ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Наследственность и среда


4-е, пересмотренное автором издание. Издано Францем фон Бебенбургом в городе Пель в 1967 г.

Ганс Ф. К. Гюнтер



Предисловие к 4му изданию
Новое понимание значения семьи в Германии
Необходимость руководящего слоя для государства
Hummanitas

Рекомендуется студентам исторических, педагогических и философских факультетов.



Посвящается памяти моей жены Магген Гюнтер,
урожденной Блум (1893-1966)

Предисловие к 4-му изданию

Эта книга, сборник докладов и статей, которые представляются мне важными, называлась со времени своего 1-го издания в 1936 году «Создание правящей знати путем родового воспитания» (Прим. пер. Так это название переведено в предисловии к «Избранным работам по расологии» Ганса Ф.К.Гюнтера. Чтобы более точно передать его смысл. Придется построить более длинную фразу: «Воспитание аристократии вождей путем создания благоприятных условий для определенных родов»). Это название я не смог сохранить в данном, 4-м издании, после того как Адольф Гитлер, наш «вождь», столь роковым и чреватым тяжелыми последствиями образом не справился с выпавшей на его долю задачей – не создал умный, рассудительный и безупречный руководящий слой для своего государства и своей партии и не позволил выдающимся людям и знатокам людей создать его.

Изменение названия оправдывается следующими причинами:

Вскоре после того, как я выступил с перепечатанным здесь докладом о необходимости руководящего слоя для любого государства, статс-секретарь д-р Штуккардт, бывший похвальным исключением среди тех людей, которых выдвинул Гитлер, произнес на партийном съезде – не зная моего доклада, который был напечатан позже, – фразу, звучавшую прямо по-древнеперсидски или по-старопрусски: «Для НСДАП и III Рейха нет более важной задачи, чем создание путем отбора и воспитания единого в своем поведении, в своих мыслях и чувствах, в своем понимании чести, в безусловной личной чистоте, правдивости и справедливости и человеческого типа как слоя, на котором зиждется государство».

Как хитро усмехались про себя, слыша эти слова, те недостойные личности, которые уже тогда, ловко пользуясь обстоятельствами и тем, что Гитлер совершенно не знал людей, заняли высшие посты в государстве и партии! Может быть, Штуккардт, говоря это, намеревался предложить Гитлеру ту «чистку партии», о которой позже ходило много слухов? Но сколь велико было разочарование лучших и наиболее рассудительных немцев, когда люди, точнее нелюди, которые занимали высшие посты в партии и государстве и входили в ближайшее окружение Гитлера, не только оставались на своих местах – их даже повышали и награждали. Это были люди, не имевшие никаких предпосылок для того, чтобы войти в «слой, на котором заждется государство».

У «фюрера» не было основного качества государственного деятеля даже средней руки: знания людей. Этот гибельный недостаток не могли заменить ни его способность чувствовать душу городской массы, ни его неукротимое желание властвовать над этой массой. Каких людей предложил он своим беззащитным соплеменникам! Даже большее чисто талантливых и безупречных руководителей, чем то, сколько их на самом деле было среди его помощников, не смогло бы возместить нанесенный ущерб.

Когда примерно в 1935 году всем стало ясно, что назначения на высшие посты неудачны, многие из лучших членов НСДАП цеплялись за надежду – кто только ее сеял? – что вскоре будет проведена «чистка партии». Но ее не провели, а число неудачных назначений, наоборот, увеличилось. Когда я работал над вышеупомянутым докладом, я тоже, должен признаться, питал слабую надежду вразумить этим докладом руководство партии и государства. В этом смысле он и был понят многими слушателями и читателями.

Однако, следует заметить в защиту Гитлера, что такова, по-видимому, природа любой диктатуры (кроме ограниченной во времени древнеримской): диктатора окружают самые недостойные соискатели постов, которым он в силу обстоятельств не может отказать. Это относится и к диктаторам, хорошо знавшим людей, таким как Сулла и Цезарь. Оба они вышли из аристократии, обученной руководить государством.

Английские и американские историки – «ревизионисты» уже опровергли глупую, умышленно распространяемую ненавистниками Германии ложь о Гитлере как единственном виновнике войны. Эта ложь опровергается государственными актами довоенного периода и того времени, когда началась война. С внешней политики Гитлера многие обвинения, таким образом, сняты. Но мы, немцы, и лучшие немцы будущего никогда не сможем простить Гитлеру многое в его внутренней политике, прежде всего, потому что он, не зная людей, не только не сумел создать «слой, на котором заждется государство», без которого никогда не может быть государственного порядка, но и потому, что он выбором своих сотрудников усугубил беспорядок, раздиравший Германию с 1919 года.

Многие немцы с задатками государственных деятелей с тревогой следили за этим. Я знаю это, потому что мне постоянно приходилось повторять мой доклад 1935 года о необходимости руководящего слоя по просьбе академических, прежде всего, студенческих групп и офицеров, находившихся на лечении в госпиталях. За докладом следовал серьезный обмен мнениями, причем не умалчивалось и об ошибках Гитлера при назначении на высшие посты в НСДАП недостойных людей. Меня тогда не раз с удивлением спрашивали, как я не угодил в концлагерь за мой доклад о руководящем слое.

Для нас, немцев, служит слабым утешением тот факт, что сегодня вообще не одно государство не в состоянии даже поднять вопрос о создании «слоя, на котором зиждется государство», как это сделал Штуккардт.

Из сказанного читателям должно быть ясно, почему я, как немец, не счел возможным сохранить название, содержащее слова «Аристократия вождей». В самой книге я заменил их словами «Правящая аристократия». В остальном книга претерпела мало изменений.

Я выбрал для 4-го издания название «Наследственность и среда», потому что я

1) как и каждый, кто знаком с работами по близнецам, благодаря им еще больше, чем под влиянием трудов Гальтона, убежден, что наследственные задатки, а не среда играют решающую роль, и потому что я

2) поражен тем, что самое позднее с XX века невежи сводили все человеческие пороки к влияниям среды: болезни, глупость и неспособность людей к обучению, равно как их «асоциальное поведение» вырождение, преступления и т.п. – все списывалось на среду, прежде всего, – на экономические и общественные условия. Соответственно завышалось значение воспитания и обучения, как будто они могут сделать людей нравственней и умней. Национал-социализм активно поддерживал это заблуждение, навязанное нам теперь из-за рубежа «перевоспитание» продолжает ту же линию…

Старое крестьянское убеждение, нашедшее свое отражение в забытой сегодня многими поговорке «Яблоко от яблони недалеко падает», указывает на наследственный характер семей. Теперь на смену ему пришла иллюзия, будто все дело – в улучшении среды и в обучении людей «без предрассудков» в духе теорий равенства. При этом не учитывают, что у молодежи все меньше силы нравственного сопротивления, все ниже уровень и одаренности и она все менее пригодна к воинской службе. У глупых и грубых людей больше детей, чем у приличных и умных.

В США, которые сегодня поучают народы всего мира, сомнительные метод расчленения души (психоанализ) венского психиатра З. Фрейда внедряется как бесспорная основа психологии вообще. Но учение Фрейда признавало наследственные инстинкты человеческого рода, т.е. кое-что от наследственности еще оставалось. Сегодня в США «неофрейдизм» стремится избавиться и от этого остатка. Все человеческое поведение объясняется только влиянием среды, общественными условиями. Все зло исчезнет, если государство изменит эти условия и тогда будет достигнуто всеобщее равенство всех людей.

В предисловии к моей работе «Платон как хранитель жизни: Воспитательные идеи Платона и их значение для современности» (3-е изд. 1966) я объяснил, почему сегодня, прежде всего, благодаря неустрашимой деятельности специалиста по наследственности проф. д-ра Ганса Нахтсгейма, известного противника национал-социализма, в Западной Германии есть слабая надежда, что и государственные ведомства будут все более убеждаться в реалиях и фактах наследственности и в конце концов, по предложению Нахтсгейма, будет снова введен закон о предотвращении появления наследственно больного потомства. Государственные ведомства знают, какие огромные суммы тратит государство на наследственно больных людей и их потомство. Только введение этого закона, по словам Нахтсгейма, может предотвратить вырождение народа вследствие накопления неполноценных наследственных задатков.

Я помню, что писал в 1923 г. социал-демократ Альфред Гротьян: «Нация, которой удастся поставить все больницы на службу выпалыванию физически и психически неполноценных элементов, будет с каждым десятилетием все больше опережать все прочие нации». Гротьян при этом думал о «выпалывании» не людей, а неполноценных наследственных задатков. Он знал, что есть очень ценные люди, негодные, однако, как носители наследственности. Эти люди воспримут стерилизацию как благодеяние, так как сами не захотят обременить свой народ наследственно больным потомством. К сожалению, таких людей мало.

Социалистка Ода Ольберг сказала в 1926 году: «Для счастья нынешнего человечества было бы сделано гораздо больше, если бы его каким-нибудь волшебным словом избавили от вырождения, чем если бы его облагодетельствовали социалистическим общественным строем».

Я продолжаю употреблять в этой книге слово «фёлькиш» (Прим. пер. Это слово всегда ставило в тупик советских переводчиков. Вообще-то оно значит «народный», но немецкие «народники», в отличие от наших были не революционерами, а консерваторами), хотя осторожные люди сегодня стараются его избегать. Я называю «народным» такой образ мыслей, при котором ведется поиск средств к обновлению народа начиная с его основы, т.е. его наследственных задатков. В 1936 г. один человек из ведомства Розенберга просил меня не употреблять больше слово «фёлькиш», а говорить только «национал-социалистический», потому что слово «фёлькиш» не нравится Гитлеру. Я возразил, что главный орган НСДАП по-прежнему называется «Фёлькишер Беобахтер» («Народный наблюдатель»).

Если слово «фёлькиш» употребляется в вышеописанном смысле – а в ином я его никогда не употребляю – только непонятливые или злонамеренные люди могут его неправильно понимать или толковать.

Ганс Ф.К.Гюнтер
Муррхардт, осень 1966

Новое понимание значения семьи в Германии

Для национальной мысли в период между 1919 и 1933 годами было характерно то, что действия людей стали объяснять не средой, особенно экономической, а, главным образом, наследственными задатками. Таким образом, одержали победу взгляды, которые высказывали во второй половине XIX века Гобино, Гальтон, Амон, Лапуж, Мендель и другие.

Они выступали против учений, которые пытались найти свое воплощение во Французской революции. В середине XIX века, этого века теорий равенства и среды, граф Гобино заговорил о неравенстве человеческих рас и отдельных людей, а теория эволюции Дарвина подвела научную основу под это утверждение о наследственном неравенстве. Тем самым демократии, как ее понимали в XIX веке, было противопоставлено аристократическое мышление. Как сказал еще Геккель, из теории эволюции можно сделать только аристократические выводы.

Для национального государства, которое черпает свою силу из органической концепции жизни, характерно то, что новые познания сразу же оказывают воздействие в разных направлениях. Это государство не может ждать, что народ поднимется и усилится в результате одного лишь улучшения среды. Оно должно стремиться к увеличению количества ценных наследственных задатков в народе и к уменьшению количества неполноценных задатков. Поэтому совершенно иное значение приобретает количество детей от браков между людьми разной наследственной ценности.

Государство, осведомленное в вопросах биологии, должно создать в народе новое, живое понимание сущности и значения семьи. О том, что семья это ячейка государства, в сегодняшней Европе почти забыли…

Во всем, что касается семьи, в Европе практически приходится начинать заново. Немецкая семья – реликт того, чем когда-то была индоевропейская семья. В XIX веке от семьи былых времен почти ничего не осталось, однако в некоторых немецких землях даже родовые союзы как правовые образования сохранились до XVIII, а в отдельных случаях – до XIX века.

Коммунисты хотели бы ликвидировать и последние остатки семьи…

О том, насколько мало государственные деятели, а также демографы, социологи и другие ученые обращали внимание не семью, свидетельствует хотя бы тот факт, что при переписях населения анкеты обычно составлялись в расчете не отдельных людей и их отношения вне семьи, так чтобы статистика населения не могла дать картину семейной жизни народа.

Даже науки, которые обязаны были заниматься семьей, не справились с этой задачей, по крайней мере, у нас, в Германии. Характерно, что не была создана фундаментальная история немецкой семьи по типу имеющихся историй американской и французской семьи. Именно в США появился ряд великолепных работ о семье и современных семейных отношениях, там же вышли первые книги, в которых семья рассматривается с точки зрения евгеники. Еще в 1887 г. в США была создана Национальная лига защиты семьи.

Если мы просмотрим немецкие труды по социологии, чтобы узнать, что в них говорится о семье, мы увидим, что их авторы пытаются сказать о семье что-то правильное, но почти нигде нет живого понимания семьи, ее значения для народа и государства и есть лишь догадки о значении семьи для повышения качественного уровня народа. Анализ распада браков в наше время не дает глубокого научного понимания сущности семьи.

Под влиянием успехов в изучении наследственности, сосредоточенного именно на семье, представители социологии, истории и других наук тоже начали обращать внимание на семью. Изучением семьи занимались Оттокар Лоренц, Армин Тилле, Фридрих фон Клокке и др. Церкви всегда держали семейную жизнь под контролем, и католическая церковь попыталась противодействовать распаду семей пастырским посланием собора епископов в Фульде в 1913 году. Протестантская церковь сделала это с запозданием.

В Германии нет единой традиции научного исследования семьи. Здесь приходится все создавать заново. Необходимо учредить институт или хотя бы научный кружок с целью исследования семьи.

Если мы поставим вопрос о том, кто лучше всех понял сущность и значение семьи, то я назову двух людей, двух последних значительных представителей органического мышления в социологии. Это Фредерик Лепле и Вильгельм Генрих Риль.

Конечно, есть и другие заслуживающие уважения ученые. У нас, немцев, это Юстус Мёзер, а позже Роберт фон Моль и Альберт Шеффле, у французов – Огюст Конт, но плодотворные и глубокие мысли, которые следует взять на вооружение, по-моему, есть у Лепле и Риля, особенно у Лепле. Поэтому необходимо сказать пару слов об этих двух людях.

Нормандец Лепле (1806-82), инженер, экономист, социолог, стал в 1840 г. профессором в Париже, а в 1867 г. сенатором. Наполеон III очень уважал его и наградил орденом Почетного легиона.

В 1870 г. вышла книга Лепле «Организация семьи» (3-е издание. 1884г.).

Лепле, подобно Гобино и Гальтону, нанес контрудар по идеям Французской революции. В устройстве деревенской жизни до этой революции он видел «разумность прошлого». В 1825 г. Лепле познакомился в Париже с двумя немецкими студентами, которые указали ему на основную ошибку Руссо, который утверждал, что «человек от природы добр», а его портят только общественные учреждения. Этот тезис заимствовал пролетарский социализм, который отвергал поэтому евгенику, так как она видела главное зло не в якобы несправедливом общественном строе, а в увеличении количества неполноценных наследственных задатков, чему, правда, способствует и общественный строй. Лепле все ясней понимал, что разложение семьи в сочетании с разрушительными законами о наследственном землевладении – главное зло в жизни западных народов.

Один из учителей Лепле, англичанин, указал ему на тогдашнюю Северную Германию, как на «страну мудрости», где еще можно найти здоровые порядки, и в 1829 г. Лепле поехал туда и изучал тамошнюю семейную жизнь, а также семейные отношения горняков на Гарус. С 1830 г. Он проводил целые годы в путешествиях и разработал свой метод описания семей, который он считал ключом к пониманию общества.

Наиболее важным он считал изучение рабочих семей. В 1855 г. Вышла его книга «Европейские рабочие», в которой он описал 57 показавшихся ему типичными семей, их доходы и расходы. «Рабочие» у него это все люди физического труда, не только промышленные наемные рабочие.

Благодаря своему методу Лепле стал основателем «школы Фредерика Лепле» в социологии, которая и тогда не привлекала общественного внимания, а сегодня почти забыта.

В 1833 г. Граф Райнераль, французский посол в Мадриде, указал Лепле на значение деревенского наследственного права. В разделе наследства поровну граф видел корень всех зол во Франции.

Лепле изучил этот вопрос глубже и посетил те области Европы, где еще сохранялось наследование неделимого имущества. Он быстро понял значение этого обычая, который с 1933 г. утвержден у нас Законом о наследственных дворах. Он понял, почему английский парламент, когда он захотел подорвать позиции католицизма в Ирландии, ввел в 1703 г. в Ирландии для протестантов право наследования неделимого имущества, как в Англии, а для «папистов» – раздел наследства поровну. Он понял, почему Законы Ману предусматривали для брахманов право наследования неделимого имущества, а для шудр – раздел наследства поровну «даже при наличии 100 сыновей». Он понял, почему на Венском конгрессе один английский государственный деятель, когда он не смог добиться дальнейшего уменьшения территории Франции, утеши себя словами: «В конце концов, французы уже достаточно ослаблены своим наследственным правом».

От раздела наследства поровну Лепле ожидал пролетаризации сельского населения и подготовки тем самым пролетарской революции и в деревне.

Этой опасности Лепле хотел противопоставить «родовую семью», которая остается жить вместе на наследном дворе. Ее уезжающие члены должны основывать новые «родовые семьи»… В результате, по мысли Лепле, должен был образоваться слой избранных семей, который он называл «элитой».

Идеал Лепле напоминает индоевропейские большие семьи, а его представления об основании новых семей – древний обычай «священной весны».

Суть учения этого великого нормандца такова: семья, а не отдельный человек, ячейка общества и основа государства. С нее, а не с поверхностных социальных мер должно начаться оздоровление государства. Лепле не разделял надежды XIX века на воспитание и обучение народа, врожденные качества значили для него больше.

До сих пор школа Лепле остается Единственной социологической школой, которая делает упор на семье.

Лепле умер в Париже в 1882 году. В 1867 году он передал Имение, которое купил, своему сыну, чтобы тот основал родовую семью.

В Германии последователем Лепле был Шеффле. В Европе о Лепле тогда почти забыли, потому что все заглушили споры вокруг марксизма. Но идеи Лепле продолжают жить во французском социальном католицизме. В Англии Лепле считают основателем «деревенской социологии», и в Англии есть Дом Лепле, штаб-квартира Союза социологических исследований.

Причисление Лепле к категории «географических детерминистов» показывает, насколько мало понимают до сих пор многие научные школы значение Лепле.

Фигуре Лепле во Франции у нас, в Германии, соответствует фигура Риля. К Вильгельму Генриху Рилю (1823-97) нам тоже надо обратиться, если мы хотим рационально обосновать изучение сущности и значения семьи. Я рад, что круг национальных мыслителей эпохи с 1918 по 1933 год, которому посвятил свою базельскую диссертацию Армин Молер, воздал по заслугам этому человеку и его трудам. Два немецких издательства опубликовали избранные работы Риля.

Риль создал т.н. «социальную этнографию». Вместе с экономистом Лоренцом фон Штейном он может считаться также основателем немецкой социологии. Риль и Лепле были современниками Маркса, но для немецкого будущего они значат больше, чем Маркс, потому что они осознали значение семьи и исходили в своих учениях от нее, а не от отдельного человека.

Риль и Лепле боролись против либерализма как разлагающей силы. То, что главное произведение Риля называется «Естественная история народа», показывает, что в центре внимания Риля были жизненные процессы в народе. Риль, как и Лепле, шел против господствующих тенденций своего века. Он ставил под сомнение почти все «достижения» нашей цивилизации с середины XIX века. Там, где другие видели прогресс, Риль видел все больший отрыв от корней.

В 1885 году вышла книга Риля «Семья», переизданная потом многократно, в 1925 издательством Кота. Работы Риля более художественные, Лепле – более научные… Риль тоже считал, что обновление народа может начаться только с семьи, все прочие меры – попытки исцеления внешних симптомов. Лепле говорил: «Какова сегодня семья, таким завтра будет общество». Риль считал, что создание настоящих семей может спасти немецких рабочих от пролетаризации. Большинство городских семей нашего времени Риль вряд ли счел бы «настоящими».

Риль придавал вопросу о деревенском наследственном праве такое же значение, как и Лепле. Это видно из его книги «Семья», где он сопоставляет ситуацию в деревнях с разделом наследства поровну и с наследованием неделимого имущества.

Но эти предостережения были у нас забыты, пока Зеринг не указал на право наследования неделимого имущества как на возможность сохранения нашего крестьянства и пока эту идею не развил Дарре, связав ее с вопросами наследственности и отбора.

Маркс заставил забыть Лепле и Риля. Под влиянием Маркса общественные науки во второй половине XIX века односторонне занялись вопросами государства и экономики, забыв о семье. В экономике ученые видели лишь состоящие из отдельных людей экономические группы и их чисто материальные интересы, а о государстве в их изображении Ницше говорил, что это «самое холодное из всех холодных чудовищ». Знание жизненных процессов в народе было утрачено, то знание, которым обладали Лепле и Риль.

Поэтому мы должны снова обратиться к их учениям, не для того, чтобы заимствовать из них какие-то догмы, а для того, чтобы глубже понять, как целое, жизненные процессы, развивающиеся в семьях. Риль также показал, какие внешние условия благоприятны для семьи, а какие нет. При высокой рождаемости в неблагоприятных условиях не следует ожидать, что увеличится количество наследственных задатков, которые будут способствовать обновлению немецкого народа. Для государства важна не рождаемость сама по себе, а только рождаемость в семьях с ценной наследственностью.

Этнография XIX века тоже не давала стимулов для углубленного понимания значения семьи. Распространенные мнения о происхождении брака и семьи, об отношениях родства и об их связи с экономическим укладом породили плоские представления о сущности семьи и не только у публики, но и у многих ученых. Концепция Бахофена-Моргана о формах семьи и родства, т.н. теория эволюции семьи и родственных отношений была заимствована пролетарским социализмом. В 1884 году вышла книга Ф.Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Эта книга и после Мировой войны, когда ее теории, основанные на концепции Льюиса Генри Моргана, были опровергнуты этнографами, продолжала снова и снова издаваться – в 1928 г. вышло ее 23-е издание.

Свой вклад в распространение этих идей внес и Август Бебель своей книгой «Женщина и социализм», которая тоже все время переиздается. Сегодня благодаря многим исследованиям, в частности, работе Хобхауза, Уиллера и Гинсберга «Материальная культура и общественные учреждения первобытных народов» (1930г.) установлено, что и на низших ступенях цивилизации экономика мало влияет на общественные отношения. Сравнительно небольшую зависимость государства и общества от экономики в истории западных народов показал Зомбарт.

То, что начал Эрнст Гроссе в 1896 году своей работой «Формы семьи и формы экономики», сторонники пролетарского социализма примитивизировали и объявили экономический уклад причиной появления различных форм семьи. В результате в широких кругах распространились релятивистские представления о браке и семье. Но, если действительно имело место развитие, то какова была его причина?

В моей книге «Формы и история брака» (3-е изд. 1951) я показал этапы развития от магии и анимизма через политеизм к монотеизму, от охоты к скотоводству и земледелию, от отсутствия собственности – к групповой и частной собственности, от общества равных через образование аристократии к монархии, от угнетения женщины – к ее равноправию, от похищения и покупки жен – к добровольному браку, в общем, весь путь развития цивилизации, от ее первых шагов до злокачественной стадии высокоразвитого капитализма, прилагая к этому характеристику особенностей семьи и брака на каждом этапе. Здесь развитие шло от промискуитета через кровнородственную семью, или, по Мак-Леннану, через многомужество – к групповому браку, а от него – к матриархальной семье (о чем мечтают современные феминистки), правда, сначала в форме многоженства, потом к патриархальной семье с многоженством и, наконец, к моногамии. Даргун хотел в своей книге «Матриархат и похищение жен и их реликты в германском праве и в жизни» (1883) проследить такое развитие от матриархата к патриархату и от похищения жен к добровольному браку и у германцев, но он плохо знал источники.

Все большее число ученых сомневается, была ли последовательность развития именно такой, а многие считают ее чистой выдумкой. Сомнения усиливаются по мере все более глубоких сравнительных этнографических исследований. Спор относительно обоснованности теории Бахофена-Моргана, т.н. эволюционной теории, в котором примет участие Мак-Леннан, сэр Генри Мэйн, Хартленд, Иозеф Колер, а позже Вестермарк, Лоуи, Риверс и П.Шмидт, привел к краху распространенных представлений о первоначальных формах брака.

Отказ от этих представлений желателен, потому что только после краха устаревших теорий можно выработать особые концепции брака и семьи для разных групп народов и потому что мышление семейными категориями может укорениться лишь в том случае, если для него есть почва. А развитие это непрерывное движение, почва все время будет убегать из-под ног.

Я уверен, что разные науки сегодня, после краха т.н. эволюционных теорий, смогут придти к пониманию сначала зависимости форм брака и родства и экономических форм от расовой души, а потом характерных для нас и важных для нашего будущего особенностей половой жизни, брака и семьи. Для этого необходимо, чтобы созданный нордической расовой душой культурный круг индоевропейских народов был определен как культурный круг патриархальных крестьян-воинов с относительным равенством обоих полов. Я не верю, что этот культурный круг можно определить как баланс стимулов, исходящих от патриархальных кочевых скотоводов и от матриархальных земледельцев. Должно быть осознано, что индоевропейские патриархальные крестьяне-воины это особый и уникальный культурный круг.

Из этого можно вывести и характерную для нас особую концепцию семьи.

Если бы эти взаимосвязи были бы лучше поняты, у нас не могли бы возникнуть представления о мужских союзах как о зародыше и ядре государства (Густав Вюнекен, Ганс Блюер). Лили Вайзер выдвинула даже гипотезу, что и у германцев можно обнаружить нечто вроде мужских союзов, а в1935 г. где-то читал, что учение о мужских союзах должно стать ядром национал-социалистической концепции государства. Союзы молодых людей всегда играли в индоевропейских государствах вспомогательную роль, но мужские союзы в том смысле, какой придает этому слову этнография, никогда не могут стать ядром немецкой или германской концепции жизни и государства, потому что этим ядром является семья, а семья и мужской союз взаимно исключают друг друга.

Еще знаменитый этнограф Генрих Шурц, который в 1902 г. ввел термин «мужской союз», отметил взаимосвязь между мужскими союзами и матриархальными обществами. Позднейшие исследования показали, что мужские союзы были формой защиты мужчин от матриархального гнета.

Но все эти явления находятся вне индоевропейского круга, а если они проникают в него, то только из низших слоев или маргинальных групп. Особый случай – Спарта, где мужской союз образовался в позднее время как явление вырождения и застоя.

К сожалению, этнография после Шурца мало занималась сравнительными исследованиями мужских союзов. Шурц ошибался, когда предполагал, что все мужские союзы имели примерно одинаковое происхождение и примерно одинаковые основные формы и видел в них общий этап развития групповой жизни людей. Он вовсе не был общим. Новейшие исследования не подтвердили и мнение Шурца, будто мужские союзы всегда возникают из возрастных классов. Наконец, Шурц связывал мужские союзы с государственно жизнью, а это были скорее общины верующих. Великий историк Эдуард Мейер хотел на основании теории Шурца сделать вывод, что вся государственная жизнь вообще развилась из доисторических мужских союзов. Но нам сегодня известны явно антигосударственные мужские союзы, вроде «союза леопардов» в Западной Африке, который, наподобие масонских лож, действует поверх границ между племенами.

В индоевропейском круге почти вся государственная жизнь развилась из семьи в соответствии с законами жизни, из благородной крестьянской семьи, в которой глава и хозяйка дома имели одинаковое значение, но не одинаковые права, так как мышлению индоевропейцев было чуждо представление об одинаковых правах полов, формы жизни которых столь различны. Из родовых союзов, а не из чего-то подобного мужским союзам выделялись вплоть до Средневековья мужские корпорации, а родовые союзы ослаблялись и превращались в мужские союзы лишь в тех случаях, когда налицо были особенности колониальных отношений.

Мы настаиваем: почти вся государственная жизнь индоевропейцев и их творческие времена, и германцев и немцев в частности, строилась на основе семьи. Этнография сегодня открыла для нас своеобразие концепций семьи и родства – одна группа народов более склонна к одной концепции, другая – к другой, в зависимости от того, какая расовая душа в ней проявляется – и это позволяет нам изучить основные черты той семейной жизни, из которой выросло индоевропейское и германское величие.

Индоевропейская семья была образцовым образом связана с законами жизни и выполняла многие из тех требований, которые сегодня расовая гигиена предъявляет к основанной на законах жизни морали. В изначальном индоевропейском мировоззрении семья включалась вживую взаимосвязь разумного порядка Мироздания, который индийцы называли «рита», эллины – «космосом», римляне – «ratio», а у германцев им соответствовал Мидгард. Но семья, осознававшая себя частью этого порядка, должна была соблюдать его и при выборе супружеских пар. Только этим объясняется появление в истории индоевропейцев выдающихся родов и величие индоевропейцев вообще. Величие народа всегда растет и падает вместе с наследственной ценностью его родов, обладающих способностями к руководству.

Лучшая часть немецкой молодежи должна позаботиться о том, чтобы ее большая часть осознала, что либерализм это враг возрождения государства, в том числе и либерализм в вопросах брака и семьи. Как сказал Риль: «Реформируя наш дом, мы реформируем государство».

Государство должно позаботиться о том, чтобы родительский дом в Германии все больше брал на себя роль воспитателя молодежи и народа. А чтобы государство могло снова доверить ему воспитание, родительский дом сам должен обновиться. Как писал Альбрехт Тер в 1877 году в своей книге «Система сельского хозяйства»: «Школа важна, но семейная жизнь еще важней, и пренебрежительное отношение к ней имеет роковые последствия».


Необходимость руководящего слоя для государства

Тот, кто заговорит сегодня в Европе о руководящем слое, слое руководящих и способных руководить родов, т.е. не только о группе руководителей как об ограниченном во времени явлении, встретит непонимание и даже хулу во всех сословиях. Это объясняется тем, что наше западное мышление после 1789 года отказалось от благородных воззрений прежних времен. Я умышленно не говорю «аристократических», чтобы этому слову не придавали сословный смысл и не связывали его только с исторической знатью. Я понимаю под «благородными» все воззрения, которые делают упор на наследственной, «Врожденной» сути человека, а не на том, что он может приобрести, т.е. не на богатстве, знаниях, рангах и титулах. При этом указывается идеал для отбора: талантливый, благородный и красивый человек. Благородный образ мыслей несовместим с «индивидуализмом», который рассматривает отдельную личность как самоцель. Перед человеком ставится задача, чтобы он воплотил в своей собственной жизни все ценности и посредством правильного выбора супружеской пары по возможности передал их своим потомкам.

От такого благородного образа мыслей почти весь Запад отказался после 1789 года. Ему на смену пришло массовое мышление, которое ненавидит и преследует все ценности, которые возвышаются над средним уровнем. Наследственное, «врожденное» не должно больше иметь никакой ценности, чтобы никто не выделялся перед другими и не вызывал зависть. Все различия между людьми приписывались среде и благо для человечества искали в улучшении среды, а не в улучшении самого человека. До небес превозносили воспитание, обучение и здравоохранение и тешились иллюзией, что если всех людей одинаково обучать, кормить и одевать, начнется неслыханный прогресс и все еще остающиеся различия между людьми исчезнут.

Многие из знаменитых апостолов равенства XIX века могут служить примером того, как люди, делая особый упор на благоприобретенном, стараются скрыть какие-то собственные врожденные черты. На это указывал Шопенгауэр.

После того, как стали отрицать все, что можно было объяснить хорошими наследственными задатками, людям XIX века не оставалось ничего другого, кроме стремления к накоплению богатств или знаний или, если это не удавалось, – зависти к тем, у кого есть богатства и знания, и объединения в массы с целью поровну поделить отобранную добычу. Результатом была пролетаризация сознания всех сословий западных народов. Под этим следует понимать распространение такого образа мыслей, при котором отрицается ценность и решающе значение «врожденного», отрицаются все ценности, ориентированные на идеал, и признаются лишь массовые «ценности», ориентированные на посредственность.

Исходя из этих пролетарских представлений (здесь опять-таки не имеется в виду сословие), распространившихся по всей Европе в XIX веке, их сторонники боролись против любого воззрения, которое требовало признания образцовой человеческой сути. Образцовость казалась людям, когда речь не шла о стадных чувствах, чем-то затрагивающим их пролетарское сознание и «стремление к счастью».

Отказ от образцов, возвышающихся над стадными ценностями унифицированной посредственности, настолько въелся в сознание людей в прошлом и в нашем веке, что потребуется еще много времени, прежде чем большое число людей сможет воспринимать «благородные» цели жизни и государства без внутреннего сопротивления.

Сегодня этот образ мыслей еще совершенно чужд «широким массам», он ими не воспринимается. Но национальное государство не должно пугаться этого сопротивления, оно должно решительно идти по пути своего укрепления и повышения качественного уровня народа. Одно тесно связано с другим и немыслимо без другого, так как государство укрепится лишь в том случае, если ему удастся воплотить свои основные идеи в облике многочисленных руководящих или способных к руководству семей. Я говорю «семей, а не «отдельных людей», потому что только надежное хранение народных ценностей в наследственных задатках целых семей, из которых государство всегда сможет с достаточной долей уверенности выбрать руководителей среднего и высшего уровня, обеспечивает прочность государства.

Любое государство, особенно государство германского типа, когда ему нужно после чрезвычайных ситуаций вернуть жизнь народа в нормальное русло, должно подумать о том, как обрести стабильность и одновременно стимулировать развитие. У всех индоевропейских народов, пока их жизнь была здоровой, стабильность и развитие были высшими государственными ценностями. Но нет лучшего способа соединить развитие и стабильность рациональным для германского государства образом, чем создание слоя способных к руководству семей, постоянно вбирающих в себя все новые таланты. Рим достиг своего величия именно благодаря существованию такого слоя, нобилитета, в состав которого включались хорошо зарекомендовавшие себя на государственных должностях «новые люди». Успехи Британской империи до начала XX века объясняются тем, что существовал слой избранных семей, от браков между представителями которых рождались способные к управлению государством люди преимущественно нордического типа. В состав этого слоя включались и новые семьи из других слоев, если они соответствовали тому образу, который отождествлялся с понятиями «джентльмен» и «леди».

Сегодня этот слой в Британской империи почти истощен. Он играл решающую роль в английской истории в период с 1689 по 1832 год. 73% министров в период с 1801 года по 1831 г. принадлежали к этому слою. После первой реформы, с 1832 по 1866 г. их было 64%, после второй, с 1867 по 1884 г. 60%, после третьей с 1885 по 1905 г. 58%. Разрыв с этой традицией произошел только в 1906 г. когда усилилась лейбористская партия. В результате число министров из прежнего руководящего слоя сократилось в период с 1917 по 1924 г. до 27%.

В XIX веке способности английского руководящего слоя снижались вследствие браков по расчету, из-за денег. Антонии Троллоп (1815-82) написал об этом в 1875 г. роман «Как мы теперь живем», а Артур Понсонби выпустил в 1912 г. книгу о вырождении английской аристократии. В высшем слое распространился низкий дух торгашества… История английского высшего слоя, руководившего страной благодаря своим наследственным способностям, кончается в 1905, самое позднее – в 1916 году. Этот слой понес большие потери на Мировой войне, а после войны Ллойд Джордж так придавил его налогами, что многим пришлось продавать свои имения…

… Удивительная стабильность правления в Англии основывалась на том, что единый по своему типу правящий слой избранных семей переносил одинаковый расовый стиль своих восприятий и действий в сферу управлении государством, тот расовый стиль, который в творческие периоды английской истории всегда оставался постоянным. Борьба за власть разных группировок внутри этого слоя ничуть не затрагивала убеждение в праве англичан претендовать на первое место среди народов земного шара. Обе враждовавшие группировки считали свою роль господ само собой разумеющейся. Благодаря этому обеспечивалась стабильность государства, которое могло положиться на свои правящие семьи, хотя отнюдь не всегда они давали государству выдающихся руководителей. Сохранение отборных наследственных задатков в целом слое не только обеспечивало стабильность государства, но и позволяло хорошо руководить им даже в те времена, когда лучшее было невозможно из-за отсутствия выдающихся вождей.

В немецкой истории эта стабильность отсутствует; отсутствует она и в истории отдельных немецких государств прошлого. Для немецкой истории характерен общий крах после смерти выдающихся государственных деятелей. Примеры – Фридрих II и Бисмарк. Одна из причин этой нестабильности заключается в том, что не удалось создать слой избранных семей, как в Британской Империи. Такой слой мог бы предотвратить упадок после смерти выдающегося государственного деятеля, унаследовать его основные идеи, расовый стиль его действий и, благодаря таким же, как у него, расовым психическим качествам, хотя бы использовать его методы, даже если на протяжении нескольких поколений не появляются выдающиеся люди, способные к новому государственному мышлению.

Каждое государство должно создать слой таких семей, от которого оно, в соответствии с законами наследственности и отбора. Всегда может ожидать, что он выдвинет людей со способностями руководителей, а нередко и выдающихся людей. Лучшим является руководящий слой такого качества, что собрание глав его семей может показаться, как некогда римский Сенат царю Пирру, «собранием царей». Это закон истории народов и учения о душе народов, что народы испытывают наибольшее доверие и даже любовь к своим руководящим слоям, если они производят впечатление уже одним своим расовым поведением.

Из всего сказанного следует, что государство, особенно опирающееся на законы жизни национальное государство не может довольствоваться привлечением к решению своих задач все новых групп руководителей, т.е. формировать руководство из отдельных людей. Стабильность в этом случае сохраняется лишь до тех пор, пока эти люди могут работать.

Почему успехи и достижения одного человека недостаточны для отбора?

Прежде всего, потому что мы, люди, как правило, не можем ясно осознать внутренние побуждения к действию. Это удается лишь немногим знатокам человеческих душ. В истории всех государств много случаев, когда эти побуждения были весьма сомнительными. Опытные государственные деятели говорят, что политика портит характер. Это возможно лишь в том случае, если в характере, т.е. в наследственных задатках человека можно что-то испортить. Политика издавна привлекала к себе талантливых людей с «плохим» характером. Часто это выяснялось только после их смерти. Во многих случаях это не умаляло заслуги данного человека перед государством. Но я не знаю ни одного примера, чтобы такие люди оставили достойных потомков. Обычно такие люди даже жену себе выбирают плохую еще чаще у талантливого отца с сомнительными задатками рождаются бездарные дети с еще более сомнительными задатками.

Более того: даже если определенный человек достиг многого с хорошими побуждениями, возможно, он представляет собой лишь удачное сочетание наследственных задатков в остальном бездарной семьи, т.е. исключение из правила, поэтому передавать по наследству он будет скорее не свои личные задатки, а задатки своей семьи. В подтверждение этого я могу привести две поговорки, арабскую: «Ты можешь выбрать некрасивую жену, если она единственная некрасивая в своей семье» и норвежскую: «Никогда не женись на девушке, если она единственная красивая в своей семье».

Индоевропейские народы в свои лучшие времена всегда уделяли особое внимание явлениям наследственности. Зная это, понимаешь, почему руководящие слои этих народов всегда сначала всячески препятствовали карьере «новых людей». Эти люди могли быть единичными талантами в своих бездарных семьях. Их могли принять в руководящую группу, но не в руководящий слой. Их лично могли уважать, но хорошего потомства от них не ожидали.

Поэтому при отборе руководящего слоя следует учитывать достижения отдельных людей и характер их семей. Дальнейшее, в случае положительной оценки в обоих случаях, зависит от правильного выбора супружеской пары.

Государство, которое формирует руководящие группы, может довольствоваться достижениями отдельных людей, а государство, которое ради своей стабильности хочет образовать руководящий слой, должно, кроме того, обращать внимание на характер семьи и выбор супружеских пар. Об этом писал и Дарре в своей книге «Новая аристократия из крови и почвы». Отдельные люди могут войти в руководящие группы, в руководящие слои могут войти только семьи. О наследственной сути человека его личные достижения еще мало говорят, о ней можно с достаточной уверенностью судить лишь зная характер его семьи. Отдельный человек может возвыситься в результате сомнительных махинаций, возвышение семьи основывается, как правило, на ценных задатках и правильном выборе супружеских пар. У преуспевших выскочек не бывает хорошего потомства.

Зададим еще раз вопрос, почему масса людей всех сословий настроена против подобных идей? Не будем обманывать себя: все эти представления совершенно чужды широким массам. Средний человек нашего времени относится к этим идеям враждебно и в нем сразу же просыпается чувство зависти, которое воспитывали на Западе с 1789 года, хотя и постоянно пытались замаскировать.

Но уже такие люди, как Отто Амон (1842-1910) и Александр Тиле (1866-1912) требовали, чтобы немецкое государство было «социал-аристократическим» и говорили, что «основная идея природы» – аристократическая; уже взгляды Эрнста Геккеля на теорию эволюции и наследственность были такими, что его зря считают своим сторонники либерализма и пролетарского социализма.

Может быть, вопрос о создании руководящего слоя не воспринимался бы в Германии так серьезно людьми, мыслящими по-государственному, если бы в немецкой жизни высший слой играл такую же роль, как в Англии, т.е. если бы его достижения, достижения семей, возвысившихся благодаря способностям выше средних, не принижались так несправедливо, по-хамски. Чувство зависти, которое разжигается пролетарским социализмом, может быть, не стало бы столь ядовитым и не проникло бы так глубоко в душу немецкого народа, если бы чаще вспоминали, что высших слоях было очень мало семей, издавна бывших наверху, что почти все семьи этих слоев когда-то поднялись снизу благодаря своим талантам… Если бы чувство зависти, которое особенно распространено среди нас, немцев, вызвалось бы не столько наследственными задатками, сколько вдалбливанием социалистических учений, то сегодня было бы больше надежды на исчезновение этого чувства.

Я подчеркиваю: при современном уровне знаний нельзя больше сомневаться в более высокой – в среднем! – наследственной ценности аристократии и высших, точнее, возвысившихся сословий всех западных народов, и настала пора дать справедливую оценку этой наследственной ценности, хотя нас с XVIII века учили, что талантливых, здоровых и добродетельных людей следует искать внизу, а наверху люди бездарные, больные и порочные. Вопреки этому социал-демократ евгеник Гротьян установил, что из-за малого количества детей в высших слоях и большого в низших народ теряет наследственные способности и силу воли.

Если это правило действительно и для Германии, то у нас какие-то особые обстоятельства должны были помешать образованию такого руководящего слоя, какой есть в Англии. К числу эти обстоятельств следует отнести несчастную историю немецкой государственности с середины XIII века, раздробленность, религиозный раскол, истребление многих родов в 30-летнюю войну, а также вымирание ужасающе большого числа лучших родов в Средние века и лучших католических родов после Реформации вследствие безбрачия духовенства. Лапуж отмечает тоже явление в дореволюционной Франции. Уцелевшие роды из-за религиозного раскола и раздробленности не смогли образовать вместе с возвысившимися буржуазными семьями такой слой семей со способностями к руководству, какой в иных, более благоприятных исторических условиях возник в Англии и Шотландии.

Но были и другие причины. В принципах немецкой аристократии происходили изменения, неблагоприятные с точки зрения законов жизни. Соответствующий этим законам смысл утратил принцип «равенства по рождению». У индоевропейских народов это понятие первоначально обозначало одинаковый уровень наследственных способностей при одинаковой чистоте или одинаково сильном преобладании нордической расы. Я доказывал это в моей книге «Аристократия и раса» (1927г.), а сегодня мог был доказать еще лучше. При таком понимании равенства по рождению в Германии мог бы возникнуть руководящий слой, в ценности которого никто бы не сомневался.

Но немецкая аристократия постепенно стала понимать под этим лишь принадлежность к одному сословию. В результате стали считаться равными по рождению и те роды, которые возводили в дворянство Габсбурга, сами неблагородные и возвышавшие неблагородных людей. В число равных по рождению попадали путем заключения браков и семьи чужеродного происхождения.

Тому, что английская аристократия ранних эпох лучше понимала суть отбора руководящего слоя, способствовали не только благоприятные обстоятельства, но и то, что английская концепция равенства по рождению не стала узко-сословной, она сохранила свой древний смысл. Путь в ряды английской аристократии был открыт для всех семей, доказавших свою принадлежность к благородному нордическому типу.

Дарре показал, что отсутствие в Англии обычая давать приданое исключало материальный интерес при выборе супружеской пары… Браки заключались по любви, и это пошло на пользу нордическому типу…

…Если избранные семьи будут связаны с землей, с наследственными владениями, то государство вправе ожидать, что оно получит от таких семей столько людей со способностями к руководству, сколько ему нужно для решения всех его задач. А таких людей не хватает в Германии и сегодня.

Именно такой представляет «новую аристократию» и Дарре. Остается открытым вопрос о том, как связать существование исторической немецкой аристократии и создание новой аристократии по Дарре…

Государство, которое создает новую аристократию, должно обращать внимание на тип людей, если он ярко выражен, на способности выше средних и на правильный выбор супружеских пар. То, что может добавить историческая немецкая аристократия, как образец для этих семей, это примеры благородного образа жизни. Наследственные задатки физических и психических способностей – обязательное предварительное условие для любой группы, входящей в отборный слой, и наследственное, «врожденное» всегда будет важней благоприобретенного. Но наследственность это еще не все: нужно направлять хорошие задатки людей.

Ницше особенно болезненно воспринимал то, что в немецком народе под влиянием уравнительских учений исчезает чувство благородства и распространяется пролетарское сознание…

Для каждой отборной группы большое значение имеют благородные женщины. Дарре тоже подчеркивает их значение и ссылается на идеи, высказанные Ферреро в его книге «Жены цезарей» (1914г.). Для любой аристократии, и новой тоже, существование женин само по себе значит больше, чем множеств деяний мужчин. Речь идет, конечно, о благородных женщинах.

Испанский философ Ортега-и-Гассет написал небольшую статью «О влиянии женин на историю» (1929г). Написал он ее несколько манерно, для одной женщины, которая произвела на него большое впечатление, но это не умаляет ценность высказанных в этой статье основных идей.

Ортега-и-Гассет считает, что в сути благородной женщины есть нечто, действующее на человеческую среду медленно, как климат. «Два десятка женщин, занимающих прочное положение в обществе, женщин, которые воспитывают и совершенствуют себя сами, пока недостигнут безупречности произведений искусства, как своего рода камертон жизни, становится органом фантазии о более высоком будущем и делают для этого общества больше, чем все воспитатели и государственные деятели».

При выборе семей со способностями к руководству для создаваемого руководящего слоя должны оказать влияние не только государственные учреждения и группы представителей исторической аристократии, но также женщины из исторической и новой аристократии. Как уже говорилось, никогда нельзя ориентироваться на достижения одного человека, а всегда нужно также учитывать характер его семьи. А поскольку благородные женщины часто обладают хорошим чутьем характера людей, государство, знающее законы жизни, не должно отказываться от сотрудничества таких женщин, имеющих большой жизненный опыт, при принятии решений такого рода.

Время для мыслей, подобным высказанным здесь, еще не пришло, по той, в частности, причине, что воспитание, делающее упор на наследственных ценностях, должно сначала постепенно преодолеть чувство зависти, которое разжигали с XIX века либерализм и пролетарский социализм.


Humanitas

Слова «гуманность» и «гуманизм» многими мыслящими людьми воспринимаются негативно. Недоверие к обозначаемым этими словами ценностям можно проследить с конца XIX века, эпохи либеральных и социалистических идей. Вместе с гуманизмом многие отвергают и т.н. классическое образование, т.е. изучение истории, языка и культуры древних греков и римлян, но такая позиция просто вредна, потому что все лучшее в западной духовной жизни восходит к тому, что является общим для эллинов, италиков (римлян) и германцев и объясняется нордическими расовыми корнями этих народов, объединявшими их в Центральной Европе в эпоху неолита. Для того, чтобы получить полное представление о возвышающих нашу жизнь и культуру ценностях нашего индоевропейского прошлого, недостаточно знать лишь то, что относится к одни германцам, нужно знать также об индийцах, персах, эллинах и римлянах.

Ранние периоды истории древней Греции и древнего Рима, а также примеры все более редких впоследствии родов и отдельных людей показывают молодежи величие нордической индоевропейской сути, которое не понять, зная лишь одних германцев. Изучение доисторической эпохи никогда не окажет такого воспитательного воздействия, как биографии конкретных людей.

Эллинская и римская история, от героев Гомера до «Лаконских максим» Плутарха, от благородных римских крестьян, какими они были до победы над Карфагеном, до одиноких благородных фигур эпохи Империи, наглядно показывают нам те человеческие черты, которые могут заменить нам знание германской жизни эпох, известных нам лишь по раскопкам. Примеры из ранней истории греков и римлян должны рассматриваться как соответствующие германским, только германцам пришлось тратить больше сил на приспособление к более суровой среде, а греки и римляне могли в более мягком климате свободно развивать свою индоевропейскую суть. А примеры из поздней истории Греции и Рима расология и расовая гигиена могут использовать как предостерегающие. «Чисто естественные» учения о наследственности и отборе этих примеров не заменят.

В одном греки и римляне уникальны в качестве примеров для этих учений: присущая всем индоевропейцам благодаря их нордической расовой сути ориентация на талантливых, благородных и красивых людей как на образцы для отбора, их благородное стремление воплотить народные ценности в образцовых родах придавали особый блеск творческим эпохам римлян и особенно эллинов. Отблеск народного величия и великодушия отдельных людей, того, к чему стремились индоевропейские народы, как у греков, так и у римлян, исходит от жизнеописаний Плутарха, герои которых должны снова стать столь же близкими немецкой молодежи, как Фридрих II Шиллер. Выдающиеся роды в Греции и Риме постоянно выдвигали великих людей, еще более талантливых, чем их предки. Именно такие люди были и останутся образцами для нордической индоевропейской сути. И такая ценность, как «humanitas», относится именно к этим великим людям.

«Гуманность», которую отвергали и отвергают национально мыслящие немцы, не имеет ничего общего с той ценностью, которую греки и римляне понимали под словом «humanitas», а то, что эти немцы отвергают как «гуманизм» есть лишь восхищение тем, чем не стоит восхищаться, а именно наследием позднегреческого и позднеримского образования, вредное увлечение наследием эллинистической и позднеримской мешаниной знаний, рожденной в больших городах, а не тем нордическим и изначально индоевропейским, что было у греков и римлян. Индоевропейский нордический тип сильных и великодушных людей преобладал в Риме до Пунических войн: качества этого типа первоначально и обозначались словом «humanitas».

Эта идея проникла в Рим вместе с эллинским образованием. Проникновение идей других народов всегда опасно. В данном случае опасность, с одной стороны, нейтрализовалась общим нордическим происхождением эллинского и римского народов, а, с другой стороны, усиливалась вследствие тогда уже далеко зашедшей денордизации эллинов. В наибольшей степени этой опасности были подвержены низшие слои Рима.

Плебс, нувориши щеголяли греческими словами, чтобы похвастаться своей «Образованностью». «Употребление греческих слов было в Риме признаком элегантности дурного вкуса», – пишет Мейе в «Очерке истории латинского языка» (1928). Словарный запас, используемый в серьезных делах, был латинским, а когда речь шла обо всяких удовольствиях, все чаще использовались греческие слова. Низы употребляли греческие слова, когда говорили о разных играх, а также любили ругаться по-гречески. Чужое образование под силу лишь немногим людям, имеющим крепкий внутренний стержень, а на большинство оно действует разлагающе. Ко временам Цицерона эта опасность, против которой воевал еще Катон, стала настолько явной, что брат Цицерона писал ему: «Наши люди похожи на сирийских рабов. Чем лучше кто-то говорит по-гречески, тем он развратней». Настоящий эллинский дух к тому времени, когда римляне познакомились с ним, был уже изрядно искажен системой образования эллинских городов. Масса римлян заимствовала вместо него эллинизм, который в эпоху Империи стал просто предметом болтовни писателей и ученых самого разного происхождения.

Там, где эллинский дух заимствовали люди из знатных родов нордического происхождения, он не разлагал, а укреплял римский дух. Этого не могло бы случиться, если бы эллинский дух не был расово родственным римскому. Трезвая реалистичность ранних римлян сужала возможности, заложенные в индоевропейских народах. Многие римляне почувствовали это в эпоху Пунических войн. Они осознали, что в природе римлян заложено нечто большее, нежели то, что до тех пор проявилось. В эллинском духе видели средство обогащения и углубления римских народных добродетелей такие люди, как Лелии и оба Сципиона. Они понимали «humanitas» как ценность, включающую в себя старые римские ценности – верность, доблесть и благочестие плюс великодушие. Имелся в виду идеал индоевропейских народов, талантливый, благородный и красивый человек.

Катон казался в эпоху Сципионов и Лелиев уже слишком трезвым и узким. «Humanitas» означала «очеловечивание» традиционных ценностей римлян и одновременно – из углубление и утончение. Она включала в себя доброжелательство, чувство красоты, любовь к образованию и общительность. Человек, не обладавший этими качествами, считался варваром. Для поздних эллинов эти идеи были опасными, поскольку они были склонны ставить образование выше происхождения; они таили в себе опасность и для Рима, однако неверно думать, как это делают сегодня, будто эти идеи сами по себе были разлагающими с расовой точки зрения. Они стали такими вследствие их ложного толкования в XIX веке, но они не были такими для здоровых эллинов и римлян. Они приобрели враждебный жизни уклон только в сочетании с философией стоиков.

Поздние стоики в Греции и Риме ставили серьезные, нравственные цели, но перед отдельными людьми. В философии стоиков еще раз проявился нордический дух, но в условиях разложения, в денордизированной и выродившейся среде. Зная, в каких исторических условиях жили эти последние благородные люди эллинско-римского мира, легко понять, почему для них ничего не значили семья и народное сообщество, почему они проповедовали космополитические идеи: во всем окружающем их мире они видели только рассеянных, одиноких благородных людей. Humanites в сочетании с поздним стоицизмом включала в себя идеал безбрачия и этим способствовала угасанию многих ценных родов в Средние века и в новое время.

Но этот враждебный жизни уклон не был присущ самой идее изначально, он проявился лишь после того, как денордизация и вырождение в Риме зашли настолько далеко, что для лучших людей отказ от всяких надежд стал своего рода предметом гордости. Первоначально и по своей сути эллинско-римская идея гуманности это стремление к идеалу, который воплощала в себе аристократия. Это была аристократическая идея, она требовала от человека победы над собственными низкими инстинктами, над стремлением к личному счастью, требовала не поддаваться «общественному мнении» и напрочь отвергала торгашеский дух.

Эта римская идея гуманности должна была оказывать воспитательное воздействие не только на отдельных людей, но и на руководящие роды, и оказала бы, если бы к периоду перехода от республики к Империи именно носители этой идеи не стали малодетными, а потом, в лице стоиков, вообще не отказались от семьи. Эта идея могла способствовать и отбору, потому что те физические черты, которые представлял себе римлянин, думая об идеальном человеке, всегда были в большей или меньшей степени чертами нордической расы, а с определенными физическими чертами обычно связан и определенный психический склад.

Римская идея гуманности относится к тому же разряду индоевропейских представлений о благородном человеке, из которых в Элладе с гораздо более тесной увязкой с идеями наследственности и отбора возникла идея «эвгенейи» и идеал «калокагатии». То, что римская humanitas не могла больше быть увязана с древнеиталийскими обычаями и законами расовой и наследственной гигиены, объясняется тем, что ко времени формирования этой идеи римляне начали отходить от своего прежнего общественного мышления и новые ценности могли быть поняты только как ценности индивидуальной жизни. Humanitas не могла больше стать идеей народного возрождения. Сегодня же эту идею снова следует понимать, исходя из совокупности индоевропейских ценностей, которые, чем ближе к истоку, тем больше направлены на возвышение жизни. То, что сделали из идеи гуманности денордизированные и выродившиеся римляне поздней Империи и XIX век, это искажения индоевропейского образа мыслей. Не имеющие ничего общего с настоящей humanitas.

К искажению этой идеи в Риме приложили руку иммигранты с Востока, особенно евреи. Они попытались превратить ее в учение о равенстве, согласно которому нет наследственного расового неравенства, а есть только «люди». В результате должен был исчезнуть идеал благородного, талантливого и красивого человека. Сторонники идеи «человечества» пытались ссылаться на древних греческих и римских мыслителей, особенно на стоиков, но с великими эллинами и римлянами их объединял уже только язык, но не расовый тип.

За это восточное искажение идеи гуманности ухватился демократический гуманизм XIX века. Но и он должен был, прежде всего, отказаться от идеала благородного человека, выражавшего определенный расовый тип. У Канта «быть человеком» это задача. У Шиллера еще прорывается аристократическая идея отбора. Корифеи нашей «классической» эпохи понимали «человечество» не как сумму всех живущих людей, а в смысле эллинско-римской гуманности, как стремление «достичь идеала в индивидуальности», как выразил эту мысль Вильгельм фон Гумбольдт, один из создателей нового гуманизма.

«Реальный гуманизм» начался с Карла Маркса. Он смотрел на человечество, как на биологический род, и не думал об идеале. Пролетарский социализм в XIX веке отрицал все ценности западных народов, возвышающиеся над отельными людьми, и оставлял лишь одну «ценность» – всеобщую, одинаковую посредственность. Образ человека, связанный пролетарским социализмом, представлял собой арифметическое среднее, выведенное из черт всех ныне живущих людей. Эти представления сочетались с теориями английских эвдемонистов: цель человечества – счастье как можно большего числа людей. Отсюда «любовь к людям вообще», известная под названием «гуманности».

Здесь уже не было места для идеала, основанного на отличении ценного от неполноценного, т.е. для аристократического идеала, каковым была некогда идея, известная нам в латинском варианте как «humanitas».

Когда немецкий дух начал осознавать самого себя и обратился к ценностям, которые были ему по природе ближе, чем ценности средневековых церковных догм, в Германии возник гуманизм, который создал аристократические идеалы. Это произошло в эпоху гуманистов и в эпоху Винкельмана, Гете и Гельдерлина. Германское начало ни в ту, ни в другую эпоху еще не было осознано и пришлось искать свое у эллинов и римлян. Даже через посредство французского классицизма Фридрих II воспринял индоевропейский Рим как родственный мир, а Гете решительно отвергал в немецком Средневековье все, что больше соответствовало церковным догмам, чем немецкой сути. Эти люди нигде не могли найти свое в более чистом виде, чем у греков и римлян. Густав Неккель однажды сказал, что в немецкой поэзии в «Ифигении» Гете впервые снова была показана нордическая суть в женском образе, а не в образах Гретхен и Кетхен.

Впоследствии работы историков и лингвистов открыли нам древнегерманский мир, но это не значит, что немецкая молодежь должна переучиваться и отказаться от греческих и римских ценностей. Наоборот, мы все более ясно видим, что любой индоевропейский народ создает идеалы способные послужить вдохновляющим примером. При всей нашей любви к германцам, мы не можем отрицать величие эллинов и римлян, ибо этим двум народам, как и персам, удалось развивать свою наследственную суть в чистом виде до тех пор, пока не появились великие люди и не выразили ее в письменной форме. Корнелия, героиня стихотворения жившего уже в позднюю эпоху римского поэта Проперция, говорит о себе: «Природа дает мне законы через мою кровь». Это можно сказать обо всех великих греках и римлянах, отсюда их значение для нас, потомков германцев, родственных этим грекам и римлянам. Германцам не суждено было такое чистое развитие: как только они вышли на историческую арену, им пришлось скрывать от церковников или переоценивать заложенную в них от природы индоевропейскую humanitas. Им пришлось утверждать ее в долгой борьбе с церковными догмами. И немцы не должны забывать, что в эпоху Реформации и в эпоху Гете освобождающий дух греков и римлян помогал им в этой борьбе.

Humanitas, правильная понятая с учетом индоевропейских корней этой идеи, как идеал расового совершенства, а также как физический и психический идеал при выборе супружеской пары с целью улучшения рода всегда будет ценностью для настоящих немцев. Гуманизм в смысле более глубокого понимания величия эллинов и римлян, развитие которых было самобытным, не может быть вычеркнут из немецкой культуры без потерь для немецкого духа. Правильно понятый гуманизм может только укрепить немецкий дух.


Назад к Оглавлению

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 




Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика