ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Народный характер и осознание своей миссии


Арманен-Ферлаг, Лейпциг, 1940 г.

Эрнст Крик



Сравнительная характерология народов
Расовый характер и осознание своей миссии

Рекомендуется студентам исторических, педагогических и философских факультетов.



Сравнительная характерология народов

Во всех развитых культурах – у китайцев, индусов, греков – возникают философские системы, имеющие определенные взаимные соответствия: материалистические, идеалистические, логистические, скептические системы, которые несут в себе нечто общее, позволяют сравнивать культуры и осуществлять идейный обмен между ними. Но из того факта, что здесь есть материалистическая, а там идеалистическая философия, ни в коем случае нельзя делать вывод о расовых характерах в том смысле, что одна раса по своему характеру предрасположена к материалистической, а другая – к идеалистической философии. Расовый характер заключается в способе философствования, а не в общих идеях и системах. Так же проявляется расовый характер и в области политики. По нему нельзя узнать, должно ли быть государство монархическим или республиканским, демократическим или еще каким-либо. Это зависит от исторической ситуации, а не от расового характера. То же относится к жанрам и стилям искусства, жизнеустройству, культурным учреждениям и т. д. В данном случае путем сравнения можно вывести общечеловеческие типичные формы и формальные законы, лишив достижения той или иной культуры их специфического народного характера. Так возникают общее государство и искусствоведение, общая психология, педагогика и т. п. Это путь и метод наук, построенных на идее гуманности. На этом пути мы всегда встретим «честь», «религию» или «образование» вообще, в каждом случае упуская из вида основное.

Сравнительная характерология народов и рас должна идти совершенно противоположным путем. Ее интересует не всеобщее и однородное, а характерные различия, неповторимое своеобразие и несравнимая уникальность характеров. Если удается в творениях одного рода, несмотря на смену форм на разных этапах истории, выявить постоянные черты характера, то их уникальность и принадлежность определенной расе можно считать доказанной лишь в том случае, если сравнения показали, что эти основные расовые черты нигде больше не встречаются. В любом случае, сравнивая две культуры, можно доказать расовое родство определенных групп, но крайне трудно выразить в понятиях и формулах противоположности. Различия между сагой о Беовульфе, Евангелием от Марка и трактатом из Талмуда бросаются в глаза, но описать противоположности с точки зрения характерологии гораздо трудней, чем вычленить формальные общечеловеческие черты.

Из сравнения противоположностей вырастает расовое самосознание народов. В средние века и в XVI веке немецкое национальное самосознание развилось в результате борьбы с Римом, немецкое расовое самосознание – в результате осознания нашей противоположности евреям. Французская литература XIX века изобилует ссылками на «расу», придавая характер смертельной вражды определяющему всю внутреннюю и внешнюю историю Франции неприятию некогда покоренным франками, а позже добившимся эмансипации круглоголовыми расами галлов (альпийцами, басками, бретонцами и т. д.) всего франкского, а в конечном итоге – всего германского (см. «Историю двух народов» Бенвиля). Противоположная, арийская точка зрения Гобино и Ваше де Лапужа не была оценена во Франции и нашла отклик только в Германии.

Характерология народов относится к тому типу наук, который связан с расовым самосознанием.

В отношении людей к миру, в форме их активного взаимодействия с ним и в их общественной жизни выражается их характер. По взаимоотношениям между разными народами можно судить об их расовых характерах, близки они друг другу или чужды, осознать собственное своеобразие и понимать, что является чужеродным. Это все познается вместе, в своей полярности и взаимной обусловленности. Я могу познать другого, всегда только следуя своему собственному закону.

Но основной расовый характер при своем проявлении проходит через две среды, от которых его нужно освободить, чтобы представить в чистом виде: через собственный закон творческой индивидуальности и через общее единство форм или стиль исторических периодов. Это и стиль архитектуры и поэзии, и стиль ведения войны, политики, экономики, вплоть до мод и обычаев.

Эти разные по стилю периоды начинаются и проходят в соответствии с законом исторических переломных движений (по Ранке). Из творческой жизненной основы отдельного народа вырывается новая, движущая сила, которая пронизывает всю жизнь самого этого народа и волнами распространяется на другие народы, деформируясь в зависимости от сопротивления, которое встречает. Иными словами, общие стили этих культурных кругов возникают в результате того, что какой-то народ сам по-новому оформляет свою жизнь, занимает руководящее положение по отношению к другим народам и навязывает им свой закон формы. Другие народы сопротивляются, приспосабливаются, примыкают. Часто скрещиваются несколько движений такого рода. Самое сильное общее движение XVI века началось в Германии в форме религиозной реформации, в то время как сама Германия еще находилась под влиянием возникшего в Италии движения гуманизма. Окружающие народы восприняли Реформацию и придали ей различные формы, в то время как в самой Германии гуманистическое движение приняло форму немецкого гуманизма, восприняв потом волну французского Ренессанса времен Франциска I. Между тем кальвинизм из Женевы распространился на Францию, Англию и оказал обратное воздействие на Германию. Образовались удивительные круговороты. Ведь кальвинизм не возник бы без реформации Лютера. С самого начала более политизированный, чем лютеранство, и связанный во Франции с сословной революцией, в которой снова поднял голову франкский элемент, тогда как склонная к абсолютизму и центризму королевская власть объединилась с другими расами расово смешанной Франции против франкской крови, кальвинизм принес в Германию нечто, благодаря чему после столетий внутренней борьбы расколотая Германия вновь обрела единство под властью буржуазного национализма.

Германия, родина Реформации и свободного христианства сект, подготовила почву для нового Запада (включая Америку), но не стала руководящей политической силой, потому что религиозной революции оказалось недостаточно для обновления Империи. Раздробленность Германии стала внешним выражением надлома национального характера, сила которого проявилась в выполнении через Реформацию всемирно-исторической миссии, но оказалась недостаточной для отражения иностранной интервенции…

Благодаря постоянству основных черт немецкого характера главная историческая проблема во все века остается той же, что и в эпоху Реформации, меняется только соотношение сил. Слабыми сторонами немецкого характера воспользовались Рим и Франция. В XVII веке под угрозу было поставлено само существование немецкого народа. Германия попала под влияние французского, а потом английского духа.

Реформация Лютера не имела политического характера, но, несмотря на свое христианско-теологическое обрамление, она была выражением немецкого характера, а самым чистым его выражением является немецкая музыка от Баха и его предшественников до Бетховена и Шуберта. Чуждые влияния, проникавшие в нее, всегда преодолевались своими. Не столь победоносно проявил себя немецкий характер в поэзии и философии. Но многое чужеродное было преодолено в немецком натурализме от Парацельса и Гете до романтической натурфилософии с ее принципом вселенской жизни, абсолютно противоположным западному принципу вселенского механизма (Декарт, Гоббс). Аристотелизм был преодолен полностью, традиционный неоплатонизм – не в полной мере.

Совершенно искажены чужеродными влияниями были взгляды на историю и правосознание, а также художественные формы в архитектуре и живописи.

Собор Св. Петра это триумф победоносного папства в момент его краха. Собор в Шпейере с его могилами императоров это символ воли к власти Первой Империи. О готических соборах этого сказать нельзя. Они выражали немецкую суть в заимствованной с Запада форме. Западные влияния чувствуются и у Вольфрама фон Эшенбаха; противовес им – «Песнь о Нибелунгах».

Немецкое в чужеродных формах: со Средних веков это закон немецкого искусства, потому что закон немецкого характера не доходить до конца в своем самоутверждении в области форм. Германия дала миру многое: Реформацию, музыку, в меньшей мере философию, но своих стилей в искусстве она не создала, а только воспринимала один за другим и преобразовывала на свой лад чужие. Конечно, в «немецком Ренессансе» обычно больше немецкого, чем романского, но дворец Неймана в Вюрцбурге невозможно воспринимать как немецкое барокко: он говорит языком чужих, заимствованных форм…

Грюневальд и Рембрандт – чисто немецкие гении, но их немецкие формы не разнеслись по миру, как Реформация Лютера. У Николая Кузанского и у Дюрера уже надлом, Гете как законодатель изобразительного искусства перенес этот надлом в XIX век. Никто не достиг в живописи таких высот, как поэт Гете в «Ифигении». Певцы немецкой природы – Мёрике, Келлер, Раабе – известны только в Германии. Немецкие художники охотно учатся в Париже. Только в музыке немцы стали мировыми законодателями.

В области культуры гораздо легче установить соотношение между индивидуальным и расовым характером. В мифе о вожде «Песнь Магомета» Гете имеет в виду самого себя: миф в его единой форме выражает творчески преобразованный расовый характер. Это типичное самовыражение. Таков Фауст. То же самое можно сказать о Грюневальде, Рембрандте, Вальтере фон дер Фогельвейде, Эйке фон Репгове, Бахе, Парацельсе, Кеплере, авторе «Песни о Нибелунгах», Лютере, Эрвине фон Штейнбахе, если отвлечься от чужеродных черт стиля, о мастерах немецкого барокко и философах-идеалистах.

Как можно уловить расовый характер? Для этого необходим метод сравнения, чтобы выявить постоянство типа при сосуществовании во времени нескольких расовых характеров и при смене исторических эпох. При этом способы разрешения конфликтов и оформления, вытекающие из характерных расовых черт, нужно осознать в их уникальности и неповторимости, отбрасывая эфемерные, неестественные подражания и неточности вследствие неправильного понимания оригиналов переводчиками.

Тот, кто видел достаточно много образцов китайской живописи, чтобы более или менее уверенно определить картину как китайскую и отличить ее от художественных произведений других народов, непосредственно, зрительно воспринимает характерные расовые черты китайцев. Но выразить воспринятое им в словах и понятиях ему будет трудно. Китайцы объясняют это сами в своих теориях. Как и во всем китайском мировоззрении, в китайской живописи выражается вечная мифическая тема взаимодействия неба и земли, верха и низа, света и тьмы в природе, человечестве и общественной жизни. Абстрактно говоря, эта мифическая тема не собственно китайская, а общечеловеческая. Но сугубо китайская черта – постоянное обращение к этой теме при всех вариациях форм в исторические периоды, свободные от чужеродных влияний, при самых разных стилях и возможностях выражения. Сугубо китайская черта – постоянное воплощение этого принципа в сотнях вариантов в архитектуре, живописи, философии, с одной стороны, и в праве, общественной жизни и политических формах, с другой. Определение характерных расовых черт в понятиях столь же трудная задача даже для опытных синологов, как для искусствоведов отделение собственно немецкого от заимствованного, чужеродного, в памятниках немецкого барокко или в космологии Лейбница и Кеплера. Как известно, каждый легко узнает еврея или китайца, но с трудом может объяснить, по каким признакам он их узнал.

Имея дело с переводами – а вся европейская синология это «перевод» не в меньшей мере, чем Библия Лютера – модно обнаружить у китайских классиков логически своеобразную, нигде больше не встречающуюся форму мышления, с помощью которой можно описать в понятиях проявления китайского характера в живописи, архитектуре, праве, политике и воспитании.

В начале всех китайских познаний стоит познание вселенского Дао, и любое устройство жизни на основе этого понятия имеет единственную цель, максимально приспособить жизнь во всех ее проявлениях и особенностях к Дао Вселенной, растворить ее в нем без остатка. Эта система соответствий присутствует во всех мыслях и действиях китайцев, в их общественном порядке, как стилеобразующий принцип, и подобно тому, как стиль речей Будды характерен для всего стиля индийской жизни и мышления, искусства и правил общественного устройства, так и последовательность мыслей и образование мыслей у Конфуция и других классиков характерно для Китая. Можно взять наугад любое место из Конфуция, например: «Если понятия неправильны, то слова лишаются смысла; если слова лишаются смысла, то не делаются дела; если не делаются дела, то мораль и искусства не процветают, то наказания бесполезны; если наказания бесполезны, то народ не знает, как себя вести. Поэтому пусть Благородный позаботится о том, чтобы всегда выражать свои мысли в словах и всегда воплощать свои слова в дела». Такова сущность мудрого правления и искусства жизни. Форма изложения всегда выводит систему вселенских соответствий в стилеобразующий ряд такого рода, который сначала идет вперед, а потом опять назад. Китайский идеал это покой, долговечность, равновесие, закономерность, единообразный ход всех событий и действий. Это выражается в архитектуре, живописи, поэзии и жизнеустройстве.

Индия в расовом отношении, может быть, самая смешанная страна в мире, больше, чем Франция и США. Те индо-арийцы, которые некогда наложили отпечаток на ее стиль жизни и искусство, несмотря на попытки защитить свою кровь с помощью кастовой системы, давно вымерли. Но их стилеобразующее начало продолжает воздействовать на чужеродные народы Индии даже спустя тысячелетия. Сказки дравидов, например, носят на себе следы явного влияния «Махабхараты».

Китай это культура исторических воспоминаний, традиции и обращения к прошлому.

Индийская культура – самая внеисторическая, у ней нет исторических воспоминаний, исторического сознания, поэтому она также аполитична. В Китае доведено до высшего совершенства искусство письма: каждая записка может стать амулетом, каждый иероглиф – произведением искусства. В Индии же все ее огромное духовное достояние тысячелетиями передавалось в устной традиции. В Китае возникали мощные империи, Индия, будучи «погруженной в себя», переходила от одних чужеземных господ к другим. Главная особенность Индии – мощь инстинктов и буйное разрастание всех форм жизни: фантазий и спекуляций, чувственности и созерцательности, секса и аскетизма, ритуалов и литургий, философской систематики и психотехнической методики, эпоса, храмовой архитектуры и настенных изображений. Формообразующая сила борется со стремлением к пластичности форм, и потом сама вырождается в формалистику. Только эллинизм на один момент остановил эти метаморфозы. В Индии все растет, как ленточный червь, член за членом, и никто не видит необходимости где-то положить этому предел. Индия в этом отношении – противоположность греческого мира формы и симметрии: в борьбе за форму снова и снова проявляются бесформенность, беспредельность, карикатурность.

То, что в Греции считалось самым тяжелым грехом, ненасытность, в Индии стало характерным жизненным принципом: безграничность, по крайней мере, в направлении, заданным дхармой, является основой кастовой нравственности. Буддийская сказка перечисляет 16 вещей, которыми нельзя насытится: «Царь не может насытиться властью, брахман не может насытиться паломничеством по святым местам, жаждущий спасения не может насытиться сокращением числа реинкарнаций, избавившийся от желаний не может насытиться аскезой, энергичный человек не может насытиться напряжением сил, искусный оратор не может насытиться речами и т. д.». Когда ненасытность инстинктов доходит до отвращения к миру и жизни, снова начинается движение в обратном направлении: джайнизм ставит новые рекорды аскезы, буддизм застывает в созерцательности на своих путях спасения. Там, где греческая система имеет три элемента, у индийской – три дюжины: обряды, литургия, техника йоги, философские системы, пути спасения, эпосы, своды законов образуют бесформенную литературную массу. Столь же различны архитектура, общественный строй, пластические искусства, поэзия и культы греков и индусов.

Индийское искусство – романтическое, растительное. Ни в архитектуре, ни в пластике оно не знает замкнутых, покоящихся в себе, самодостаточных предметов. Оно не пластично, а живописно и является продолжением ландшафта, буйно разрастающегося растительного и животного мира. Как человек не противостоит природе, а чувствует себя одной из ее частей, так и его творения не противопоставляются природе, как нечто самостоятельное, а является продолжением растительной природы. Это искусство беспокойства и пестрой подвижности, далекое от монументального спокойствия Египта. Даже устремленные к монументальному спокойствию статуи Будды вибрируют от внутренней жизни и передают свои вибрации утонченным, нервным людям. Всякое спокойствие в Индии поверхностно, под ним таится самая интенсивная жизнь, которая стремится к власти над людьми, богами, миром, символ чего – танцующий Шива, подчиняющий себе мир силой экстаза. Восседающий на троне Брама, погруженный в себя Будда и танцующий Шива это сущности одной природы, одного происхождения.

Анализ индийского стиля показывает, что архитектура, поэзия, философия, системы спасения, кастовый и государственный строй заключают в себе одни и те же элементы, скомпонованные по одним и тем же твердым правилам. От методики составления речей Будды прямой путь ведет к тектонике пагод, к структуре «Махабхараты», к сложной системе каст и подкаст, к классификациям учений, наконец, к государственному строю, даже к налогообложению и распределению доходов. Этот стиль искусства и жизнеустройства раскрывает внутреннюю структуру индуса и его высшего типа, брахмана: параллельность и взаимодействие системы воспитания и внутренней структуры данного человеческого типа.

Греческий гений прославлял человека меры, внутреннего равновесия форм на грани возможного. Такой человек был образцом, а мера и законченность форм. Из полярности гераклитова Логоса, который умножает сам себя и подчинен надзору мстительной Дике, и вечно покоящегося в самом себе бытия Парменида, из системы Платона, который учил формировать человека по меркам геометрического полиса и системы Эвклида развивались в Греции люди, полисы, боги, храмы, статуи, образование, жизнеустройство, право, наука. Подражать эвлкидовским методам греков столь же невозможно, как имитировать диалоги Сократа и фризы Парфенона.

Ньютоновский антагонизм сил вот уже 200 лет является общепризнанным методом механистической науки. Неудивительно, что он родился в век рационализма, но следует добавить: он мог родиться только на английской национальной почве. Он типичен для отношения англичан в соответствии с их национальным характером к Богу, к миру и жизни: он соответствует английской двухпартийной системе, учению о балансе сил, о свободной конкуренции и правилам игры в национальной экономике, в спорте, в философском, политическом и экономическом либерализме; он лежит в основе и экономической теории А. Смита, и манчестерской школы. От учения Гоббса через Ньютона и моралистов XVIII века до Смита, Мальтуса и Дарвина учение о соотношении сил остается типично английской формой проявления характера и мышления. Способ мышления всегда неотделим от характера. Разве могло возникнуть что-нибудь подобное на иной национальной почве? Например, попытка Канта в его космогонии и философии истории пересадить английский антагонизм сил на немецкую почву и заставить его плодоносить на ней осталась эпизодом без продолжения даже для самого Канта, который в своих критических трудах никогда не шел по пути, указанному Гоббсом и Ньютоном. Если механистическое мировоззрение Запада насквозь пронизано методами Ньютона, то в этом как и в популярности дарвинизма, выражается только временное господство английского империализма.

Форма и метод мышления французов неотделимы от их национального характера и образа жизни. Из этой связи нельзя вырвать ни одного французского математика: Декарт, Паскаль, Даламбер, Анри Пуанкаре – внутренние связи их методов с национальным характером столь сильны, что на другой почве эти методы были бы бесплодны. Но они вообще сродни тем аналитическим и геометрическим методам, с помощью которых французы изучают мир и жизнь. Математическая, психологическая, социологическая аналитика Монтеня, Декарта, Паскаля, Бейля, Монтескье, Даламбера, Бальзака, Тэна, Пуанкаре и т. д. сходна по своим методам. То же относится к геометрии замков, городов и садов, геометрии поэзии и драм XVII века, позже – к геометрии государства и общественной жизни во время французской революции. Романское мышление французов имеет некоторое сходство с математическим мышлением греков. Только у Лейбница типично немецкая математика и динамика связаны с немецким характером и немецким способом мышления во всем их богатстве. Но, как показывает пример Лейбница, немецкий способ мышления трудно увлечь на такие простые и унифицированные пути, как английский и французский.

Из расовой сущности возникает вера, типичное отношение к миру и человеку, определение смысла жизни, способ познания и оформления действительности – мировоззрение, которое потом находит свое отражение в религиозных учениях и философских системах, в памятниках архитектуры и произведениях искусства, в общественном строе. Как в храмах Индии, Китая и Египта, Афин, Рима, Страсбурга, Парижа, Лондона, Москвы – везде проявляется расовый характер, так же проявляется он и образах героев в героических эпосах – китайском «Мокулине», индийских «Махабхарате» и «Рамаяне», в поэмах Гомера, в «Эдде» и «Песни о Нибелунгах» германцев, в «Калевале» финнов, в «Шах-намэ» Фирдоуси, в сказаниях о Граале и короле Артуре кельтов. Во всех этих эпосах воспевается тип людей ведущих, создающих культуру рас, и в них как нигде хорошо видны характерные различия между людьми разных рас.

Один из важнейших всемирно-исторических процессов это изменение расовых пропорций в народах и являющиеся следствием этого исторические движения и культурные достижения. Сначала Франция, а потом Англия были экспериментальными мастерскими этих процессов.

Как показал в своих исследованиях Ваше де Лапуж, есть две разновидности больших миграций народов. Арийцы в ходе своих миграций, хотя и захватывали низшие слои других рас, но оставляли их низшими. Противоположный случай – когда тонкий высший слой руководит большими массами иных рас. Волнами народов монгольского происхождения из Азии обычно руководил тонкий арийский высший слой. Во время великого переселения народов высшим слоем стали захваченные волной гуннов готы. То же самое произошло с кельтами: низшими слоями альпийской и других рас руководили арийцы, которые создали кельтскую культуру так же, как и индийскую. В России, Польше и других славянских странах арийскими и смешанными низшими слоями руководили германцы. У кельтов руководящие слои сменяли друг друга: римляне, германцы, во Франции – франки и норманны, в Великобритании – римляне, англосаксы и романизированные норманны. Ясно одно: по всей Европе после падения Римской империи германцы, подчинив себе низшие расы, основывали государства и создавали культуру.

История Франции характеризуется постоянной напряженностью между правящим германским слоем и подчиненными низшими расами. Уже в Средние века Рим использует как орудие галльский антигерманизм. С XV века стремящаяся к абсолютизму и централизму королевская власть («абсолютное» государство – галльского происхождения) в союзе с Римом и галльским антигерманизмом создает внутри Франции фронт против франкской знати, склонной к кальвинизму, а вовне – фронт против Германии. Тезис французского историка Бенвиля, согласно которому 1648 год это вечный идеал, кульминация и могущество Франции может быть основано только на слабости и раздробленности Германии, это только внешнеполитическое проявление внутриполитической эмансипации подчиненных рас (галлов, альпийцев, бретонцев, басков и т. д.). Завершением этой эмансипации была французская революция. Ваше де Лапуж вместе с католически настроенным графом Гобино еще выражали в XIX веке протест арийцев против господства круглоголовых, новейшая же история Франции это вообще единственная в истории попытка установить политическую и духовную власть круглоголовых. О свойствах этой формы власти лучше всего рассказано в книге Леона Додэ о Клемансо и в книге Вальтера Франка «Национализм и демократия во Франции III республики». При этом, правда, необходима корректировка с учетом расового взгляда Ваше де Лапужа на французскую историю. Если во Франции Дрюмон и «Action fran?аise» создали своеобразную форму антисемитизма, то его расовые перспективы совсем иные, нежели перспективы немецкого антисемитизма Гобино и Ваше. У нас расовое сознание германцев противостоит еврейскому стремлению к власти, а во Франции Дрюмон и люди из «Action fran?аise», связанные с Римом, это галлы, которые боятся, что евреи отнимут у них плоды их эмансипации от германцев, но они не смогут остановить процесс, в результате которого Франция становится все более еврейской и все более негритянской.

Вернемся еще раз к описанным выше характерным особенностям французского мышления. Ведущая фигура французского рационализма – Декарт, воспитанник иезуитов. Его предшественник – полуеврей Монтень. Весьма символично для галльского духа, что ученик иезуитов Декарт и полуеврей Монтень стали «исконными французами». Уже в XVI веке (Нострадамус!) формируется галльско-манихейско-еврейский антигерманский фронт, первая победа которого – Варфоломеевская ночь. У Монтескье, а, может быть, и у Кондорсе еще чувствуется германское влияние, но Кондорсе связался с якобинцами и погиб. Августинец Паскаль и кальвинист Бейль разрывались внутренними противоречиями. Иллюминаты и масоны высших степеней из Южной Франции готовили окончательную победу антигерманизма в ходе революции. Галлы еще раньше пролили много германской крови в Варфоломеевскую ночь и во время драгоннад Людовика XIV. Творениями того же антигерманского расового духа были якобинство (Робеспьер) и диктатура (Наполеон), католическая реставрация (де Местр, Шатобриан, Ламенне), господство Великого Востока и коммунизма (Бабеф, Сен-Симон, Прудон, Фурье).

Нет сомненья в том, что Британская империя первоначально была германским творением. И здесь действует основной политический закон: власть можно сохранить только на той основе, на которой она возникла. Уже в XVIII веке духовными вождями стали ирландцы (Свифт, Берк) и шотландцы (Робертсон, Юм, Смит). В Англии, которую Бенвиль уже не причисляет к германским державам, расовая трансформация правящего слоя происходила не путем революции, а путем медленного проникновения в высшие слои крови низших слоев, в том числе евреев. Дошло до того, что еврей Дизраэли стал руководить Империей. И пусть будет вечным символом тот факт, что героями антигерманской победы в 1918 году и создателями Версальской системы были валлиец Ллойд Джордж, бретонец Клемансо и баск Фош.


Расовый характер и осознание своей миссии

Родовое чувство и самосознание наличествуют в каждом обществе как жизненно необходимые для него элементы. Они определяются тем, что они исключают и чему противостоят. Соответственно они имеют два измерения: вертикальное и горизонтальное. Первое включает в себя шкалу ценностей, чувство иерархии, второе – мировой кругозор. Мифы о творении относятся, как правило, только к своему кругу интересов и ценностей, своему для племени или народа, сословия или касты. Буржуазия «суверенного княжества» Рейс-Грейц-Лобенштейн по необходимости будет иметь иное сознание, нежели господствующий слой мировой Империи. Кастовое сознание брахманов было первоначально выражением сильного расового сознания; оно и сегодня строго исключает членов любой другой касты, но готово, выходя за пределы своего расового и культурного круга, смотреть как на равного на любого человека, который выполняет дхарму своей касты, не связанную с расой. Но дхарму брахмана, закон жизни касты, не может выполнять никто, связанный с дхармами другой касты. Все мировоззрение индусов, включая миф о творении и шкалу ценностей, строится на расовом сознании и кастовой дхарме.

Средневековые сословия с их сословными понятиями чести развивались на основе осознания германцами своей господствующей роли. Их шкала ценностей наложила свой отпечаток и на пришлое христианство. Строгий дуализм рыцарского и монашеского типа, характерный для позднего Средневековья, начинается только с клюнийской реформы. Их мировоззренческие основы были столь различны по той причине, что они служили разным по своему характеру Империям. Рыцарь относился к высшей знати, к князьям, как дружинник к вождю дружины. Только возвышающаяся городская буржуазия со своей этикой труда создавала иной дуализм между честью знати и честью буржуа. Но, поскольку сознание буржуа было направлено на иные задачи и цели, нежели сознание рыцаря, оба сословия по-разному осознавали свою миссию. Как монаха и рыцаря, так и рыцаря и буржуа разделяли разные понятия о чести. Общенационального сознания еще не было.

Германцы осознавали себя господами. Это чувство имело расовую основу и было связано с происхождением, с чистотой линии от предков к внукам. По этому принципу выбирались и брачные пары. Внебрачные дети могли получить всю полноту почестей лишь в том случае, если их матери тоже принадлежали к господствующему слою. Исландскому герою Кьяртану, сыну ирландской рабыни, пришлось доказать, что его мать дочь ирландского короля. Тот, кто был низшего происхождения, из своего или порабощенного народа, оставался вне господствующего слоя.

Но одного происхождения было недостаточно. Свое благородство нужно было доказать делом. Пока этот главный закон соблюдался, сословия не могли превратиться в касты.

Предпосылкой сохранения знати было обладание земельной собственностью. Хотя германцы, как и римляне, могли быть удачливыми купцами, существование господствующего слоя не могло основываться на торговле. Основой существования этого слоя была земельная собственность. Но в нашем динамичном мире невозможно быть просто собственником. Где лень, там и гниль.

Высокий уровень расового и сословного сознания выражается в осознании своей миссии, а это сила, которая движет историей. Подобно тому, как высокий уровень расового и сословного сознания не является частным делом отдельной личности, а основой жизнедеятельности господствующего слоя, так и осознание своей миссии находит свое высшее выражение в создании Империи. История становления немецкого народа, связанная с Империей, это влияющая на историю деятельность слоя избранных, постоянно обновляющегося на расовой основе, на основе нордической расы. Он придает немецкой истории смысл, направление и силы, играет в ней судьбоносную роль. Между осознанием нордической миссии и становлением народа в немецкой истории стоит Империя как великое творение нордического гения, как завершение нордической миссии. Пока в мире есть германцы, будет существовать Империя.

 Когда Крал Великий воплотил идею Империи в жизнь, завершилась тысячелетняя предыстория. Со времен Ариовиста и Арминия, кимвров и тевтонов и вплоть до Карла Великого шла борьба германцев с Римской Империей, пока Карл не сделал франкское королевство ее наследником и продолжателем.

Стремление к созданию Империи было общегерманским. Все прежние германские государственные образования были лишь этапами на пути к этой цели. Но германский Рейх имел иной расовый характер, нежели Римская Империя. Со времен Оттона Великого он основывался не на порабощении, а на объединении племен. В ходе тридцатилетней войны между франками и саксами проблема заключалась в том, кто будет руководить Империей. Походы норманнов были ее продолжением. До падения Империи общеевропейская история была общегерманской.

С XIII века Франция, обычно в союзе с папским Римом, разрабатывала программу своей гегемонии и постоянно, вплоть до наших дней, вела борьбу за нее: Франциск I, Ришелье, оба Наполеона и Клемансо, требуя провести границу по Рейну, претендовали на возврат имперской власти в Париж, но никогда, даже во времена полного бессилия Империи, не могли достичь этой цели. Французский историк Бенвиль объявил состояние Европы в 1648 году не просто французским идеалом, но единственной возможностью существования Франции.

Некогда германская, а ныне целиком попавшая под власть инородцев Англия создала свою Империя на заморских территориях. Решающие шаги в этом направлении совпали с семилетней войной и наполеоновскими войнами, закончившимися с выгодой для Англии. Однако Англия никогда не прекращала вмешательства в европейские дела, потому что знала, что судьба Империи решается в Европе, а именно в Германии. Это знали и папы во времена их борьбы с императорами. И поражение Германской Империи в Первой мировой войне папа тоже воспринял как свой личный триумф, хотя одновременно потерпела поражение и распалась католическая Австрия.

Когда северные страны проводили собственную политику, как Швеция при Густаве-Адольфе и Карле XII, они опирались на почву, подготовленную Реформацией в Германии. С тех пор как Петр Великий сделал европейской страной Россию, некогда основанную варягами, история России связана с идеей Империи и без этой идеи не имеет смысла: революция 1917 года в этом отношении ничего не изменила. История Испании, с тех пор как там воцарилась династия Габсбургов, также стала неразрывно связана с судьбой Священной Римской империи германской нации. Наконец, объединение Италии в XIX веке совпало с основанием Империи Бисмарка.

Здесь мы имеем дело с внутренним побуждением, которое не зависит от рациональной воли участников исторического процесса. Например, Швейцария, основанная алеманами, отделилась от Империи и стала независимой. Ее независимости ничто не угрожает, тем не менее, там все сильней антинемецкие настроения – то ли от страха, то ли от угрызений совести. И во всех соседних странах ситуация и умонастроения такие же, независимо от того, германского происхождения их народы или нет: их существование и судьба по-прежнему связаны с судьбой Империи. Бессильная Империя для них опасней, чем сильная. Но они стали аполитичными странами без истории, это привески и баржи великой истории, которая воплощается в судьбе Империи. Они выступают против Империи, потому что она несет с собой творческое беспокойство, угрожая их буржуазному покою, уюту и прибылям. Выступая против Империи, они выступают против истории и судьбы вообще, как будто мир создан их буржуазно-пацифистским разумом. У них отсутствует сознание того, что от Империи зависит их бытие или небытие,  их свобода. Экзистенциально они живут благодаря Империи, сознательно – враждебны ей. Отсюда их страх перед жизнью, отсюда их бегство от политики и истории в так называемую культуру (как у Я. Буркхардта), от активной деятельности – в теологию «надлома» и философию «отверженности» человека, от Империи – к прибылям, бегство в нейтралитет той птицы, которая прячет голову в песок и думает, что спаслась от действительности.

Германский характер определял миссию германцев, Империю как форму их существования, вне которой – только растительное существование, бессилие и бессильная ненависть, ненависть маргиналов, оторвавшихся от своих корней, их слабость и презрение к самим себе по причине невыполнения своей миссии. На этой почве развивается ненависть к Империи и к немцам, создателям Европы. Этим определяется и политика Англии, германская кровь которой испорчена чужеродными примесями. Уже Бенвиль не причислял англичан к германским народам. Англичане и сами не знают, причислять себя к ним или нет. И получается лишь карикатура на самобытность, когда швейцарские немцы предпочитают вести свое происхождение не от алеманов, а от племен свайных построек.

Призвание к созданию Империи и к выполнению в истории миссии народа господ возникло на древнегерманской расовой основе. Большая часть германской крови исчезла, большая часть выродилась. Немцы сегодня – единственные носители сознания германской миссии, т. е. единственные германцы с призванием к созданию Империи, т. е. к мировой политике и мировой истории, к избавлению выродившегося и прогнившего мира.

На одной и той же расовой основе все германские народы создали один и тот же человеческий идеал, одну и ту же шкалу ценностей, что и расово близкие им греки и римляне. У всех германцев было призвание к созданию Империи, к большой политике, к историческому творчеству. Как франкам удалось стать созидателями великой Империи? Они были первыми германцами, которые приняли христианство в католической форме, и папская церковь передала им римское культурное наследие. Подчинив Галлию, они заложили основы Империи, прочной благодаря поддержке франков, оставшихся на Рейне и Майне. Там оставался национальный центр тяжести Империи, тогда как политический частично переместился в Галлию. В этом заключалось отличие от других германских государственных образований эпохи Великого переселения народов: основавшие их племена были завоевателями чужих земель, оторванными от родины и быстро выродившимися на чужой почве.

Всемирно-исторической миссией франков стала защита Запада от арабов. Нет сомнений: политически принятие католической религии – особенно в бенедиктинском варианте – было для франков большим преимуществом: они стали тем самым наследниками Римской Империи. Именно благодаря этому они превратили теологию Империи в идеологию Империи и подвели под Империю идеологический фундамент. При этом германцы приспособили христианские ценности к своим. Царство Христово заняло место Асгарда. Положительную роль сыграло то обстоятельство, что Новый Завет, содержавший чуждые арийцам элементы, был составлен на греческом языке и попал к германоязычным народам через латинский язык, т. е. прошел через тройной фильтр родственных языков народов со сходным менталитетом и сходной шкалой ценностей. Ариизация христианства завершилась в бенедиктинском христианстве, против «обмирщения» которого была направлена клюнийская реакция. Имперская теология была первой вершиной, достигнутой германским христианством без ущерба для германской расовой основы. Имперская миссия включала в себя христианство. Второй вершиной стала Реформация.

Германская кровь принимала решающее участие в основании всех европейских государств и становлении всех европейских народов, а Империя, постоянное выражение германской сути, представляла собой действенную форму европейской истории. С германской кровью в народах и государствах становились господствующими и германские ценности, и имперское сознание. «Свобода Европы придет из лесов Германии», - так учил Монтескье, стремясь пробудить у французской знати германское сознание. Тем, что европейские народы имеют общую правовую культуру, они обязаны, в первую очередь, германскому правящему слою. На этой основе легко строить и сравнительную характерологию европейских народов. Возрождение правоведения в Средние века – тоже заслуга германцев, но этой науке впоследствии нанес удар романтизм.

Мировая война обозначила собой мировую эпоху. Кажущаяся победа Запада вызвала в стране победителей застой, тогда как для других народов революционное преобразование мира стало жизненной необходимостью.

На протяжении столетий упадка Империи в Европе господствовала анархия, потому что была сломана ее центральная ось. Карикатурой на мировой порядок была родившаяся из хаоса Лига наций, которая хотела легализовать эту анархию и сделать ее постоянным состоянием Европы, поставив тем самым под угрозу руководящую позицию Европы в мире.

Германцы – аристократический народ мировой истории. Призвание германцев в мире – Империя.

Немецкий народ в 1914 году, из-за пережитых им ранее катастроф, еще не был готов к тому, чтобы взять на себя и выполнить ту мировую миссию, для которой он предназначен своим расовым характером. Отсюда его поражение и продление существования Британской империи, которая стала мировой угрозой. Англия спровоцировала войну в 1939, как и в 1914 году. Но Англия состарилась, ее Империя стала хрупкой.

Германия сражается за основной принцип международного сообщества: на Земле есть достаточно места для всех. Германия сражается за свободу всех народов против пожирающего их Молоха Британской империи. Германия сражается за пролетарские, порабощенные народы против мировой тирании.


Назад к Оглавлению

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 




Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика