публичных обсуждений.

Политические и правовые институты являются социальными образованиями интеллектуального происхождения, которые, так же как и материальные, и технические произведения, подлежат сравнительно самостоятельному, не зависящему физиологически от отдельных индивидуумов или групп индивидуумов, своеобразному развитию. И между социальными организациями имеет место биологический отбор лучше приспособленных жизненных форм, которые, как органические образования, развиваются из более простых и ведут к более сложным формам. Развитие брака и семьи, хозяйственные учреждения и права собственности, развитие сословий и призваний, политические институты и правительственные органы – словом, все законы, правовые учреждения и общественно-признанные обычаи и обыкновенные подлежат, как социальные образования, видоизменениям и отбору, приспособлению и унаследованию, усовершенствованию и регрессу, причем их селекционная ценность измеряется значением, которое она имеет для органического, политического и духовного развития расы.

История рас и обществ, антропологических сил и политических институтов состоит в чередующемся действии разногласий и соглашений. Если даже социальные формы и являются продуктами органического строения расы, то все же они могут стать сравнительно самостоятельными психическими силами и, как условия деятельности и отбора, обратно воздействовать на органических их носителей и творцов. В обществах животных это совершается посредством длительного и строго действующего контроля естественного отбора. Иначе обстоит дело у человека, где вследствие социального унаследования и дифференцирования очень легко могут возникнуть противоречия между органической структурой и социальной и интеллектуальной надстройкой народа; естественные противоречия, которые сглаживаются только после жестокой борьбы и часто – насильственных потрясений, – которые историк называет политическими революциями, – или, если напряжение будет слишком велико, превращаются в опасность для прочности существования народа. Масштаб, который должно прилагать к этим развитиям и взаимодействиям рас и правовых форм, – тот самый, который Дарвин предложил для естественной истории органических видов вообще, включая и человека: это естественный отбор в борьбе за существование!


6. Расовое предрасположение и передача культуры

Социальные институты как духовные и технические образования могут быть переносимы с одной расы на другую либо неизмененными, либо часто – в странной смеси с посторонними тенденциями, присущими другой расе. И в области политических и правовых представлений можно говорить – хотя в переносном смысле – о развитии путем интеллектуального внутригруппового смешения. Например, римское право было воспринято германскими племенами и отчасти преобразовано ими; так и народы могут говорить на языке или придерживаться религиозных верований, которые произведены были расой, либо уже вымершей, либо давно уже оставившей свой собственный язык и религию. Замечательны в этом отношении превращения, испытанные христианской религией при переходе ее от евреев к грекам и римлянам, у германцев и, наконец, у «диких» рас. Поэтому не все умственные, политические и технические творения данного общества должны быть рассматриваемы как оригинальные продукты одной и той же расы. Даже доисторические находки и произведения искусства примитивных племен показывают часто удивительное смешение стиля. Что в основании этих эстетических смешений лежат часто антропологические смешения, показывает, например, стиль египетских произведений искусства после Александра Великого или римский стиль после смешения с восточными расовыми элементами.

Сходные же смешения форм наблюдаются и в истории развития языков. Если отдельные слова и обороты речи могут восприниматься путем простого соприкосновения, то большие превращения и смешения в формах языка бывают возможны только посредством смешения крови. Гобино указал на то, что таким образом возникли романские языки из латинского, причем физиологическая своеобразность в органах речи чуждых друг другу рас именно и вызвала эти превращения. Нечто подобное наблюдается и у негров Северной Америки. «Язык легко переходит к другим расам, но только слова, а не произношение, зависящее от физиологических обстоятельств, и не грамматика, не дух языка. Североамериканские негры говорят по-английски, но они говорят по африканскому способу: «I don went» – «я пошел», «I don eat» – «я ел», и пропускают г, которое недоступно африканскому нёбу». [211. A.Wirth. Volkstum und Weltmacht in der Geschichte. 1901. S. 7.]

Способность к плодотворному подражанию и восприятию чужих культурных элементов – будут ли то социальные учреждения, умственные идеи или технические произведения – необходимым образом связана с естественными преимуществами и дарованиями данной расы, т.е. с тем, будет ли она в состоянии внутренне переработать чужие идеи и образовать новые в соответствующем духе. Духовное заимствование только тогда в состоянии, без внутреннего вреда для расы, ускорить ее развитие и быстро довести ее до расцвета, которого она не достигла бы сама и собственными силами, может быть вследствие неблагоприятных внешних обстоятельств и своего исторического положения.

Особенно благоприятно действует психологическое смешение, когда перенесенные идеи, произведения и учреждения происходят от близкородственных рас. Быстро и самостоятельно восприняли германские племена культуру римлян и греков; еврейскую же, напротив, они восприняли только в видоизмененной греческой форме; и ныне еще заметны германские антипатии к семитическому духу Ветхого Завета. Негрские племена уже с древнейших времен египетской истории стоят в соприкосновении с средиземной цивилизацией, не восприняв высших культурных форм и не почерпнув из этого побуждений к собственному высшему развитию. Многие дикие племена, которым быстро и искусственно навязаны были обычаи и привычки цивилизованных европейцев, пострадали при этом морально или совсем подверглись физическому упадку.

Клемм и Гобино высказали мысль, что перенесение высшей цивилизации на низшие расы возможно только путем смешения крови, причем должно произойти слияние с элементами более одаренной расы. Простого экономического и психологического соприкосновения недостаточно, чтобы вызвать продолжительные умственные превращения. Сила идей разбивается об органическую ограниченность естественного дарования. Внешнее экономическое соприкосновение и психологическое перенесение цивилизации может, у менее предрасположенных рас, только поверхностно прикрыть их варварскую грубость, так что обычаи и идеи цивилизованных народов, переходя к низшим народам, вырождаются у них большею частью в карикатуру.

Вообще ошибочно говорить «о развитии рода человеческого», когда под этой идеей подразумевается, что все человечество единодушно прогрессирует и совместно подвигается к общим культурным целям.

Существуют различные очаги и роды культуры, которые соответственно расовым предрасположениям и внешним обстоятельствам, развиваются в своеобразные формы. Отдельные расы совершают свое развитие то изолированно, то в связи с другими расами. Культура рода человеческого двигается не в прямолинейном, непрерывном направлении, но должна быть сравниваема с многоветвистым деревом, на верхушке которого находятся даровитейшие расы с их самыми высокими культурами. Нельзя построить никаких прямолинейных рядов развития таким образом, чтобы социальные учреждения, формы семьи, сословий и государств, – в которых расы развивают свои предрасположения к культуре, – чтобы все они во всех этих рядах проходили одинаковые ступени развития, хотя, само собой разумеется, что существуют многие параллельные социальные образования вследствие одинаковости природы человека и его внешней обстановки.


Назад к Оглавлению

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 




Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика