ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Опыт о неравенстве человеческих рас. Книга шестая


Жозеф Артюр де Гобино


Joseph Arthur de Gobineau | Жозеф Артюр де Гобино


ОГЛАВЛЕНИЕ
ШЕСТОЙ КНИГИ

КНИГА ШЕСТАЯ
ГЛАВА I
ГЛАВА II
ГЛАВА III
ГЛАВА IV
ГЛАВА V
ГЛАВА VI
ГЛАВА VII
ГЛАВА VIII
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

КНИГА ШЕСТАЯ

Западная цивилизация.


ГЛАВА I. Славяне. Эпоха владычества догерманских народов арийской расы

Начиная с IV в. до Рождества Христова до 50 г. регионы, которые считали себя высоко цивилизованными — и мы разделяем это мнение, — т. е. страны, где существовала эллинская или итало-семитская кровь и эллинские или итало-семитские обычаи, имели редкие контакты с племенами, жившими по другую сторону Альп. Создается впечатление, что из всех, кто представлял серьезную угрозу для Юга, только о галлах почти ничего не было известно соседям. О себе давали знать такие племена, как, скажем, массалиоты, втянутые в междоусобицу, или посидоны, путешествовавшие в эти земли, населенные скорее фантастическими, чем реальными существами.

Кельтские нашествия больше не возобновлялись, их разрушительный поток, который когда-то поглотил галатские государства, иссяк. Выходцы из Сиговезе жили смирно, их разрозненные группы, которые проникли в Верхнюю Италию с намерением возделывать там пустующие земли, были выдворены по велению сената.

Положение в стране галлов было неспокойным. Трехсотлетний период, предшествовавший походу Цезаря, был для них тяжелым и смутным временем. Они переживали самый глубокий политический упадок. Аристократия, теократия, наследственные или выборные царьки, тирания, демократия, демагогия —  всего этого у них было в избытке. Их распри не приносили добрых плодов. Причина в том, что кельтские племена дошли до такой степени смешения, которая исключала дальнейшее развитие. Они прошли кульминационный пункт своего естественного совершенствования и отныне могли только спускаться по лестнице развития. Между тем речь идет о населении, которое послужило основой для нашего нынешнего общества вместе с другими, не менее значительными племенами, как например, славяне и венды.

В ту эпоху в большинстве стран славяне и венды были угнетаемы в большей мере, чем остальные, и угнетение продолжалось дольше. Судя по географическому положению, которое занимали и занимают сегодня их главные ветви, они являются последними из крупных белых народов, которые жили в Верхней Азии и потом отступили под натиском финских орд, особенно тех, что чаще с ними контактировали. При этом я не имею в виду их разрозненные группы, вовлеченные в общий поток кельтов, а иногда даже опережавшие его: иберийцы, расены, венеты из разных районов Европы и Азии. Но что касается основной массы этих племен, изгнанных с родных земель после ухода галлов, они ушли на северо-восток нашего континента и там вступили в разрушительное соседство с финнами [Первым районом в Европе, где поселились славяне, считается территория между Одером, Вислой, Неманом, Бугом, Днепром, Днестром и Дунаем, хотя ее границы очень часто менялись.]. С течением времени они стали составлять большинство местного населения. Например, славянский язык, имеющий общие родовые признаки арийских языков, подвергся сильному финскому воздействию. А что касается внешних признаков, они также приблизились к финскому типу.

То же самое можно сказать о моральных качествах. В характере доминирует стремление к тишине и покою, потребности невелики и ограничены материальной сферой. Так же, как хамит, потомок черной и белой рас, унаследовал от бурного характера негра способность к пластическим искусствам, венд, смесь белого и финского элементов, трансформировал вкус желтой расы к материальным радостям в предрасположенность к промышленному, сельскохозяйственному и коммерческому делу. Самые древние народы, вышедшие из такого союза, порождали финансистов и дельцов, конечно, не таких предприимчивых, алчных и ловких, как ханаанеяне, но столь же преуспевающих благодаря трудолюбию.

В далекой древности из славянских стран в бассейн Черного моря, в многочисленные семитские и греческие колонии, потоком шли разнообразные товары. Янтарь с берегов Балтики, который фигурировал в торговле галлов, также поступал к ним от вендов. Шла оживленная торговля пшеницей, которую выращивали на землях Скифии, а также южнее Карпат, где жило вендское племя алазонов. Таким образом, можно сказать, что ни кельты, ни славяне не заслуживают упрека в варварстве.

Тем не менее, эти народы не могли считаться высокоцивилизованными в те времена. В зависимости от степени смешения с аборигенами они утрачивали древние инстинкты белой расы. В отношении религии они стояли на ступень ниже галлов. Галльский друидизм, хотя он тоже носил следы финского влияния, был меньше пропитан их натурализмом, чем теология славян, в высшей степени суеверных. Такое суеверное отношение к природе, в равной степени присущее как северным славянам, так и их сородичам, итальянским расенам, занимало большое место в системе их жизненных понятий. Они оставили много памятников, свидетельствующих о большом мастерстве, терпении и трудолюбии, но эти памятники во многом уступают тому, что мы видим у кельтских народов. Они почти не знали завоевательских походов и даже не сумели создать по-настоящему сильное политическое государство.

В целом эта раса была плодовитой, но как только какое-нибудь племя уменьшалось в численности, оно скоро исчезало. Политические взгляды вендов выражались спорадически и не позволяли им осознать или создать сложную систему управления, необходимую в крупной стране. Поэтому они стремились жить небольшими общинами. Конечно, у них не было стремления навязать свое господство другим племенам, особенно это касается славян. Повышение личного благосостояния, защита плодов своего труда, помощь в удовлетворении материальных потребностей — все это давала им община с ее свободой и ее возможностями, которые невозможны в более развитой социальной среде. Такой образ жизни заслужил им похвалы моралистов, а политики, более требовательные в этом отношении, находили его примитивным. Древняя система правления белых рас, которая обеспечивала все элементы независимости, была несовместима с такой инертностью. Чиновники, отцы общины, получали власть лишь на некоторое время и были ограничены в действиях решениями всех глав семейств. Очевидно, что эти сельские аристократы создавали республики, наименее подверженные узурпации власти, какие знала история белых народов, но в то же время эти республики были и самыми слабыми перед лицом внутренних волнений и внешней угрозы.

Вполне вероятно, что по причине многочисленных неудобств такой изолированной системы иногда даже ее приверженцы желали переменить ситуацию и оказаться под властью более энергичного народа. Это давало им возможность закрыть глаза на потери независимости за счет обретения новых преимуществ. В числе последних можно назвать увеличение материального достатка как следствие увеличения территории и населения. Изолированная община имеет небольшие возможности, две объединившиеся общины получают их больше. Снятие политических барьеров способствует установлению связей между соседними странами. При этом расширяется товарообмен, растут прибыли и возможности рынка, торговцы активно приветствуют такое положение вещей, между тем как люди более благородные и проницательные предвидят скопление всех человеческих пороков и появление всевозможных новых форм порабощения.

Но в древние времена завоеватели славян не доводили такое скопление до крайности. Их численность была невелика, у них были скудные интеллектуальные или материальные возможности, чтобы совершать такие крупные ошибки. И их подданные могли пользоваться расширением экономических отношений.

Кроме того, их жизнь в условиях ограниченной свободы была обеспечена лучше, тогда как изоляция постоянно грозила им внешней агрессией. Поэтому по многим причинам венды склонялись к тому, чтобы смириться с политическим подчинением, и не пытались освободиться от него. По мере того, как совместное проживание чужеземных господ и местных подданных приводило к неизбежным связям, происходило сближение умов. Отношения между ними теряли прежнюю суровость и остроту, защищенность ощущалась все больше, а давление все меньше. По правде говоря, завоеватели, жертвы такого поворота событий, постепенно превращались в славян и в свою очередь оказывались под чужим игом, которое они принимали с той же покорностью. Но в дело вступали те же причины и с неумолимостью маятника приводили к аналогичным следствиям, и вендские племена не сознавали и, даже будучи арианизированными, не могли осознать необходимость создать систему правления более сложную, чем община. Они не играли особой роли в античном мире, и, будучи самыми выродившимися из всех белых групп Европы, они были незаметны и в исторические времена: их массы постоянно находились под властью удачливых авантюристов. Одним словом, в результате большой пропорции желтой крови, обусловившей их пассивность, они, с моральной точки зрения, находились в менее выгодном положении, чем кельты, которые, по крайней мере, в череде долгих веков знали яркие моменты расцвета и славы.

Однако подчиненное положение славян в историческом контексте не отразилось на их характере. Обычно, когда один народ попадает в зависимость от другого, находятся люди, заявляющие, что первый уступает в храбрости второму. Когда одна нация или раса занята исключительно мирными трудами, а другая, воинственная, считает войну своим главным предназначением, те же самые люди утверждают, что первая — ленивая и трусливая, а вторая — мужественная. Но это поверхностные выводы — нелепые и не отвечающие действительности.

Французский крестьянин, питающий отвращение к военному делу и предпочитающий ходить за плугом, конечно, не отличается геройским характером, но, по сути, он храбрее, чем воинственный араб из Иордании. В случае необходимости он будет проявлять чудеса храбрости в защите своего очага, а второй всегда действует осторожно и отступает перед превосходящей силой, не испытывая при этом никакого стыда и повторяя любимую присказку азиатского воина: «Сражаться — это не значит дать себя убить». Хотя при этом война — его профессия, потому что, по его мнению, это единственное занятие, достойное мужчины, что, впрочем, не мешает ему веками находиться под чужим игом.

Все народы храбрые в том смысле, что все они в равной мере способны противостоять трудностям и несчастьям и не жалеть жизни, чтобы защитить себя. Такая храбрость есть в любом народе, и не стоит считать ее признаком национальной энергии и тем более принимать ее за саму энергию. Кроме того, храбрость не является следствием энергии народа. Если все народы отличаются храбростью, то не все имеют сильную энергию, кроме белой расы. Только у нее можно встретить твердость воли, основанную на здравости суждений. Энергичная натура стремится к цели, потому что четко понимает свою выгоду или необходимость. В мирных делах это качество выражается в такой же степени, как и в делах ратных. Если белые расы, в чем нет никаких сомнений, более мужественные, чем остальные, то они проявляют такие же качества и в труде, и в искусстве, и в науке. Их мужество не связано с возбуждением нервной системы, как это имеет место у других народов, которые не имели или утратили это качество.

В первую очередь это; замечание относится к славянам, чрезвычайно сильно смешанным с другими элементами. Причем, сегодня это ощущается больше, чем прежде. Они проявляли высокие качества в бою, когда это было нужно, но их интеллект, ослабленный финским влиянием, не выходил за пределы узкого круга понятий и часто не позволял им осознать великие потребности сильных наций. Когда сражение было неизбежно, они смело вступали в него, однако делали это неохотно, без энтузиазма, с одним желанием избежать не опасности, а скорее бесполезных на их взгляд хлопот и усилий. Закончив ратный труд, они радовались, возвращаясь к своим повседневным делам.

Эта раса не «выкристаллизовалась» окончательно, поскольку «кристаллизация» происходила в слишком малом масштабе, чтобы стать видимой сквозь тьму веков, и об ее достоинствах и недостатках можно судить только по связям расы с более развитыми завоевателями. Смирение и долготерпение, согласие на второстепенную роль в новых государствах, создаваемых в результате завоеваний, трудолюбие — вот качества, благодаря которым славяне сохранили за собой право на свою землю, уступив верховенство. Самые жестокие завоеватели быстро отказывались от мысли разорить покоренную страну, понимая, что это ничего им не даст. Отправив несколько тысяч пленников на рынки рабов в Грецию, Азию и италийские колонии, они успокаивались перед лицом покорности местного населения. Они даже проникались сочувствием к этим безропотным работникам и оставляли их в покое. А славянская плодовитость быстро компенсировала понесенный урон.

Таким образом, будучи неразрывно связанные с землей, от которой ничто не могло их оторвать, славяне выполняли в восточной Европе ту же функцию долгого и молчаливого, но неотвратимого влияния, какую в Азии взяли на себя семиты. Подобно последним, они создавали стоячее болото, в котором, после кратковременных побед, тонули все более развитые этнические группы. Неподвижное как смерть, неумолимое как смерть, это болото поглощало в своей глубокой темноте самые пылкие и благородные принципы, не претерпевая при этом почти никаких изменений и после редких всплесков активности вновь возвращаясь в прежнее состояние спячки.

Эта большая смешанная группа человеческого рода, плодовитая, терпеливая перед лицом агрессии, упорная в своей привязанности к земле, талантливая в том, чтобы покорить эту землю, в течение исторически короткого времени распространилась на огромной территории. За две тысячи лет до Рождества Христова вендские племена возделывали пойму нижнего Дуная и северные берега Черного моря, составляя конкуренцию финским массам на территории нынешней Польши и России. Итак, мы узнали их истинную природу и историческую задачу, теперь предоставим их мирным делам и перейдем к их завоевателям.

В первую очередь рассмотрим кельтов. В очень древнюю эпоху, когда эти народы занимали Тавриду и воевали с ассирийцами, и даже в эпоху Дария, они имели подданных славян в этих районах [Эту ситуацию точно описал Геродот: когда скифы напали на киммерийцев, те стали думать, что делать. Скифские цари предлагали сопротивляться, народ хотел просто-напросто уйти в другие места. В конце концов, после жарких споров и междоусобных кровопролитных стычек, народ, т. е. славяне, одержал победу над знатью, похоронил мертвых и отступил. В другом месте рассказывается о том, как скифы, атакованные Дарием, попросили помощи у соседей. Тогда собрались цари тавров, агафирсов, невров, андрофагов, меланхленов, гелонов, будинийцев и савроматов. В данном случае слово «цари» означает благородные племена чужаков, которые властвовали над кельтскими таврами, славянскими агафирсами, неврами и андрофагами, финскими меланхленами, гелонами, будинийцами и славянскими саброматами. Надо отметить, что последние составляли самый низший слой населения, хотя они приняли название своих господ и относились к вендской расе. Один из их царей носил арийское имя: Спаргапиф.]. Позже они покорили крапаков и пришли в нынешнюю Польшу и в долину Одера. По мере их перемещения из Галлии они оставляли в долине Дуная и на землях фракийцев и иллирийцев многочисленные группы своей знати, которые вставали во главе вендских племен и, в конечном счете, смешались с ними. Ученые полагают, что в ту же эпоху кельты дошли до Савы и Дравы на востоке и до истоков Вислы и Днестра на севере. Кимрийцы не раз оказывали — уже в конце III в. до н. э. — сильное давление на славянские народы.

Однако мы первыми назвали кельтов только для удобства: они не были ни самыми могущественными, ни самыми известными или древними завоевателями, среди которых жили славяне. В данном случае приоритет следует отдать другим знаменитым народам арийской расы. Эти народы проявляли особую активность в понтийских землях и до самых северных территорий. Именно они сохранились в истории этой страны, и о них мы будем говорить особо" еще и по другим, более веским причинам.

Несмотря на смешение, которое определило сначала упадок, затем исчезновение многих из них, эти народы исходно принадлежали к самой благородной белой ветви; это обстоятельство уже оправдывает самый живой интерес к ним, а, кроме того, следует отметить тот факт, что из их среды вышли германские племена. В связи с принадлежностью к истокам современного общества они более интересны для нас в историческом плане, нежели создатели других мировых цивилизаций.

Первыми из этих народов, пришедших в Европу в те далекие времена, когда финны, а возможно, также кельты и славяне, уже занимали земли на севере Греции, видимо, были иллирийцы и фракийцы. Они наверняка подверглись значительному смешению, поэтому осталось меньше следов их присутствия. Мы говорим о них для того, чтобы продемонстрировать приблизительное распространение арийцев из Индии и Ирана в самую древнюю эпоху. На западе иллирийцы и фракийцы господствовали в долинах и на равнинах от Эллады до Дуная, они дошли до Италии и Бессарабии и особенно основательно обосновались на северных склонах Хемуса.

Скоро за ними пришла другая группа семейства — геты, которые селились рядом, часто вместе с ними, и продвинулись дальше на северо-запад и север. Геты, как пишет Геродот, называли себя бессмертными. Они считали, что переход в нижний мир приведет их не к небытию или страданиям, а в небеса, в обитель Ксамолксиса. Это чисто арийская точка зрения [Геродот идентифицирует гетов с фракийцами, что служит еще одним подтверждением арийского происхождения последних. Об этом же свидетельствуют медали и монеты. Те, что принадлежат народам, жившим к северу от Хемуса и к западу от Каспийского моря, отличаются грубым исполнением; большая их часть — арийского происхождения, встречаются славянские, но нет ни одной финского типа. Например, монеты Готиса V славянского типа, или монеты города Пантикапея арийского типа.].

Но появление гетов в Европе относится к столь древним временам, что вряд ли возможно проследить их истоки. Значительная часть их племен, которые упоминаются в старых хрониках, в большой степени смешалась со славянами, кимрийцами и даже с желтыми народами. Фиссагеты, или геты-гиганты, миргеты, принадлежавшие к финскому племени меря, самогеты из Суоми, как называют себя финны, — все это метисные племена, вобравшие в себя самую чистую кровь белой расы и монгольский элемент и тем самым опустившиеся ниже своих сородичей. Юты Скандинавии, иотуны, если воспользоваться термином из «Эдды», очевидно, были самыми северными и с моральной точки зрения самыми деградированными в гетском семействе. Физически они были очень сильными и крупными, отсюда их сравнение с гигантами. Их считают результатом смешения кельтов и финнов.

Ближе к Азии и Каспийскому морю жили и другие ветви этого народа, которых греческие и римские историки называют «массагетами» [Китайцы называли их «таюеты», т. е. «большие геты». Кроме того, китайцы упоминают другие гетские племена, возможно, более многочисленные: «юеты» или «юей-чи». Первая форма близка к скандинавскому названию «иотуны». Особый интерес историки Поднебесной Империи уделяли арийским народам после II в. до н. э.; это значит, что в ту эпоху, т. е. намного позже после исхода племен, из которых вышли скандинавы, затем германцы, на западе Китая все еще жили большие массы белой расы и что они носили почти такие же имена, что и их европейские сородичи, прославившие их на Рейне и Дунае. Можно представить, как благотворно сказался их приход на желтых или малайских расах Китая.]. Позже их называли «скифскими гетами» или «индо-гетами». Китайцы называли их «ху-тэ», что находит отклик в более древней эпохе в индийских поэмах: «Кхета», «Кхеты» — это вратии, приверженцы брахманизма, несомненно арийцы, жившие к северу от Гималаев.

Во II в. до н. э. гетские племена, которые остались в верхней Азии, передвинулись в Сихун, затем ближе к Согдиане и основали на месте бактрийско-македонского государства свою империю. Однако это событие не имело больших последствий в сравнении с той известностью, какую приобрело их имя в IV и V вв. в Европе. Одна группа их собратьев покинула восточные берега Балтики и южные районы Скандинавии и стерла все, что создали их предшественники. Большая конфедерация гетов пронесла свои победные знамена в Россию, на Дунай, в Италию, в южную Францию и на весь испанский полуостров. А в абсолютной идентичности двух форм — «готы» и «геты» — нет никаких сомнений.

Рядом с гетами, немного позже, в Пропонтиде и в соседних районах появился другой, также арийский народ. Это были скифы — не те известные трудолюбием скифы, настоящие славяне, а скифы воинственные, непобедимые, «царские скифы». По мнению ученых, они говорили на арийском языке и проповедовали культ самых древних ведических, эллинских, иранских племен. Они боготворили небо, землю, огонь, воздух. В этом заключается отличительная особенность этого обожествленного натурализма древних белых народов. К этому следует добавить поклонение божеству сражений. Однако они, по примеру предков, не терпели антроморфизма и символизировали свои идеи изображением меча, воткнутого в землю.

Территория скифов в Европе простиралась в том же направлении, что и гетская территория, поэтому италийцы и греки часто путали их [Задолго до Птоломея страны Балтики и Финского залива назывались Скифией.]. Кельтские скифы и фракийские скифы — только о них знали географы Эллады, и не надо их упрекать за это. Однако следует признать, что их терминология была неточной, хотя и относилась к реально существовавшим народам.

На востоке воинственные скифы протянули руку своим собратьям, племенам, жившим на севере Мидии, которых греки ошибочно считали прародителями всех скифов, хотя они и были их родственниками. Они продвинулись до армянских гор, где называли себя «сакасунасы». Затем на севере Бактрии они смешались с индо-скифами, которых китайцы называли «сцу». В Бактрии они получили другое имя — «саки»; согласно письменным свидетельствам Поднебесной Империи, именно эти саки поселились в далекие времена на берегах Енисея [Слово «сака» следует читать с двумя «к», что заменяет глухой звук «с», которого персы не имели. То есть саки и хакасы — это один народ, упоминаемый в китайских хрониках.]. Это саки из «Рамаяны» и «Махабхараты», упоминаемые в «Законах Ману», бунтовщики-вратии Арьяварты, несомненные родичи арийцев Индии и Ирана, так же как и кеты. Чтобы не осталось никаких сомнений по поводу того, что скифы — наездники Азии и Европы, скифы, которые бродили по берегам Хуаньхэ и в долинах Гоби, скифы, которых армяне признавали так хозяев некоторых своих земель, те, которых боялись жители балтийского побережья и кимрийцы, и те, которые обитали в Туране и в Понте и называли себя «сколоты», т. е. «гневливые» или «храбрые» саки, имеют общее происхождение. Напомню убедительные свидетельства, найденные в Персии: ахаменидам были известны два сакских племени — одно жило рядом с Яксартом, другое — по соседству с фракийцами.

Так же считают Геродот, Плиний и Страбон, хотя последний путает саков с массагетами и дахами. Он полагает, что жившие на берегах Каспийского моря дахи и скифы представляют один народ, что к востоку от Каспия и массагеты, и саки в равной мере были скифами. Я долго раздумывал, прежде чем включить скифов, сколотое в число не монгольских, а арийских групп, хотя этой точки зрения придерживались такие авторитеты, как Риттер и А. Гумбольдт, и сам даже рассуждал в соответствии с традиционным историческим взглядом. Но, в конце концов, я согласился с ними. Чтобы объяснить причины такой перемены взглядов, отмечу следующее. Почти вся современная наука считает скифов-сколотов финнами, базируясь на трех аргументах: во-первых, финнами их называет Гиппократ, во-вторых, греки называли Скифией весь север Европы и не делали никаких различий между населявшими его племенами, в-третьих, раз уж наука высказалась в таком смысле, она не может от этого отступить. Оставим в стороне третий аргумент и займемся двумя первыми. Действительно, Гиппократ описывает жителей берегов Пропонтиды как финскую расу и называет их скифами. Но ясно, что при этом он имеет в виду только людей, поселившихся в Скифии рядом со многими другими, непохожими на них. Во времена Гиппократа, т. е. через двести лет после Геродота, желтые племена могли спуститься до самой Пропонтиды и жить там вперемежку с другими народами; греки назвали их «скифами», что было вполне естественно. И это не значит, что в предыдущую эпоху эти люди уже находились там. О скифах пишет Геродот, который посещал их и хорошо знал их историю.

Но он нигде не упоминает, что у них были какие-то финские черты, напротив, описывая нравы агрипийцев, он признает, что не видел среди них людей безволосых, с плоским носом, удлиненным подбородком. Он называет их хорошими торговцами и путешественниками. Он нигде не упоминает, что скифы чем-то внешне отличались от греков или фракийцев; кроме того, из скифов состояла почти вся полиция Афин. Говоря о Скифии, Геродот возражает против обычая своих соотечественников считать, что эту страну населяет один народ, и называет много других, ничем не похожих на скифов. По его мнению, они владели понтийским побережьем и говорили на мидийском языке, т. е. на языке арийской расы. Все это говорит о том, что нельзя смотреть на страну поверхностным взглядом и видеть в ней только одну расу. Наконец, отметим скифские медали, на которых нет ни одного монголоидного лица.

В эпоху германских миграций слово «саки» употреблялось в основном по отношению к жителям благородной земли «Skanzia», т. е. Скандинавия, остров или полуостров саков. Наконец, отметим еще одно трансформированное слово, которое нынче с гордостью произносится в Америке, а раньше блистало в верхней Германии и на Британских островах: «саксна», «саксоны», истинные «сакасунасы», потомки саков [Имя «саксон» ошибочно производят от слова «sax» — «нож». Такая этимология неприемлема, тем более, что у саксонов были длинные тяжелые мечи, а чаще всего они пользовались боевыми топорами.].

Саки и кеты составляли одну ветвь древних арийских народов. Несмотря на этническую деградацию обоих племен, это была славная группа белого семейства, которой повезло меньше, чем арийцам Индии и Ирана, в том, что при разделе мира им достались уже густо населенные и суровые земли. Им долго мешали обосноваться постоянные вылазки финнов с севера и внутренние распри, поэтому большинство этих народов исчезли с арены под ударами могущественных соседей, так и не создав устойчивых государств. Хотя надо признать, что в этих маленьких государствах было немало городов, где жили очень древние семейства, была развита агрикультура, особенно виноградарство, "выращивали породистых лошадей, а жители славились храбростью и умением торговать, и помимо всего прочего там существовали национальная литература и алфавит. По свидетельству китайцев, жители отличались голубыми глазами, белокурыми волосами и бородой и выступающим носом. Следы их проживания на бескрайних просторах Турана и понтийских равнинах, называвшихся европейским Тураном, свидетельствуют об их мужестве, страсти к путешествиям, в которой было больше идеализма, чем практичности. Помимо народов, которые много позже стали хозяевами нашего континента, отметим парфян, еще одну заметную группу западных арийских племен [Медали с изображениями бородатых сакских царей, которые сокрушили греко-македонскую империю, не оставляют сомнений в том, что завоеватели говорили на арийском языке, исповедовали арийский культ и имели внешность, типичную для арийского семейства.].

Итак, кеты, сакасы (саки) и арийцы составляют одну группу. Если проанализировать все три названия, мы получим один результат, т. е. все они являются синонимами: «достойные люди». Установив этот факт, проследим историю самих «избранных» племен белой расы, которые по воле Провидения оказались среди народов старого света, прежде всего славян.

Среди них была довольно многочисленная группа народностей очень чистой расы — по крайней мере, в тот момент, когда они пришли в Европу, и этот факт подтверждается документами. Я имею в виду сарматов. Как считали понтийские греки, они происходили от союза саков и амазонок, т. е. «матерей асов или арийцев» [«Мать» по-санскритски — «амаба». Здесь мы наблюдаем укороченную диалектную форму. Уместно напомнить в этой связи замену «r» и «s» в арийских языках. Отсюда можно предположитъ, что «Агуа» и «Asa» имеют одно и то же значение, т. е. Азия — это «страна арийцев».]. Сарматы, подобно всем остальным народам их семейства, считали друг друга братьями, встречаясь в самых далеких странах. Некоторые из них жили на севере Паропамисы, а другие, известные географам Поднебесной Империи под названиями «суты», «сутлы», «аласмы» и «янь-хсаи», во II в. до н. э. пришли на восточное побережье Каспия. Иранцы не раз встречались с их воинами в бою, и страх перед их яростным упорством передался в бактрийские и согдийские традиции. Оттуда и почерпнул Фирдоуси сведения для своей поэмы [Трех сыновей Феридуна звали Иредж, Тур и Кхавер. Это персонифицированные названия трех белых ветвей Персии, Ирана, затем всей Передней Азии и, наконец, западного мира. Родство этих трех групп достаточно доказано. В имени «Кхавер» можно обнаружить транскрипцию древнего имени «Явана».].

Эти отважные племена, впервые пришедшие в Европу за тысячу лет до Рождества Христова, принесли на запад нравы, похожие на нравы и обычаи саков, их сородичей и основных соперников.

Кстати, Геродот приводит три легенды о происхождении скифов и одну — сарматов. Согласно первой, скифы — автохтонный народ, последние отпрыски всех народов земли, появившиеся за пятнадцать столетий до н. э. Вторая, идущая от понтийских греков, ведет их родословную от Геракла и местной нимфы и устанавливает время их появления лишь за тринадцать с небольшим столетий до н. э. В третьей, связанной с Аристеем из Проконнеса и его путешествиями в Центральную Азию, нет ничего мифического: в ней просто говорится, что скифы пришли с востока, откуда их изгнали исседоны, в свою очередь бежавшие от аримаспов. Нетрудно заметить общее в этих трех рассказах об одном факте. О рождении сарматов от скифов и амазонок я уже писал. Они говорили на арийском диалекте, отличавшемся от языка сколотов. Плиний и другие историки считают сарматов более молодым народом, хотя я больше склоняюсь к мнению Геродота. Они полагают, что первых сарматов поселили на Дону скифы в конце II в. до н. э., возвращаясь из похода в Азию. Однако это маловероятно по двум причинам: 1) сарматы — разновидность саков и сакасов и 2) двигаясь из Азии в направлении Турана, их племена шли почти сплошным потоком, и нет оснований брать какой-то один из них за точку отсчета происхождения сарматов.

Их воины очень напоминали рыцарей-паладинов германского средневековья, далекими предками которых они являются. Металлический шлем, низко надвинутый на лоб, кольчуга из медных или роговых пластинок, на боку меч, за спиной лук и колчан со стрелами, в руке очень длинное и тяжелое копье [Подробных описаний вооружения и доспехов много у римских и греческих авторов, рассказывающих о сарматах. Мы уже встречали в «Рамаяне» сакасов в золотых доспехах, с тяжелыми боевыми топорами и длинными мечами. Геродот изображает массагетов с перевязью через плечо, в кирасе и в шлеме, покрытых золотом, с копьями, дротиками и стрелами, наконечники которых были сделаны из меди. В походе Ксеркса арийцы-персы носили кирасы из железных пластинок в виде рыбьих костей. Геродот считает, что такие доспехи они заимствовали у мидийцев. То же самое можно сказать о парфянах, хорасмийцах, согдийцах, гандарийцах, бактрийцах и т. д. Вообще металлические кольчуги были распространены у всех арийских народов, которых индусы называли «саками» или «сакасами».]. В таком виде они передвигались по пустынным равнинам на лошадях в сопровождении огромных крытых повозок. Они везли с собой жен, детей, стариков и свои пожитки. Огромные быки, ступая, тащили эти повозки, и деревянные колеса уныло скрипели по песку или по чахлой степной траве. Эти настоящие дома на колесах были почти точной копией тех, на которых в глубокой древности в Пенджаб, в плодородный край пяти рек, пришли семьи первых арийцев. Они были похожи на те передвижные сооружения, из которых еще позже германцы устраивали свои походные лагеря. Это были настоящие ковчеги, в которых хранилась искра жизни для будущих цивилизаций и для обновления цивилизаций дряхлеющих; в современной истории есть яркий пример, воскрешающий в памяти далекие славные события: выносливая повозка американских переселенцев, сухопутное судно, плывущее по западным территориям нового континента, которое перевозит до самых Скалистых гор отважных англосаксов и мужественных женщин, их верных спутниц в тяжких трудах и победах над варварской пустыней.

Изобретение этих повозок стало историческим поворотным моментом. Отныне установилась четкая разница между народами, которые приняли это новшество, и теми, которые предпочли ему шатер или палатку. Первые — это народы-путешественники, они не боятся новых мест и климатических условий; вторые заслуживают называться кочевниками. Они неохотно покидают насиженную, часто ограниченную территорию. Быть кочевником — значит, считать единственным местом жительства то, которое вечно подвижно в силу своей природы и которое служит убедительнейшим символом нестабильности. Повозка никогда не станет окончательным, последним жилищем. Арийцы, которые их использовали, которые долгое время — или даже всю жизнь — не могли найти другого убежища, отвергали палатки. Почему? Потому что они путешествовали не для того, чтобы просто сменить место, но для того, чтобы обрести родину, постоянное место жительства, дом. Гонимые враждебными обстоятельствами, они упорно искали землю, где могли бы построить постоянные жилища. Как только такая возможность появлялась, повозку ставили на землю и больше не передвигали. Доказательством тому служат типы жилищ в большинстве европейских стран, где были арийские стоянки и поселения: народный дом — не что иное, как повозка со снятыми колесами. Колеса заменили каменным основанием, на котором стоит деревянное строение. Крыша прочная, с выступающими краями; она полностью накрывает жилище, в которое ведут узкие ступени, напоминающие приставную лесенку. Не считая незначительных изменений, это — древняя арийская повозка. Швейцарское шале, мужицкая изба под Москвой, жилище норвежского крестьянина — это и есть передвижной, путешествующий дом сака, гета и сармата, которому наконец позволено распрячь быков и снять колеса [Украшения и форма крыш российских изб, пристройки и крыльцо, ведущее в дом, напоминают швейцарские шале.]. Это была внутренняя потребность воинов, которые прошли такие огромные расстояния и наконец нашли удобное место. Несмотря на долгие, иногда длившиеся веками, путешествия, эти люди не могли избрать палатку в качестве постоянного жилья, что было приемлемо для низших племен.

Сарматы [Это название состоит из двух корней «cap» и «мат» и означает «истребитель народов». «Сар» имеет мидийское происхождение. «Мат» соответствует санскритскому глаголу «рвать». Туранским словам трудно найти прямое соответствие в санскрите, так что значение проясняется опосредованным путем.], последние из арийских переселенцев, пришедшие в Европу во II в. до н. э. и, следовательно, сохранившие наибольшую расовую чистоту, сразу дали почувствовать древним завоевателям славян силу своих рук и своего ума, потому что вражда началась в самые первые дни. И вскоре они заняли ведущие позиции. Они поселились на больших просторах между Каспийским и Черным морем и начали угрожать северным равнинам. А северные склоны Кавказа оставались их плацдармом. Именно там, в горных ущельях, несколько веков спустя, когда они потеряли власть над понтийскими землями, их племена находили убежище у сородичей, поселившихся в горах [Кавказские осетины, называемые русскими «ясы» или «осы», а также «аланы» и «ассы», сами себя называли «ироны», а свою страну «Иронистан».]. Благодаря этому обстоятельству они сохранили свою этническую целостность и честь, которой они так дорожат сегодня и которая заключается в том; что, по мнению физиологов, их внешность представляет совершенный тип белой расы. Нынешние горцы славятся красотой, воинственностью, энергичностью и еще тем, что упорно сопротивляются процессу всеобщей деградации, который охватил семитов, татар и славян, их соседей. Мало того, они способствовали улучшению крови османов и персов. Здесь уместно вспомнить, сколько видных деятелей они дали турецкой империи, а также славную эпоху правления черкесских беев в Египте.

Не стану останавливаться на подробностях бесчисленных перемещений сарматов в западную часть Европы. Некоторые из их племен, например, лимиганты, оспаривали власть в Польше у кельтской знати и основали государства, в которых построили такие города, как например, Берсовия, или нынешняя Варшава. Другие, язиги, завоевали восточную Паннонию, сломив упорное сопротивление фракийцев и кимрийцев, которые еще раньше подчинили себе славянские массы. Эти завоевания не отличались особым размахом и не оказали большого влияния на завоеванные народы. Иначе складывались дела у большой группы племен того же семейства, выходцев из крупной арийской ветви, — аланов, аранов или арийцев, объединенных родовым названием «роксоланы» [Этимология этого слова неизвестна. Некоторые объясняют его следующим образом: точно так же, как славяне называли германцев «немцами», т. е. «немыми», поскольку не понимали их языка, те же славяне дали этому народу имя «ротсланы» (от корня «рот»), т. е. «люди, которые умеют говорить».]. Они были активны в VII—VIII вв. до н. э. в устье Двины, на волжских и днепровских просторах, т. е. в Центральной России. Этот период, отмеченный большими переменами в этническом и географическом положении многих азиатских и европейских народов, является новой отправной точкой для северных арийцев и важной эпохой в истории их переселений.

Прошло лишь две или три сотни лет после их прихода в Европу, и за это время произошли бурные конфликты с соседними племенами. Вынужденные вести постоянные войны — нападать или обороняться, — они не имели времени и возможности развивать свою общественную систему, но с точки зрения будущего это досадное обстоятельство было с лихвой компенсировано этнической изоляцией, залогом расовой чистоты. Тогда им пришлось искать новое место обитания.

Сила, теснившая их, двигалась с юго-востока. Это были их сородичи, очевидно, очень сильные, потому что сопротивление не увенчалось успехом. Поэтому арийцы-сарматы-роксоланы не могли двигаться в этом направлении. Не могли, они направиться и на запад, поскольку там уже укрепились саки, геты, фракийцы, кимрийцы. Не менее трудно было идти на северо-восток. Кроме финских масс, которые там обитали, присутствие сильных арийских племен, метисов, желтых арийцев, численность которых увеличивалась с каждым днем, делало невозможным возвращение на родину белой расы. Оставался путь на северо-запад. Там тоже были препятствия, но не столь непреодолимые. Там было мало арийцев, много славян, финнов, правда, меньше, чем на востоке. Роксоланы понимали это и добились успеха. Среди разнообразного населения, среди разношерстных групп, которых они называли «ваны», «иотуны» и «алфары» и среди которых были уже знакомые нам феи и карлики, им удалось создать устойчивое государство, отблеск которого виден до сих пор сквозь толщу времени — яркий свет зари скандинавских народов.

В «Эдде» эта страна называется «Гардарика», т. е. «город арийцев» [«Гарта» используется в «Ведах» в двойном значении: «повозка» и «дом». На одной ахаменидской надписи слово «karta» означает «замок». В этом значении оно входит в состав названий некоторых азиатских столиц: Тиграносерта или «замок Тиграна». На латыни, готском и других производных языках «hortus», «gard», «iardin», «garden» значит «ограждение», и в этом заключается основное значение слова. К этому также следует прибавить греческое «хортое» и италийское «chore», а также военный термин «когорта».]. Сарматы-роксоланы распрягли там своих быков и сняли колеса со своих повозок. Они наконец узнали там, что такое отдых после долгих и трудных веков скитаний, и построили постоянные жилища. Их столицей стал Асгард, город асов или арийцев. Скорее всего это был крупный город с дворцами, напоминавшими резиденции первых завоевателей Индии и Бактрии. Кстати, его название не в первый раз встречается в истории. Недалеко от южного побережья Каспийского моря долгое время существовало мидийское поселение Асагарта. Население этой страны Птолемей называет «сагарты», а по данным Геродота, в армии Дария было восемь тысяч сагартов.

Известно много легенд, созданных в Асгарде. Они описывают отцов богов, самих богов, которые осуществляют в этом царском городе свои высшие функции, отправляют судопроизводство, решают вопросы войны и мира, оказывают гостеприимство своим воинам и гостям. Среди них есть несколько ванских [«Эдда» помешает асов, роксоланов на восточном берегу Дона, между тем как независимые вендские народы занимали западный берег. ] и иотунских принцев, т. е. вождей финских племен. Беспокойное соседство и военная опасность заставляли роксоланов искать поддержку то у одних, то у других племен, чтобы обезопасить себя от всех. При этом были неизбежны этнические союзы, о которых повествует «Эдда». Тем не менее таких союзов было немного, во-первых, потому что конфликты случались реже, чем в ту пору, когда роксоланы обитали в предгорьях Кавказа, а во-вторых, потому что Гардарика, хоть и стала славной страницей в древней истории арийцев-скандинавов, продержалась не очень долго, и завоеватели не успели за это время деградировать. Она была основана в VII—VIII вв. до н. э. и развалилась в начале IV в. [Крах Гардарики, очевидно, был вызван натиском саков, которые сменили сарматов на Кавказе, а их самих вытеснили оттуда ахамениды.] несмотря на храбрость и упорство ее создателей; они снова смирились с судьбой, которая вела их к мировому господству через трудные испытания, посадили свои семьи в повозки, погрузили туда имущество, оседлали своих скакунов и покинули Асгард, отправившись по мрачным северным болотам навстречу новым приключениям, которые были им уготованы и сулили, в будущем, благополучный конец.


ГЛАВА II. Арийцы-германцы

В определенный момент своего долгого пути благородные роксоланские народы разделились на две части. Одна направилась к нынешней Померании и обосновалась там, а оттуда приступила к завоеванию соседних островов и южной окраины Швеции. В первый раз арийцы стали мореплавателями и освоили новый вид деятельности, в котором им было суждено превзойти отвагой и умением все остальные цивилизации. Другая ветвь, которая в свое время также стала знаменитой в этой области, продолжала двигаться в направлении Ледовитого моря и достигла сурового побережья, обошла его и, снова повернув на юг, ступила на землю Норвегии, т. е. «северного пути», мрачную страну, недостойную родину для этих славнейших воинов. Там оставшиеся племена перестали называться сарматами, роксоланами, асами, т. е. отказались от имен, отличавших их от остальных белых рас. Теперь они стали саками.

А страна получила имя «Скандия», «полуостров саков». Вполне возможно, что эти народы по-прежнему называли друг друга «благородными людьми», т. е. кетами, саками, арийцами или асами. На новой родине это было их второе имя, между тем для группы, которая остановилась в Померании и в соседних землях, название «кеты» стало распространенным. Тем не менее, соседним племенам никогда не нравилось это имя, суть которого они не понимали, поэтому финны еще сегодня продолжают называть шведов «руотсланы», а русские являются для них вендами.

Скандинавские арийцы только обживали новую страну обитания, когда один знаменитый путешественник эллинского происхождения случайно оказался на этих широтах, внушавших страх грекам и италийцам. Это был массалиот Пифий, который добрался до южного берега Балтики.

В нынешней Дании он встретился только с тевтонами, в то время кельтами, о чем свидетельствовало их название [Имя «тевт», которым сегодня называют себя немцы, издавна было распространено у кимрийцев, и в нем нет ничего германского. Аборигены Италии называли Пизу Тевта, а жители назывались «тевтоны». Корень «тевт» входит в состав многих кельтских имен: Тевтобохус, Тевтомалус и т. д.]. Эти народы отличались утилитарной культурой своей расы, но к востоку от их территории жили гуттоны, в которых и следует видеть кельтов: это была часть померанской колонии [Они обосновались на землях славянских племен и вынудили их раз делиться.]. Греческий путешественник встретился с ними в нижнем бассейне моря, который он назвал Ментономон. Судя по всему, речь идет о реке Фрише-Хафф, а город, стоявший на ее берегу, — Кенигсберг [Пифий, Птолемей, Мела и Плиний указывают на движение готов к Висле. Они встретили там арийские народы, очевидно, это были скифы — сарматы.]. За рекой до самого Рейна с одной стороны и до Дуная с другой стороны властвовали кимрийцы. Однако вряд ли возможно, чтобы саки Норвегии, кеты Швеции, островов и континентальной части, с их предприимчивостью, храбростью, и учитывая скудную землю, доставшуюся им, оставили в покое метисное население, обитавшее по соседству.

Северным арийцам были открыты два направления для колонизации. Готская ветвь могла естественным образом направиться на юго-восток и на юг и снова захватить территории, которые прежде были частью Гардарики, и те земли, где в прежние времена разные арийские племена управляли славянами и финнами и впитали в себя их кровь. Что касается скандинавов, им предстояло двинуться на юг и запад, захватить Данию, Кимрию, затем неизвестные им земли центральной и западной Германии, затем Голландию и Галлию. И готы, и скандинавы сполна воспользовались шансом, который предоставила им фортуна.

Это разделение первых германских народов на скандинавов и готов диктовалось обстоятельствами, и я не согласен с мнением Тацита и Плиния, которые производят северные расы от некоего первочеловека по имени Туисто и его троих сыновей — Истэво, Ирмино и Ингэво. Все говорит за то, что такого мифа никогда не существовало в чисто германских странах, и он был распространен в основном в центральной и южной Германии. Поэтому он имеет кельтское происхождение и в измененном виде попал к германским метисам. Все попытки Мюллера отыскать скандинавских богов с такими именами ни к чему не привели. В слове «Туисто» можно узнать название «тевт», ставшее эпонимом кельтской расы. Вместо него хроники дают «Аланус», а его сыновьями были Гисицион, Арменон и Невгио.

Начиная со II в. до н. э. норвежские народы встречаются рядом с кимрийцами, самыми близкими их соседями. Сильные отряды захватчиков вышли из лесов, навели страх на жителей кимрийского Херсонеса и, преодолев все препятствия и пройдя земли десяти народов, перешли через Рейн, вступили в Галлию и остановились только у Реймса и Бовэ.

Этот поход был скоротечным, удачным и плодотворным. Однако при этом переселенцы не изгнали ни одного племени с его территории. Они были слишком малочисленны, и это им было невыгодно. Они шли к своей цели. Тем не менее, они перемешались с завоеванным населением, сформировав в результате германизированные племена, о которых высоко отзывался Цезарь — как о самом активном народе Галлии, который сохранил древнее кимрийское название «бельгийцы».

Тогда с кельтами Запада произошло то, чего многие века на востоке Европы не случалось с другими кельтскими племенами, в частности, со славянами. С ними начали смешиваться хозяева-арийцы, которые затем приняли их родовое имя. Это одна из причин, почему римляне так долго путали эти две группы, а Страбон предложил свою этимологию слова «германцы» от галльского слова «germani», т. е. «братья», как называли их галлы. Они действительно были братьями в тот момент, когда с ними встретился географ Апамей, но не братьями по крови. Как когда-то первые германские кланы Востока, пришедшие из Норвегии, смешались с галлами, точно так же первые готские переселенцы вступали в союзы, которые сильно изменяли их состав. Так, готины Силезии приняли язык своих подданных кимрийской расы, о чем пишет Тацит. Я особенно подчеркиваю этот факт, т. к. он проясняет много исторических загадок, хотя до сих пор его игнорировали.

Этот первый поток был весьма благотворным для народов, которых он затронул. Он обеспечил их жизнестойкость, ослабил влияние финской крови и на какое-то время сделал их завоевателями и позволил им захватить часть Галлии и восточные районы Британского острова; короче говоря, он придал им такое убедительное превосходство над остальными галлами, что когда кимбры и тевтоны, в свою очередь, перешли Рейн, они прошли мимо территории бельгийцев, не осмелившись напасть на них. Напомню, что эти же кимбры и тевтоны смело вступали в сражение с римскими легионами! Дело в том, что на Сомме и Уазе они признали сородичей и достойных соперников.

Ярость в бою, которую проявляли эти враги Мария, их невероятная храбрость и хладнокровное упорство заслуживают особого упоминания, потому что такого еще не было среди, собственно говоря, кельтских народов. Эти кимрийские и тевтонские племена, особенно кельты, получили хорошую поддержку в виде скандинавского элемента. С тех пор, как северные арийцы стали их близкими соседями и начали ощущать их присутствие, с тех пор, как на их территории появились иотуны, они претерпели большие изменения и тем самым возвысились над своим древним семейством; как правило, это были чистые кельты.

В таком качестве они все-таки не сделались равными тем, кто передал им часть своего могущества, и когда скандинавы, устроив массовый исход с полуострова, пришли на земли этих метисов с намерением подчинить их, последним пришлось уступить. Таким образом, большая их часть, не желая примириться с бедностью и притеснениями, превратилась в шайки отчаянных головорезов, которые напомнили римскому миру о смутном времени Бреннуса.

Не все тевтоны и не все кимбры избрали для себя такую судьбу и покинули родную землю. Ушли только самые отважные, самые благородные и германизированные. В самых воинственных и гордых племенах всегда есть люди, стремящиеся к мирным сельским трудам и готовые к политическому подчинению. Германизированный слой исчез со сцены, уступив место более однородному населению. Кельты, смешанные с финскими элементами, сохранились. Об этом со всей очевидностью говорит нынешний датский язык [Некоторые ученые не думают, что датские народы до VIII в. до н. э. можно было считать германскими. На северной оконечности Югланда обитало многочисленное разнородное население: сначала финны, затем кельты, затем славяне, иотуны и, наконец, скандинавы. Другие считают датчан продуктом смешения финнов и кельтов.]. В нем остались глубокие следы контакта с кельтами, который мог иметь место только в ту эпоху. Немного позже мы увидим у различных германских народов этих стран многочисленные верования и обряды друидов.

Эпоха ухода тевтонов и кимбров — это второе переселение северных арийцев, более массовое, чем первое: в результате этого появились бельгийцы второй формации, и произошли важные события, которые ощутили на себе римляне. Я уже отметил одно из них: кимрийскую катастрофу. Вторым событием, затронувшим скандинавов Норвегии на южном побережье Зунда, был приход на север Германии до самого Рейна новых народов смешанной расы, более арианизированных, чем бельгийцы. Третьим событием в I в. до Рождества Христова, в центре Галлии, явилось германское нашествие, возглавляемое Ариовистом. На двух последних фактах следует остановиться подробнее. Сначала рассмотрим первый, который показывает, как плохо знал диктатор зарейнские племена. Перед ним были уже не кимрийцы, о которых когда-то писал Аристотель, а народности, говорившие на незнакомом языке, в чьей доблести он мог убедиться лично. Он приводит неполный перечень, причем включает тревиров и нервийцев в число бельгийцев, а покоренных боийцев вместе с гельветами называет полугерманцами, и он недалек от истины. Суэвов, несмотря на кельтское происхождение их названия, он сравнивает с воинами Ариовиста [Суэвы пользовались очень большим уважением среди германских метисов. Однако они не относились к чистой расе. Их политическая организация была заимствована у кимрийцев, а религия была друидской. Они жили в городах, что не было характерно для скандинавских или готских племен; по словам Цезаря, они возделывали землю.]. Наконец, в эту последнюю категорию включены и другие группы за Рейном, которые с мечом в руках пришли в страну арвернцев и обосновались там. Кстати, этот факт объясняет упорное сопротивление этих жителей Галлии, подданных Версинжеторикса, в чем их можно сравнить с самыми отважными северянами [До Цезаря самые крупные галльские народы, чтобы увеличить свое могущество, привлекали в армию чужестранцев.]. Пожалуй, этим и ограничиваются в I в. до н. э. знания римлян об этих храбрых народах, которые позже оказали такое большое влияние на цивилизованный мир. И в этом нет ничего удивительного; они только что пришли, едва сформировались и пока ничем не обозначили свое присутствие. Мы вообще не имели бы сведений о германских племенах второй волны, если бы автор истории галльской войны не оставил записок о лагере и личности Ариовиста.

В глазах великого римлянина Ариовист предстает не просто главарем банды: это — талантливый политик и завоеватель. До того, как вступить в открытую борьбу с империей, он уже доказал сенату свое могущество, и сенату пришлось объявить его союзником Рима. Этот титул, такой вожделенный для богатых азиатских монархов, его вовсе не прельстил. Когда диктатор, прежде чем начать войну, пытался изучить его характер и во время переговоров упомянул о своем праве вступить на территорию Галлии, тот высокомерно заявил, что у него тоже есть такое право. Что он также призван галльскими народами, чтобы навести у них в стране порядок. Он еще некоторое время играл роль законного арбитра, затем бесцеремонно разорвал паутину лицемерия, которой хотел его опутать собеседник, сказав: «Ни ты, ни я не собираемся защищать галлов и улаживать их ссоры в качестве незаинтересованных мирителей. Мы оба хотим завоевать их».

Этими словами он сделал беседу откровенной и заявил о своем праве на добычу. Он хорошо знал ситуацию в этой стране, знал конфликты, страсти и интересы враждующих групп. Он так же хорошо говорил на галльском языке, как на своем родном. Одним словом, он вовсе не был варваром в своих привычках и не был слабее соперника по уму.

Он потерпел поражение. Судьба отвернулась от его армии, но не от его расы. Его воины, не принадлежавшие к рейнским племенам, рассеялись в разные стороны. Те, кого Цезарь, восхищенный их храбростью, не взял к себе на службу, постепенно смешались с разными соседними народностями и принесли в их среду свое воинское искусство.

В сущности, они были не народом, а всего лишь войском [Ариовист сказал Цезарю, что вот уже 14 лет, с тех пор, как начались его походы в Галлию, ни он, ни его люди не ночуют под крышей.], и от них Запад впервые узнал название «германцы». И Цезарь находил что-то германское у таких племен, как тревиры, боийцы, суэвы, нервийцы, только судя по их мощному телосложению и мужеству. Именно к ним относится это славное имя, о котором мы будем говорить ниже.

Поскольку люди Ариовиста были не народом, а войском, которое совершало походы и путешествия по обычаю арийцев вместе со своими женами, детьми и своим имуществом, им было не до того, чтобы обзавестись родовым названием; возможно, они, как это нередко случалось с их сородичами, находились на службе у разных племен. Итак, лишенные коллективного имени, что они могли ответить на вопрос галлов: «Кто вы?» Воины, отвечали они, благородные люди, «ариманны», «хеерманны», или, в кимрийском произношении, «германны». Это и было общим названием, которое они давали всем свободнорожденным. Вплоть до IX или X в. «германном» или «ариманном» называли свободного человека в среде германского населения Италии. А в XII в. слово «Аримания» означало совокупность свободных людей одной расы, а также свободную собственность аримана. Синонимичные названия саков, кетов, арийцев перестали обозначать совокупность их народов: они стали относиться лишь к некоторым ветвям и племенам [Кроме осов-сарматов, которые все еще жили в Паннонии и были данниками других сарматов и германских квадов, в Прибалтике жили осилы, роксоланы по происхождению. Германские «арии» жили за Вислой. Плиний, Страбон, Птолемей и Мела приводят длинный перечень других народов.]. Но всюду, как в Индии и Персии, это имя в той или иной форме продолжало применяться к самому многочисленному или влиятельному классу общества. Ариец у скандинавов был главой семьи, преимущественно воином, тем, что сегодня называется гражданином. Что касается предводителя похода, о котором идет речь, который, как и Бреннус, Версинжеторикс и многие другие, получил от истории только титул, но не имя собственное, Ариовист, он был господином героев: он кормил их, платил им, т. е., согласно всем известным традициям, был их полководцем. Ариовист — это Ариогаст или Ариагаст, т. е. господин арийцев.

Во II в. н. э. начинается эпоха, когда в Германии увеличился приток скандинавов, что стало беспокоить римских государственных мужей. Беспокойством переполнена душа Тацита, и он не знает, чего ожидать от будущего: «Я молю всех богов, чтобы дольше продолжалась не дружба, которую эти народы предлагают нам, а их взаимная ненависть, которой они уничтожают друг друга. Нашему обществу остается лишь надеяться, что фортуна продлит раздоры среди наших соседей».

Однако эти естественные опасения не оправдались. Германцы, соседи империи во времена Траяна, вопреки своему устрашающему виду, оказали Риму неоценимые услуги и почти не приложили руку к его распаду. Не им было суждено возродить мир и создать новое общество. Несмотря на их активность, превосходившую активность граждан республики, они были уже слишком заражены кельтскими и славянскими элементами, чтобы выполнить задачу, которая требовала юных и самобытных инстинктов. Имена большинства их племен бесславно исчезли из истории еще до X в. Сегодня мы знаем очень немногих, связанных с эпохой великих переселений, да и те не относятся к самым славным. Их также охватило римское разложение.

Чтобы найти исток больших нашествий, которые заложили семена нынешнего общества, перенесемся на побережье Балтики и на скандинавский полуостров. Именно этот район самые древние историки справедливо считают колыбелью народов. К нему следует прибавить те восточные земли, которые после исчезновения Гардарики Асаланда арийская ветвь готов избрала своей новой родиной. В эпоху, когда мы оставили их, эти народы вынуждены были спасаться бегством и довольствоваться очень малыми территориями. Мы возвратимся к ним в пору их всемогущества и встретимся с ними на огромных просторах, завоеванных силой их оружия.

Римляне вначале столкнулись не с главными силами, а только с теми, которые находились вдоль границ: это было во время войны с маркоманами, т. е. с «приграничными жителями». Траян остановил их нашествие, но победа досталась римлянам дорогой ценой и не была полной и окончательной. Она никак не отразилась на судьбах германцев: они уже дошли до нижнего течения Дуная и пустили корни в самых северных краях, оставаясь самыми чистокровными и активными представителями своего семейства.

Действительно, когда к началу V в. начались массовые нашествия, на сцене появились многочисленные готские племена: по всей линии римских границ, от Дакии до устья Рейна, двигались прежде малоизвестные народы, постепенно ставшие опасными и непобедимыми. Их имена, упомянутые Тацитом и Плинием как принадлежавшие самым северным племенам, казались этим авторам очень варварскими, и они считали народы, носившие их, самыми безобидными для спокойствия Рима. Но они жестоко ошибались.

Как я только что отметил, это были в первую очередь готы, пришедшие в большом количестве со всех уголков своих владений, откуда их изгнал Аттила, которого поддерживали как некоторые арийские или арианизированные расы, так и монгольские орды [Амадей Тьери в своих работах, посвященных V в., первым сообщил сведения о политических событиях той эпохи, хотя его суждения о действиях Аттилы не совсем справедливы. Основную массу нападавших составляли вандалы, суэвы и алаины, но историк неверно указывает направление их удара.]. Империя амалунгов и государство Германариха рухнули под этим страшным ударом. Даже их система правления, более стабильная и прочная, чем у остальных германских народов [Это замечание принадлежит Тациту.], опиравшаяся на принципы древнего Асгарда, не могла избежать краха, хотя население совершало чудеса храбрости. Несмотря на жестокое поражение, они сохранили свое величие, их цари, принадлежавшие к благородному роду, не выродились, и не потускнело их родовое имя— «амалы», т. е. «небесные», «чистые» [Висиготы называли небо «амал». По мнению Шлегеля, слово «амал», которое переводится с готского как «чистый», «незапятнанный», имеет то же значение в санскрите. Амалы, как их называли англосаксы, амалунги в «Песне о Нибелунгах» были потомками Гэата или кета. По мнению Мюллера, Гэат — одно из имен Одина, а я склонен видеть в этом имени древнюю форму названия готов. Амалунги вышли из самой чистой арийской ветви.]. Наконец, превосходство готского семейства нашло признание среди германских народов, и этот факт фигурирует на каждой странице «Эдды»: эта книга, составленная в Исландии по мотивам норвежских песен и саг, прославляет главным образом Висигота Теодорика, и эта почести вполне заслуженны. Люди, заслужившие их, стояли выше римлян в Том смысле, что лучше осознавали ценность памятников древней цивилизации и осуществляли благотворное воздействие на весь западный мир. Намного позже последние отзвуки готской славы вдохновляли гордую испанскую знать. После готов почетное место в истории общественного обновления могли бы занять вандалы, если бы они продержались дольше: их многочисленные группы не были чисто германскими, в них преобладал славянский элемент [Шаффарик считает, что славяне, жившие между Вислой и Одером, получили примесь суэвов (германизированных кельтов) и превратились в вандалов. С вандалами смешались малочисленные группы чисто германского происхождения.]. Вскоре судьба забросила их в среду более цивилизованных народов и более многочисленных, чем они сами. Союзы, которые заключались между ними, были губительны для германской основы и чужды первоначальному сочетанию вандальских элементов, поэтому они способствовали еще большему хаосу. Славянская, желтая и арийская смесь в Италии и Испании все сильнее пропитывалась романизированной кровью, приобретая всевозможные меланийские оттенки, распространенные на африканском побережье, и тем самым вырождалась до такой степени, что скоро перестала вообще принимать германский элемент. Вандалы быстро приняли дряхлую карфагенскую цивилизацию, которая испускала дух, и исчезли. Кабилы, считающиеся потомками вандалов, в какой-то степени сохранили свою северную сущность, тем более что некоторые привычки, приобретенные в результате упадка, ставили их на одну ступень с соседними племенами и продолжали поддерживать равновесие между этническими элементами, из которых они состояли. Но при внимательном рассмотрении оказывается, что у них осталось очень мало тевтонского, зато появилось большое сходство с местными расами. Однако даже эти выродившиеся кабилы были самыми трудолюбивыми, умными и прагматичными из жителей западной Африки.

Лангобарды лучше сохранили свою чистоту, чем вандалы; кроме того, они обладали способностью неоднократно возрождаться, черпая силы в своих истоках, поэтому их история была более длительной и плодотворной. Тацит почти не заметил их на берегах Балтики, где они в то время жили: они еще не вышли из общей колыбели благородных народов. Спустившись затем на юг, они дошли до среднего течения Рейна и истоков Дуная и долго жили там, смешиваясь с местными племенами, о чем свидетельствует кельтский характер их языка. Несмотря на смешение, они не забыли свою родословную и еще долгое время после того, как они поселились в долине По, Проспер Аквитанский и автор англосаксонской поэмы «Беовулф» видели в них древних потомков скандинавов.

Бургундцы, которых Плиний поместил в Ютландии, принадлежали, как и лангобарды, к норвежской ветви [Кеферштайн указывает, что в момент прихода на Рейн они представляли собой смесь готов и вандалов.]; они направились на юг (это произошло позже III в.), долго владычествовали в южной Германии и породнились с кельтизированными германцами, продуктами предыдущих нашествий, и с другими элементами — кимрийцами и славянами. Их судьба похожа на судьбу лангобардов, за исключением того, что их кровь сохранилась лучше. Им повезло в том смысле, что, начиная с VII в., они оказались под властью германской группы, чья расовая чистота была на уровне готов, франкского народа.

Франки, которые в качестве могущественного народа, пережили почти все остальные ветви общего дерева, даже готов, были замечены римскими историками только в I в. н. э. Их «царское» племя, Меровинги, обитало вплоть до VI в. на ограниченной территории между устьями Эльбы и Одера, на берегу Балтийского моря, рядом с прежним местом обитания лангобардов. Судя по географическому положению, Меровинги пришли из Норвегии и принадлежали к готской ветви [Неизвестный автор назвал эту страну «Maurungania», земля Меровингов. В поэме «Беовулф» Отмечена связь между Меровингами и франками. Кеферштайн показывает, что, двигаясь с крайнего севера, франки могли дойти до Галлии, не смешиваясь со славянами и почти избежав смешения с чистыми кельтами.]. Они приобрели широкую известность и влияние на галльских землях после V в. Тем не менее, ни в одной из известных нам генеалогий богов они не упоминаются в связи с Одином, что для германцев служит единственным правом на царское достоинство: так было у готских амалунгов, датских скилдингов, шведских астингов и всех династий англосаксонской гептархии [Сохранившиеся «героические» генеалогии — в «Эдде», в хрониках, составленных монахами, в преамбулах к различным кодексам — это один из важнейших источников по древней истории германцев. Форма имен, их порядок, численность предков самого Одина, следы аллитерации в прозаических текстах — все это также заслуживает внимательного изучения. Отмечу в этой связи трех предков Одина — Суаф, Геремод и Геат: это этническое выражение названий трех крупных народов — саки, арии и кеты. Можно назвать еще два имени: Хвала (галлы) и Фуни (феннийцы).]. Несмотря на молчание документов, нет сомнений в том, что этому царскому семейству недоставало «божественного» происхождения от Одина, т. е. доказательства арийской чистоты, тем более что мы знаем, какое высокое место занимали Меровинги среди франков. К сожалению, их высшие титулы не дошли до нас, затерявшись в глубине веков.

Франки быстро достигли нижнего Рейна, и в поэме «Беовулф» они владеют двумя реками, а от моря их отделяют земли фламандцев, Флемингов и фризонов — двух родственных им племен [Раньше фризоны назывались эотены, эотаны или ноты. Это были германизированные иотуны.]. Там они нашли только германизированные расы [Из наименее германизированных племен можно назвать убийцев. Но кельтский элемент у этого народа был значительно ослаблен союза ми другого рода, принесенными римлянами. Сикамбры, упомянутые в первых исторических хрониках, были германизированы в большой мере в силу их географического положения. Однако они носят кельтское имя, напоминающее «сегобригов», племя, издавна известное в фосийской колонии Марселя. Очевидно, оно означает «прославленные амбры или кимрийцы».], поэтому на новые земли они принесли убедительные гарантии могущества и долговечности империи, которую им предстояло создать. Однако в этом отношении, хотя им повезло больше, чем вандалам, лангобардам, бургиньонцам и даже готам, счастливее их были саксоны. Их завоевания никогда не доходили до внутренних земель римского мира, следовательно, они не имели контактов с самыми смешанными расами. И их вряд ли можно включить в число завоевателей римской империи, хотя их перемещение началось почти одновременно с франками. Их внимание сосредоточилось на востоке Германии и на Британских островах западного океана. Поэтому они не имеют никакого отношения к возрождению римских масс. А отсутствие связей с активными областями цивилизованного мира, которое лишило их большой славы, было им в высшей степени выгодным. Среди всех народов, вышедших со скандинавского полуострова, англосаксы были единственным, который в наше время сохранил определенную толику арийской сущности. Собственно говоря, это единственный скандинавский народ, живущий сегодня. Все остальные исчезли, и их влияние можно ощущать только косвенным образом.

В нарисованной мною исторической картине я обошелся без подробностей. Я не стал описывать небольшие бесчисленные группы, которые постоянно находились в движении, то и дело сталкиваясь при этом с более крупными массами, и придали великим переселениям IV и V вв. конвульсивный и хаотический характер. Чтобы понять те далекие события, следовало бы представить многие тысячи племен, армий и просто банд, которые в силу самых разных причин — давление соперников, высокая плотность населения, голод, амбиции, стремление к славе и добыче — перемещались по континенту и вызывали большие потрясения [В их числе астинги, скиры, руги, гепиды и особенно герулы. Эти племена, подобно воинам Ариовиста, представляли собой скорее армии или бродячие банды, чем народы, искавшие спокойного места. После устрашающих набегов на юг, они очень часто возвращались на север.]. От Черного моря и Кавказа до Атлантического океана все находилось в непрестанном движении. Кельтско-славянская основа населения то и дело выплескивалась из одной страны в другую, захваченная арийским порывом, и в этой невообразимой толчее появились монгольские всадники Аттилы и их союзники, которые прошли сквозь лес мечей и копий, сквозь испуганные толпы земледельцев, оставив нестираемые следы. Словом, это был полный хаос. Если на поверхности появлялись заметные признаки возрождения, то в глубину падали новые разрушительные элементы.

Пора подвести итог арийским переселениям в Европе, которые привели к появлению германизированных групп, двинувшихся к границам римской империи. К VII в. до н. э. сарматы-роксоланы направились к волжским равнинам. В IV в. они занимали Скандинавию и часть Балтийского побережья на юго-востоке. В III в. они начали расходиться по двум направлениям к срединным землям континента. В западном регионе их первые волны встретились с кельтами и славянами; на востоке, кроме последних, жили остатки арийских народов — сарматов, гетов, фракийцев, одним словом сородичей их предков, не считая последние племена благородной расы, которые продолжали выходить из Азии. С этим связано выраженное превосходство готов, которого не могли ослабить многочисленные контакты. Однако постепенно установилось равенство, этническое равновесие между двумя потоками. По мере того, как первые переселенцы получали более чистую кровь, в Скандинавии формировались очень сильные группы: если сикамбры и черуски быстро уступили пальму первенства населению готской империи, то франков смело можно считать достойными братьями воинов Германика, и в большей мере этого комплимента заслуживают саксоны той эпохи.

Но одновременно с прибытием новых сильных рас в южную Германию, Галлию и Италию, гунны вытеснили готов и последних арийцев с территории их подданных славян и отбросили их туда, где уже собирались остальные германские массы. В результате восточная часть Европы, лишенная арийской энергии, оказалась под властью славян и завоевателей финской расы и дошла до такой деградации, из которой ее не смогли вытащить самые благородные пришельцы. Кроме того, все силы германцев стремились на крайний запад континента, вернее, на северо-запад. Такое распределение этнических принципов породило современную историю. Итак, мы подходим к рассмотрению этого арийско-германского семейства, чей маршрут мы только что проследили. И самое главное — необходимо дать им точную оценку в период, когда они еще не попали в водоворот римского разложения.


ГЛАВА III. Первые германские расы

Арийские народы Европы и Азии в своей совокупности, что касается их общих типичных качеств, поражают нас явным превосходством над остальными, даже над смешанными белыми народами, среди которых, или рядом с которыми, они жили. Даже один этот признак выделяет их из остальной массы человечества. Однако не следует искать это превосходство в фактах, которые не имеют к нему отношения. И не стоит также ставить это превосходство под сомнение, пользуясь фактами, которые искажают саму идею превосходства. Итак, превосходство арийцев не связано с исключительным развитием моральных качеств — оно заложено в принципах, из которых вытекают эти качества.

Не надо забывать, что при изучении истории обществ никоим образом нельзя основываться на морали как таковой. Цивилизации отличаются друг от друга главным образом не пороками и не добродетелями, хотя в этом смысле они стоят выше варварства, но это — побочное следствие их деятельности. Их в первую очередь характеризуют врожденные и развиваемые способности.

Человек по-преимуществу есть злобное животное. Постоянно растущие потребности толкают его на многие неблаговидные поступки. А потребности возрастают с его развитием. Поэтому казалось бы естественным, что его плохие инстинкты увеличиваются за счет необходимости преодолевать все больше препятствий, чтобы удовлетворить эти потребности. Но, к счастью, это не так. Разум, который, совершенствуясь, поднимается выше и становится более требовательным, озаряет это существо и отвлекает его от голого интереса. Религия, даже несовершенная или ложная, к которой человек относится всегда несколько возвышенно, не позволяет ему беспрекословно подчиняться разрушительным наклонностям.

Таким образом, ариец если не всегда лучший из людей, с точки зрения моральной практики, то, по крайней мере, он лучше осознает сущность совершаемых поступков. В этой области его догматические идеи всегда более обоснованны, хотя зависят от его состояния. Пока он является жертвой неблагоприятных обстоятельств, его тело и душа закованы в броню: твердый по отношению к самому себе, он также безжалостен к другим; именно это качество выделяет Геродот, прославляя целостность воинственного скифа. Здесь достоинство заключается в его верности закону, даже жестокому и не во всем справедливому, который смягчается там, где окружающий социальный климат становится мягче.

Повторяю, ариец стоит выше остальных людей в основном благодаря своему интеллекту и своей энергии; благодаря этим двум качествам, преодолевая свои страсти и возвышаясь над материальными потребностями, он приходит к поистине высокой морали, хотя при обычном положении вещей он может обнаруживать такие же качества, как у обеих низших групп.

Этот ариец западной ветви предстает перед нами таким же могучим, красивым и воинственным, каким мы видели его в Индии и Персии, а также в гомеровской Элладе. Одно из первых впечатлений о германском мире заключается в том, что главным в нем является человек, а нация стоит на втором месте. Здесь мы видим, прежде всего, индивида, а не общую массу, и этот индивид представляет еще больший интерес, если сравнить его с семитскими, эллинскими, римскими, кимрийскими и славянскими метисами. Там перед нами почти всегда толпа, человек ничего не стоит и становится безликим по мере усложнения этнической смеси, к которой он принадлежит.

Могучий ариец-германец возвышается над своим окружением, и наш взгляд останавливается, прежде всего, на нем, и только потом мы замечаем то, что его окружает. И особое значение приобретает все, что он говорит и делает и во что верит.

Вот некоторые его догматы в области религии и космогонии. Природа вечна, а материя бесконечна. Однако всему сущему предшествовала зияющая пустота, хаос. В «Волуспе» говорится: «В то время не было ни песка, ни моря, ни даже смутной мягкой сердцевины. Нигде не было суши и неба, обволакивающего ее. Из глубокого мрака вышли двенадцать рек, и они потекли, тут же замерзая».

Потом теплый воздух подул с юга, из страны огня, и растопил лед; капли воды ожили, и появился великан Имир, олицетворение живой природы. Он задремал, и из его левой открытой ладони и его ног, оплодотворивших друг друга, вышла раса гигантов.

Тем временем лед продолжал таять, и от этого появилась корова Аудхумба. Это символ органической силы, которая привела в движение все сущее. В этот момент из капель воды вышло существо по имени Бури, которое породило сына, Борра, и тот, соединившись с дочерью одного из гигантов, стал отцом трех первых богов, самых древних и почитаемых— Один, Вили и Вэ [Не станем до конца излагать эту теологическую формулу: в ней заключены двенадцать великих богов и целый сонм небесных существ разного ранга и происхождения, т. к. были ванские, иотунские, асские и другие божества.]. Эта троица, появившаяся, когда великие космические деяния уже совершились, довершила организационную работу — в этом состояла ее задача. Она упорядочила мир, и из двух деревьев, лежавших на берегу моря, первые боги сделали первых людей. Дуб стал мужчиной, ива — женщиной [Мы представили только три главных компонента скандинавской теологии и космогонии. «Новая Эдда» содержит следы мифов неарийского происхождения, которые появились на Севере после прихода роксоланов. Самый авторитетный скандинавский документ «Волуспа» был составлен в первой половине VIII в. н. э. на основе пяти разных поэм более древней эпохи.].

Это всего лишь арийский натурализм, видоизмененный идеями, которые родились на далеком Севере [Цезарь полагает, что германцы считали богами силы природы: солнце, луну и огонь.]. Живая мыслящая материя, олицетворяемая коровой Аудхумбой из азиатского мифа, царила над тремя великими богами. Они родились после нее, поэтому не обладали ее бессмертием. Они должны погибнуть от руки гигантов, т. е. органических сил природы, и организованный таким образом мир, их детище, должен исчезнуть вместе с ними, вместе с людьми, сотворенными ими, чтобы уступить место новым организаторам, новому порядку вещей, новым поколениям смертных. Подчеркиваю еще раз: суть всех этих понятий была известна древним индусам.

От преходящих божеств, как бы велики они ни были, недолгий путь к человеку. И ариец-германец всегда ставил себя на одну ступень с ними. Его почитание предков было неразрывно связано с поклонением высшим существам. Ему нравилось думать, что он происходит от кого-то более великого, нежели он сам; как эллинские расы вели свою родословную от Юпитера, Нептуна, так же скандинав гордился своей генеалогией до самого Одина или до других божеств, которых естественный символизм в изобилии создавал вокруг первородной троицы [Самые благородные семейства, помня о Гардарике, считали, что их предки обитали в Асгарде, обожествленном традицией.].

Антропоморфизм был совершенно чужд этим врожденным понятиям, он ассоциировался с ними гораздо позже под неизбежным влиянием этнического смешения. Пока сын роксоланов оставался чистым по крови, он предпочитал видеть в богах только свое воображение и не придавал им осязаемые формы. Для него боги парили среди облаков, окрашенных заходящим солнцем. Об их присутствии говорил шум лесов [По свидетельству Тацита, у них не было храмов, между тем как их строили кельты Галлии и Германии.]. Он находил и почитал их эманацию в некоторых ценных для него вещах. Квады давали клятву на мечах, до них то же самое делали фракийцы. Лангобарды поклонялись золотому змею, саксоны — мистическому существу, состоявшему из льва, дракона и орла, похожие традиции были у франков.

Но позже союзы с европейскими метисами привели их к материальному пантеону славян и кельтов, который они приняли если не целиком, то хотя бы частично. Так они стали идолопоклонниками. У суэвов им понравился жестокий культ богини Нерфус, и у них вошло в обычай один раз в год провозить ее статую по всем улицам в колеснице [Все эти культы несут на себе следы кельтского влияния. «Nerthus», «mater deum», имеет аналогию в галльском «nerth», «целебная сила», и в гэльском «neart» с тем же значением. Обычай делать из островов святилища взят у кельтов. Мюллер находит у датчан религиозные обычаи славянского происхождения. Исида, которую Тацит обнаружил у суэвов, — это «Hesu» или «Ни», кельтское божество.]. Кабан Фрейн, излюбленный символ галлов, был принят большинством германских народов, которые водрузили его на свои шлемы и крыши своих замков. Когда-то, в чисто арийские времена, германцы не знали храмов, теперь они их строили и заполняли чудовищными идолами [Адам Бременский описывает статую Водана, которую он увидел в храме Упсала.]. Как и древним кимрийцам, им тоже захотелось угодить инстинктам низших рас, среди которых они поселились [Бывало так, что такой могущественный в Скандинавии бог, как, например, Водан, был почти неизвестен у полугерманских племен на юге Германии. Его не знали баварцы.].

То же самое произошло с культовыми формами. Первоначально ариец-германец был сам себе жрецом, и долгое время после установления национального института священников каждый воин хранил в своем доме символ жреческого культа, который считался недвижимой собственностью и в случае продажи жилища переходил к новому владельцу [Под влиянием кельтов, славян и финнов получили широкое распространение профессиональные проповедники, чьи функции часто сводились к суеверным предсказаниям. У готов, тюрингцев, бургундцев, англосаксов были епископы, которые даже вмешивались в политику. Кроме того, было множество колдунов, заклинателей, прорицателей, шаманов.]. Когда положение изменилось, германский священник стал вести службу для всего племени. Но он никогда не был тем, чем в доведические времена являлся у арийцев-индусов пурохита. У германцев не было жреческой касты наподобие брахманской или строгого порядка, как у друидов; германский священник был абсолютно исключен из ратных дел, и ему не оставили ни малейшей возможности управлять общественной жизнью. Тем не менее, в силу глубокой мудрости, как только арийцы признали публичных священников, они доверили им важнейшие гражданские функции, например, поддержание порядка на собраниях и исполнение приговоров. Отсюда человеческие жертвоприношения у этих народов.

После вынесения приговора осужденного исключали из общества и передавали священнику, т. е. богу. И освященная рука наносила ему последний удар, изливая на него гнев небесный. Его казнили не столько за то, что он погрешил против людей, сколько за то, что он оскорбил высшего блюстителя закона. В такой форме возмездие было не столь позорно для достоинства арийца, и надо признать, это было гуманнее, чем просто обезглавить человека за то, что он перерезал горло другому [Человеческие жертвоприношения были распространены у готов, герулов, саксонов, фризонов, тюрингцев, франков, когда последние уже стали христианами. В древнегерманскую эпоху жертвоприношения лошадей, как и «асвамезха» у арийцев-индусов, представляли собой один из самых пышных и торжественных ритуалов культа.].

Часто задают вопрос, имели ли семитские народы четкую идею о потусторонней жизни. А вот в отношении арийской расы такого вопроса возникнуть не может. Смерть всегда была для арийца только переходом, узким, но неизбежным, в иной мир. Арийцы видели впереди новую судьбу, которая, кстати, предопределялась не достоинствами добродетели и не наказанием, которого заслуживает порок. Человек благородной расы, истинный ариец, возносился только силой своего происхождения в Валгаллу, а бедняки, пленники, рабы, одним словом, метисы и люди низкого происхождения независимо от заслуг попадали в ледяной мрак Нифлхеймца [Это понятие еще очень долго бытовало у арийцев Индии в героическую эпоху.].

Очевидно, эта доктрина появилась в эпоху, когда слава, могущество, богатство находились в руках арийцев, и ни один ариец не был бедным, и ни один метис не был богатым. Но когда этническое смешение окончательно искоренило прежнюю простоту отношений и когда появились нищенствующие люди благородного происхождения и богатые славяне и кимрийцы и даже чуды и финны, изменились взгляды на будущее общества исходя из фактического распределения моральных качеств людей.

В «Эдде» мир делится на две части. В центре находится Земля, место жительства людей, имеющая форму плоского диска, как ее описал Геродот, которая окружена со всех сторон Океаном. Выше Земли простирается Небо, обитель богов. На севере располагается мрачная ледяная земля, откуда идет холод, на юге — мир огня, где образуется тепло. На востоке находится Йотанхемц, страна гигантов, на западе — Сварталфрахеймц, где живут черные злые карлики. Далее, не совсем понятно где, находится Ванахеймц, страна вендов [Интересно отметить, что ни карлики, ни гиганты не созданы богами, в отличие от человека; они суть результат действия природных сил.].

Это описание, соединяя космогонические представления и простые географические сведения, является точной копией системы семи брахманских «дивасов» и семи иранских «кишверов» [Именно эта часть космогонии древних арийцев стала основой для скандинавов, прямых потомков всадников Турана. Чтобы проследить развитие арийских идей, нельзя забывать о том, что индусы, которые сохранили их до наших дней как самое большое богатство, тем не менее не могут считаться посредниками в этом отношении. Двигаясь к долине Ганга, они ничем не могли просветить Запад: самыми первыми знаниями мы обязаны арийцам Согдианы и стран, лежащих севернее. К сожалению, филология, ослепленная величием «Вед», особенно во Франции, игнорировала этот факт и даже заставила германцев путешествовать по берегам Ямуны, что является абсолютной нелепостью.]; как мы увидим ниже, это и есть весь мир по представлениям арийцев-германцев. Скандинавская территория расположена в центре: это страна людей. Выше находятся эмпиреи. Северный полюс посылает на Землю холод, из южных краев идет тепло. На востоке, т. е. ближе к Балтике, живут основные племена гетских метисов, на западе, между южной Швецией и побережьем Ледовитого океана, — лапоны, венды и кельты, перемешанные друг с другом. Больше нет никаких сведений о позитивных знаниях той эпохи. Но местные космографы, разрабатывая свои идеи, не остановились на древних знаниях — им были нужны десять земель, девять «дивас», девять «кишверов», вместо семи, о которых они узнали от своих предков, и чтобы получить эту цифру, они придумали два новых неба, расположенных выше обители богов, и называли их так: одно Лиосалфрахеймц или Андлангер, другое Видхблазен. Оба эти неба населены светящимися карликами. Это представление было бы совершенно произвольно и бесполезно, если бы оно не опиралось на различие, которое самые древние арийцы Верхней Азии проводили между непосредственной атмосферой Земли и небом, т. е. собственно говоря, эпмиреями, в которых движутся звезды. Кстати, если провести тщательное сопоставление скандинавских взглядов, можно заметить, что многое связывает небожителей Лиосалфрахеймца и Адлангера с иредами и амшеспендами из «Зенд-Авесты».

Таковы были понятия арийцев-германцев о самых возвышенных вещах. Они выводили высокие идеи из самих себя и своей роли в творении, тем более что считали себя не только «полубожествами», но владельцами части Мигардхца, или «срединной земли», которую им предназначила природа. То есть они воспринимают свои имущественные права в соответствии со своими инстинктами гордости. Они признают два вида собственности.

Самый древний связан с идеей, которую они принесли из Верхней Азии — «одэл». Это слово предполагает два понятия — благородства и владения; оба настолько тесно связаны, что не совсем ясно, либо человек является собственником, потому что он благородного происхождения, либо наоборот [Правы те, кто считает, что в германскую эпоху не существовало королевства в тех формах и с теми полномочиями, какие мы знаем после V в. Кстати, слово «king», т. е. «король», происходит из далекой древности: этот титул носили военачальники арийских племен. Он бытовал у удунов; это — «кава» у древних иранцев, «ку» в древнеиндийских текстах. Так назывались чиновники у разных арийских племен. Что касается титула «граф» или «гравио» у англосаксов, вряд ли он имеет германское происхождение. Возможно, его корни следует искать у кельтов или славян.]. Но нет сомнения в том, что первоначально настоящим человеком считался только ариец, поэтому любой собственностью мог обладать только он, и нельзя представить себе арийца без собственности.

Одэл целиком принадлежал своему хозяину. Ни община, ни чиновники не имели на эту собственность никаких прав. Одэл не подлежал никакому налогообложению. Он представлял собой суверенность, неизвестную в наше время. С ним неразрывно был связан класс жрецов, а также всякая юрисдикция — как гражданская, так и уголовная. Ариец-германец сидел в своем жилище, владел своей землей и всем, что на ней находилось. Женщины, дети, слуги, рабы подчинялись только ему и жили только для него. Его прерогативы были беспредельны в любом случае: когда он строил свое жилище и засевал свое поле на пустынном месте, и когда он, имея достаточно сил, занимал место финна, славянина, кельта или иотуна, которые считались людьми вне закона.

Но совсем по-иному обстояло дело, когда вместе с другими арийцами он участвовал в походе под командованием общего военачальника с целью завоевания какой-то территории. В данном случае имела место другая система землевладения, которая осуществлялась во время первых поселений на европейском континенте: в ней следует искать исток главных политических институтов германской расы. Прежде чем познакомиться с этой формой собственности и ее последствиями, надо рассмотреть взаимоотношения арийца с его народом.

В качестве главы семьи и владельца одэла он имел к общине весьма отдаленное отношение. По согласию с остальными воинами относительно сохранения общественного мира и порядка он избирал чиновников, которых скандинавы называли «дроттинн», а другие родственные им народы — «графф». Избираемый из самой древней и благородной расы, претендующий на божественное происхождение, чиновник, как и висампати у индусов, имел очень ограниченную власть. Его полномочия можно сравнить с полномочиями мидийских вождей до эпохи астиагов или эллинских царей во времена Гомера. При такой простой организации каждый ариец в пределах своего одэла был связан со своим соседом той же расы не в большей мере, чем были связаны друг с другом различные государства, составляющие федерацию.

Такая система, приемлемая при наличии небольших племен, подавленных сознанием своего низкого положения, не годилась во время войны. Ариец, который в силу своего «авантюрного» характера в основном пребывал в ситуации постоянных конфликтов, имел достаточно здравого смысла, чтобы найти способы сочетания системы и своей личной независимости. Когда нужно было выступать в поход, между вождем и воинами устанавливались особые отношения, совершенно чуждые принципам политической организации. Известный воин приходил на общий сбор и предлагал себя в качестве командующего предполагаемой экспедиции. Иногда, особенно в случае нападения, он делал это прямо, а в других обстоятельствах только предлагал план. Такой кандидат на командование подкреплял свои претензии прежними подвигами и в любом случае обещал, в качестве наиболее убедительного аргумента, всем остальным индивидуальные преимущества. Так начиналось обсуждение и соревнование между кандидатами.

Ясно, что требовались большое красноречие и прошлые заслуги, чтобы получить право командовать. От них, как, скажем, от дроттинов или граффов, не требовалось знатного происхождения, но необходимо было иметь воинский талант, а еще больше безграничный либерализм в отношении простых солдат.

Но как только арийцы убеждались, что претендент имеет все необходимые качества, и вставали под его знамена, сразу устанавливался другой порядок отношений между ними [Право свободных людей выбирать вождя долго сохранялось в англосаксонских законах.]. Свободный ариец, абсолютный господин своего одэла, на некоторое время отказывался от большей части своих привилегий и переходил в подчинение к своему начальнику, который мог распоряжаться даже его жизнью.

Если поход был удачным, то вся добыча предназначалась военачальнику, но тот должен был поделиться со всеми, причем не просто в силу данных им обещаний, но с исключительной щедростью. Нарушить эту традицию было и политически опрометчиво, и опасно. В скандинавских сагах знаменитых военачальников называют «противниками золота», потому что они не имели права иметь его, «хозяевами на пиру героев», потому что они должны были принимать воинов в своем жилище, усаживать их за стол, щедро угощать и одаривать богатыми подарками. Только таким путем можно было сохранить их лояльность и верность и тем самым поддержать свой авторитет. Скупой и себялюбивый вождь быстро оставался в одиночестве и забывался в памяти соотечественников. Здесь мы видим сходство между необходимыми качествами военачальника и идеалом арийско-индусского главы семьи, как это описано в «Рамаяне».

Мы видели, как военачальник распоряжался добычей: золотом, оружием, лошадьми, рабами. Но когда, обладая этими привилегиями, он оказывался властителем целой страны, принцип щедрости выражался по-иному. Завоеванная страна получала название «рик», т. е. «находящаяся в полном владении»; исконно арийские земли не принимали такое название, поскольку считали себя свободными. Например, Норвегия и Исландия никогда не носили названия «рик», между тем как существовала Гардарика и другие германские земли в Европе, в названиях которых была эта частичка. В стране «рик» местное население находилось под абсолютной властью военачальника-победителя, который назывался «конунг»: воинский титул, залог власти, который не принадлежал ни дроттину, ни граффу и который суверены северных стран стали присваивать себе только гораздо позже, потому что они властвовали в провинциях, которые не были завоеваны ими.

Итак, «конунг», немецкий «kenig», «king» у англосаксов, короче «царь» [Не надо забывать, что этот «царь» не был тем, чем был кельтский или италийский царь, он больше напоминал македонского правителя до Александра. В поэме «Беовулф» царь называется «пастырь народа», как в «Илиаде». Готское слово «theodr» и англосаксонское «theoden» означают также «тот, кто ведет народ». Это скорее воинский, а не административный титул.], верный обязательству обеспечить своим людям такие же привилегии, какие имел он сам, предоставлял им земельные наделы. Но поскольку воины не могли унести с собой такие «дары», они пользовались ими, пока оставались верными своему предводителю, и такая ситуация предполагала некоторые обязанности, отсутствующие в системе одэла.

Такое владение называлось «феод». Оно давало больше преимуществ, чем первая форма владения, для развития германского могущества, потому что принуждало независимого арийца подчиняться авторитету верховного властителя. Таким образом, подготавливались основы для сочетания прав гражданина и государства, не ущемляя одних за счет других. Южные семитизированные народы не имели никакого представления о таком балансе, поскольку у них государство держало в своих руках все права.

Введение феода давало также побочные результаты, о которых стоит упомянуть. Царь, выделявший феод, и воин, получавший его, были заинтересованы в укреплении существующего порядка вещей. В глазах первого это был временный дар, который мог вернуться к нему в случае смерти землепользователя или его измены, что случалось довольно часто. В предвидении такой возможности феод должен был оставаться в надлежащем состоянии, чтобы можно было передать его новому владельцу. Для второго — владение землей имело свои преимущества, т. к. приносило доход, а поскольку у него не было ни времени, ни желания заниматься земледелием лично, он отдавал надел в пользование прежним владельцам. Это была мудрая практика, которую часто использовали дорийцы и фессалийцы. В результате германские завоевания, несмотря на эксцессы первых моментов, возможно несколько преувеличенные под продажным пером римских историков, проходили довольно мягко и гуманно для местного населения, и их нельзя сравнить с жестокой колонизацией легионеров и тиранством проконсулов во времена, когда Рим находился в расцвете своей цивилизации.

В целом требования германцев, пришедших в страны, находившиеся под римским владычеством, ограничивались захватом третьей части земли. Бургундцы в этом смысле поступали более сурово: они забирали половину дома и домашнего участка, две трети возделываемой земли, треть рабов, а леса оставались в общем пользовании.

На первый взгляд феод как вознаграждение за ратные труды, свидетельство проявленного мужества, должен был примирить воинственные расы, ревниво относившиеся к добыче, но это было не так. Военная служба на содержании многим была не по душе, особенно людям высокого происхождения. Они считали унизительным получать подарки из рук равных себе, а порой даже от тех, кто был ниже их по рождению. Все преимущества такого положения блекли в их глазах в сравнении с потерей, пусть и временной, своей независимости. Когда им не удавалось командовать самим, они предпочитали принимать участие только в походах местного значения, которые они могли осуществить силами своего одэла.

Довольно странно слышать от известного римского историка суровое осуждение в адрес германских рас, главным образом того, что касается отношения к воинской службе; он отказывает готам Германрика и франкам первых Меровингов во всяком понятии о политической свободе. Но не менее грустно видеть, как сегодняшние англосаксы, последняя германская ветвь, деградировавшая, однако сохранившая остатки достоинств древних германских воинов, живущие в Кентукки и Алабаме, забыли заветы своих славных предков и Политика Ирминона и толпами стремятся попасть на содержание пионеров и попытать счастья среди аборигенов Нового Света в опасных прериях дикого Запада.

В прошлом ариец-германец, владелец одэла или феода, не обладал торгашеским духом славянина, кельта и римлянина. Сознание своей собственной ценности, стремление к изоляции от толпы — вот что питало его поступки и его мысли. Когда не приходилось участвовать в походах, он старался отделиться от остальных, и воинская служба для него была чем-то вроде соглашения между солдатом и генералом. Очень ревниво относившийся к своим правам и прерогативам, он ни на йоту не отступал от них, не считая временных обстоятельств. Он зорко следил за своей выгодой, и будучи постоянно озабоченным своей личной жизнью, не был патриотом в материальном смысле и не испытывал особой привязанности к земле, на которой родился. Он был привязан к окружающим людям, но только в смысле личных отношений, и легко менял местожительство. В этом одна из разгадок рыцарского характера средневековья и причина безразличия, с каким англосакс Америки без сожалений покидает свою родину и продает или меняет землю, полученную в наследство от отца.

В такой же степени ариец-германец безразличен к национальности и относится к этому в зависимости от того, каким образом это касается его персоны. Поэтому он лишен национальных предрассудков. Поэтому он издавна питал к кимрийцам и славянам, которые его окружали, уважение сообразно их воинским достоинствам или другим талантам. С первых дней своих завоевательных походов ариец водил на войну свой одэл, а еще охотнее свой феод. Он сам был на службе у военачальника, и его добычу и почести делили с ним его люди. Более того, он давал покоренным богатеть и становиться равными ему самому. Еще до V в. эти великие принципы принесли свои плоды, о чем мы поговорим ниже.

Первоначально германские народы состояли только из роксоланов, т. е. арийцев, а когда они жили в Скандинавии, войны уже свели на нет три класса людей в одэле: собственно говоря, арийцев, или ярлов, которые были господами, карлов, т. е. земледельцев, арендующих землю «ярла», представителей белого смешанного семейства — славян, кельтов или иотунов и, наконец, траэллов, т. е. рабов, в которых без труда можно узнать финнов.

Эти три класса, появившиеся в германских государствах также спонтанно и в силу той же необходимости, что и у древних эллинов, вначале составляли все общество, но быстрое смешение привело к появлению многочисленного «гибридного» населения, а свобода, предоставляемая германцами карлам, что касается участия в военных походах и, как следствие этого, возможность обогатиться, привела к тому, что крестьяне примкнули к господствующему классу, и если чистая раса в результате многочисленных войн численно уменьшалась, сводясь к семьям «божественного происхождения», из которых могли выходить дроттины и граффы, полугерманское население породило массу богатых, храбрых, красноречивых и способных людей, которые в свою очередь находили много сторонников для своих предприятий, в том числе и военных. В некоторых землях, где первобытной чистоты крови почти не осталось, титул «карла» приобрел больший вес и, в конце концов, смешался с титулами конунга или царя, причем последний скоро сравнялся с филкирами и герсирами, военачальниками низшего ранга. Это происходило в Скандинавии при наличии постоянной власти дроттинов. На этой, в основном арийской, земле карлы, конунги, филкиры, герсиры в сущности были «безработными героями» или, как мы сказали бы сегодня, «генералами без должности». Они пользовались тем же уважением и почетом, что и родовая знать, хотя не все они могли похвастаться высоким происхождением, но их старались не допускать к командованию или управлению людьми. Поэтому для военной монархии, каковой является и нынешняя, вышедшая из рядов германских военачальников, было трудно утвердиться в скандинавских странах. Это ей удалось только с течением времени, после того, как военная элита вытеснила целую толпу королей: земельных, морских, разбойничьих.

По-иному складывалась ситуация в покоренных странах: в Галлии и Италии. Там титул «карла» или «аримана», что было одно и то же, уже не подкреплялся системой правления или наличием одэла и не приобрел такого большого значения. Поэтому звание «аримана» носили воины свободного рождения, но низкого ранга, а высшую знать составили приближенные царей или королей. У франков, бургундцев, лангобардов «ариман», или по латинской традиции «bonus homo», превратился в простого сельского землевладельца.

Вообще, во всех германских странах, в том числе завоеванных германцами, принципы иерархии были одинаковы и отличались исключительной мягкостью в отношении покоренных рас.

Исключая наказание за общественные и государственные преступления, например, измену или трусость перед врагом, германское законодательство сегодня представляется нам чрезвычайно снисходительным и слабым. Оно не предусматривало смертной казни, и даже за убийство царствующей особы ограничивалось денежным штрафом. При этом следует различать законы, осуществляемые от имени дроттина, конунга или военачальника, и те, которые касались отношений в одэле, где имела место абсолютная власть арийца, главы семейства.

Арийцы-германцы не любили жить в завоеванных городах и вообще с презрением относились к горожанам, хотя не трогали их. Птолемей еще во II в. перечислял 94 города между Рейном и Балтийским морем, в которых жили основатели — галлы или славяне, хотя в целом под властью северных завоевателей эти города пришли в упадок. Германцы приобщали местную молодежь к своим нравам, местные воины участвовали в их походах, разделяли их почести и добычу, и скоро кельтская знать смешалась с пришельцами. Что касается класса торговцев и ремесленников, они с трудом выдерживали конкуренцию римлян и греков, поставлявших более дешевые и качественные товары. Таким образом, города постепенно обезлюдели и превращались в захудалые селения.

Тацит в сущности отрицает наличие цивилизации у германцев и считает их «философствующими разбойниками». Но в действительности они не были ни бедными, ни невежественными, ни варварами. До того, как прийти на Север или завоевать Гардарику, они прошли через свой бронзовый век. Все находки, относящиеся к этому веку, — кельтского происхождения [Если германцы обладали достаточным вкусом, чтобы ценить произведения искусства, и сами имели сильную поэзию, то к пластическим искусствам у них не было вдохновения. Вормсааэ в письме к П. Мериме справедливо отмечает: «Влияние римского искусства очевидно для любо го внимательного наблюдателя, который изучает наши древности железного века. Еще до великих норманнских походов скандинавы копировали римские образцы в изготовлении оружия и украшений». "Впрочем, самые одаренные расы получают художественный дар только через посредство контакта с меланийской основой, чего скандинавы не имели.].

Дом одэла не был похож на мрачное жилище, наполовину врытое в землю, какие любит изображать с мрачным стоицизмом автор «Германии». Однако существовали и такие дома, но они служили убежищем для слабо германизированных кельтов или карлов, крестьян-земледельцев. Их до сих пор можно встретить в южной Германии, где они, по мнению местных жителей, служат надежной защитой от зимних холодов. Но в основном свободные люди, арийские воины, жили в более удобных и просторных домах. Кстати, у латинских авторов можно найти упоминания о германских дворцах или замках.

Обычно перед домом был большой двор, включающий различные хозяйственные постройки. Все это было окружено прочным забором. В центре возвышался сам дом, одэл, с мощными деревянными колоннами, окрашенными в разные цвета. На крыше из блестящего металла, украшенной резными фризами, устанавливалось изображение религиозного характера, например, мистического кабана Фрейи [О нем упоминает Тацит и «Эдда». Его называли «боевой свиньей». Позже Карл Великий установил на фронтоне своего королевского дворца в Экс-Ля-Шапель изображение орла.]. Большую часть дома занимал просторный зал, украшенный трофеями, в центре которого стоял большой стол.

Здесь ариец-германец принимал гостей, собирал свою семью, вершил суд, приносил жертвы богам, устраивал праздники, держал совет с близкими и раздавал подарки. На ночь он удалялся во внутренние покои, где при слабом свете очага на скамьях, стоявших вдоль стен, спали, положив голову на щиты, его соратники.

Поразительно сходство этого роскошного жилища — с большими колоннами, с высокой резной крышей — с дворцами, описываемыми в «Одиссее», и царскими резиденциями мидийцев и персов. Действительно, Ахамениды строили свои дворцы за пределами городов, и вокруг них были такие же вспомогательные постройки, как в германских замках. Там жили работники, поэты, лекари и астрологи. Таким образом, замки арийцев-германцев, описанные Тацитом, о которых с такими подробностями повествуют тевтонские поэмы, а еще раньше священный Асгард на берегах Двины — все это образы иранского Пасагарда, пусть даже уступавшие ему в совершенстве исполнения [В описании Экбатана и его дворца можно видеть точное воспроизведение арийского жилища северной Европы VI в. Этот тип сооружений является чисто арийским в отличие от того, что мы наблюдаем в Персеполисе и городах сассанидской эпохи, где имеет место ассирийское влияние. Дворец Экбатана был построен целиком из кипариса и кедра, комнаты были богато раскрашены в серебряные и золотистые тона. Риттер подчеркивает, что нынешние персидские дворцы во многом напоминают этот стиль. Я бы к этому добавил и китайские дворцы.]. Спустя столько веков после того, как арийцы-роксоланы расстались со своими собратьями в Бактриане, а возможно, еще севернее, спустя столько веков путешествий через многие земли, и что еще замечательнее — после стольких лет, проведенных под кровом своих повозок, они сохранили древние инстинкты и понятия о культуре своей расы, и на берегах Зунда, а позже Соммы, Мезы и Марны, они строили жилища по тем же принципам, величие которых мы видели на Каспийском море и на Евфрате [Немецкое слов «hof» относится к любому наследственному жилищу — как к царскому, так и крестьянскому. Это то же самое, что персидское слово «ivan», которое использует Фирдоуси. Кстати, поэма Фирдоуси, исключая мусульманский налет и самые древние элементы, может считаться преимущественно германской, что касается нравов, характеров и действий, которые она изображает.].

Когда ариец-германец восседал в своем зале на возвышении, одетый в богатые одежды, перепоясанный красивым мечом, выкованным умелыми руками иотунов, славян или финнов, в окружении отважных соратников и вел с ними беседы под звон кубков и рогов, украшенных серебром или золотом, ни рабы, ни слуги низкого звания не допускались прислуживать за праздничным столом. Эти обязанности считались слишком почетными для них; как Ахилл сам подавал кушания для своих гостей, так и германские герои соблюдали эту древнюю традицию.

Домочадцы имели разные права: господин больше всех уважал своего оратора, оруженосца, возничего и своего воспитателя, который с детских лет обучал его обращаться с оружием и учил командовать людьми.

Празднества происходили шумно и торжественно и сопровождались хвастливыми рассказами о ратных подвигах и новых завоевательных планах, встречаемыми бурными приветствиями. Присутствующие вскакивали с мест и размахивали оружием, подстегивая себя и поздравляя смельчака.

Когда спадал воинственный порыв, они принимались за игру, которая была страстью этих склонных к авантюризму людей, жадных до приключений и рискованных предприятий, людей, которым приходилось испытать рабство, что было для них хуже смерти. В таких собраниях обычно ценили рассказы путешественников, декламацию стихов или загадки — также любимое их развлечение. Вообще страсть к загадочному — одна из характерных черт арийской расы; она связана с таинственным существом, сфинксом или грифоном, родина которого, несомненно, Центральная Азия: оттуда оно пришло к эллинам в облике Киферона, к иранцам в виде Болора, которого они называли Симург. Все загадочное является частью национального гения скифов и массагетов.

Германские песни при всех орнаментальных украшениях носили исторический характер, но эта история дышала страстью и служила прославлению подвигов и призыву к отмщению. В ней мало лирики. Эти произведения больше напоминают поэмы Гомера как по содержанию, так и по совершенству исполнения. В них отсутствует рифма, но есть ритм и аллитерация [Аллитерация исчезает в немецкой литературе в ГХ в. Ее можно встретить в генеалогических хрониках готов, вандалов, бургундцев, лангобардов, франков, англосаксов. Это самый старый способ поэтической гармонии у белой расы: аллитерированы три эпонима, которые упоминает Тацит: Ингево, Ирмино и Истево. Ее следы можно встретить и в Библии.]. Древность этой системы стихосложения несомненна.

Эти поэмы, в которых сохранилась историческая память каждого германского народа, подвиги знатных семейств, славные походы, путешествия и открытия — словом, все, что достойно воспевания, — слушали не только в кругу одэла или даже племени, в котором они создавались. Они передавались от народа к народу, от норвежских лесов до придунайских болот; они рассказывали фризонам, жителям берегов Везера, о победах амалунгов в России; они повествовали баварцам и саксам о походах лангобарда Адбойна в далекую Италию. Арийцы-германцы настолько живо интересовались этими произведениями, что часто один народ просил у другого одолжить ему поэтов, а взамен посылал своих. Традиция требовала, чтобы ярл, ариман, истинный воин, не ограничивался знанием воинского дела, верховой ездой, управлением ладьей, хотя, конечно, все это было на первом месте [Германская тактика базировалась на принципе «клина», изобретение которого приписывают Одину.]. Он должен был знать наизусть и уметь декламировать сочинения, которые были интересны его соплеменникам или пользовались широкой известностью. Кроме того, он должен был уметь читать и сочинять руны и объяснять их тайную суть.

Судить об этом можно по удивительной общности идей, по живому интеллектуальному интересу, которые были характерны для всех германских народов и объединяли самые далекие друг от друга одэлы, смягчая их разобщающую гордость и поддерживая память об их общем происхождении, напоминая им, вопреки конфликтам, о том, что они мыслят, чувствуют и живут по одним и тем же законам, верованиям и понятиям о чести. Пока существовал инстинкт, имевший право называться «германским», эта причина объединяла их. Карл Великий сразу осознал это и понял, какие можно извлечь из этого выгоды. Поэтому, несмотря на его восхищение всем романским и его желание восстановить империю Константина, он не порывал с этими традициями, даже если они были неприемлемы для галло-римской унылой педантичности. Он объединил воедино все элементы национальной поэзии. К сожалению, необходимость высшего порядка заставила духовенство действовать по-другому.

Оно не могло позволить, чтобы эта литература, в основе своей языческая, постоянно будоражила неокрепшее сознание неофитов и толкала их назад, к привязанностям их детства, замедляя тем самым победное шествие христианства. Дело в том, что эта литература с такой яростью прославляла богов Валгаллы и их достоинства, что епископы сразу объявили ей войну. Борьба была долгой и тяжелой. На стороне противника были старые традиции почитания славного прошлого. Но победа, в конце концов, досталась правому делу, и Церковь проявила мудрость и не стала доводить свой триумф до крайности. Когда христианской вере больше ничего не грозило, она сама постаралась спасти отныне безобидные остатки традиций. С тем бережным вниманием, которым она всегда отличалась в отношении произведений человеческого гения, даже противоречащим ее доктринам, она поступила с германскими произведениями точно так же, как со светскими книгами римлян и греков. Именно благодаря Церкви в Исландии были собраны все «Эдды». Поэму «Беовулф» спасли монахи, так же, как исторические хроники англосаксонских царей, их генеалогические записи, фрагменты «Песни о путешествии», «Битвы Финнесбурха и Хильтибранта» [В нынешнем виде поэма «Беовулф» датируется VIII в. События, изложенные в ней, относятся самое позднее к 600-м годам, а смерть Гигелака Григорий Турский относит к 515—520 гг.]. Священнослужители сохранили и объединили в единое целое все, что мы знаем сегодня о традициях Севера, которые не вошли в труды Сэмунда, хроники Адама Бременского и Саксона Грамматика; они передали автору «Песни о Нибелунгах» легенды об Аттиле, появившиеся в X в. Эти факты заслуживают тем большего уважения, что только благодаря им критика может связать истоки современных литератур, не обязательно эллинские или италийские, с древнеарийскими источниками, а через них — с великими эпическими поэмами первобытной Греции, Индии, бактрийского Ирана и древних народов Верхней Азии.

Поэмы «одинического» цикла имели восторженных почитателей, но среди них стоит особо выделить женщин. Женщины отличались упорной приверженностью древним обычаям и идеям, и в противоположность тому, что обычно говорят об их любви к христианству — и это справедливо, когда речь идет о романизированных странах, но лишено всякого основания у германцев, — они доказали, что всем сердцем любят ту религию и те обычаи, которые, возможно, были слишком суровыми, но которые обеспечивали им почет и уважение в той же степени, в какой им высокомерно отказывали в этом языческие культы южных народов. На Севере женщинам не только не возбранялось судить о вещах возвышенных, но напротив, им доверяли самые «интеллектуальные» дела: они должны были хранить медицинские знания и практиковать науку колдовства и магии. Посвященные во все тайны рун, они передавали их героям и имели право направлять, ускорять или замедлять проявления храбрости своих мужей и братьев. Нет ничего удивительного в том, что женщины не спешили изменять свои взгляды. Их противодействие, впрочем, ограниченное, проявилось в упорной привязанности к германской поэзии. Став христианками, они охотно извиняли ее гетеродоксальные недостатки и долгое время после отказа от культа Водана и Фрейи оставались хранительницами песен скальдов. В тайных подвалах монастырей они занимались этим официально осуждаемым делом, и даже эдикт 789 г., грозивший самыми жестокими карами, не смог отвадить непослушных жен Всевышнего от заучивания и распространения античных произведений, которые славили скандинавский пантеон [Каноны Хальседуана запрещали женщинам приближаться к алтарю. Папа Гелас снова ввел этот запрет в связи с тем, что германизированное население часто игнорировало его.].

Авторитет женщин в обществе — одно из самых убедительных свидетельств наличия арийских элементов. Чем большим уважением пользуется женщина, тем больше оснований считать, что данная раса сохранила в себе настоящие инстинкты благородного семейства, и германцам не в чем было упрекнуть своих сестер из древних семейств [Существует предание о том, что Карл Великий после поражения при Ронсево по совету ангела собрал армию из 53 тысяч девственниц, против которых язычники не посмели сражаться.].

Самое старое название женщин в готском языке — «quino» от корня «gen», т. е. «рожать». Женщина в глазах древних арийцев — это прежде всего мать, источник семьи, расы. У двух других разновидностей человечества и у большинства смешанных рас, даже высокоцивилизованных, женщина — это только самка для мужчины.

Точно так же, как название арийца-германца, воина, «jarl» стало обозначать правителя и царя, так и слово «quino» постепенно превратилось в титул супруги властителя, которая царила рядом с ним. Обычных женщин стали называть не менее лестным словом — «frau», «frouwe» — т. е. имя, обожествленное в лице Фрейи [Санскритское «pri», зендское «fri», готское «frijo», т. е. «я люблю тебя».]. Существуют и другие аналогичные слова, выражающие почтение к женщине. Германские языки богаты подобными терминами, и все они основаны на самых благородных принципах на земле и в небесах [Слово «тшпе», древний антоним к слову «maim», — не германского происхождения, а скорее кельтского. Оно сохранилось только в значении женщина-«демон» в таких словах, как «murmuine» — «сирена» и «waldmuine» — «дриада».]. Именно в результате этой врожденной привычки высоко ценить свою спутницу и ее авторитет северный ариец считал, что каждый мужчина с рождения находится под покровительством, женского гения, которого называли «fylgia». Это был ангел-хранитель, который поддерживал и утешал человека на жизненном пути. Нравы, будь они причина или следствие этих обычаев и привычек, были настолько чисты, что ни в одном из языков древних германцев нет ни одного слова, обозначающего продажную женщину. Они появились только в результате контактов с другими расами: два самых старых обозначения такого рода взяты из финского — «kalkjo» и кельтского — «lenne» [Преступления против женщин осуждались даже во время войны, и при взятии Рима Аларихом один гот знатного происхождения, изнасиловавший римлянку, был приговорен к смерти и казнен не смотря на сопротивление короля.].

По традиции германская супруга являлась образцом величия и грации.

В семье царило взаимное доверие и высоко ценилось глубокое чувство, основанное на свободном выборе: например, девушки имели право выходить замуж только по своей воле. Таково было правило, а когда его нарушали по политическим или иным причинам, случалось, что жертва обстоятельств приносила в дом мужа неискоренимую обиду и вызывала там целую бурю, иногда приводившую к краху могущественные семейства — настолько велико было достоинство германской женщины.

Однако пора вернуться к тому, о чем шла речь в конце предыдущей книги — к германскому Риму.


ГЛАВА IV. Германский Рим. Романо-кельтские и романо-германские армии. Германские императоры

Северные народы начали играть заметную этническую роль только в I в. до н. э.

Это была эпоха, когда римский диктатор решил сменить гнев на милость в отношении галлов, своих старых врагов. Он сделал их опорой своего правления, и его преемники, продолжая его политику, также поняли всю ценность услуг, которые могли оказать римскому военному могуществу народы, живущие между Пиренеями и Рейном. Императоры заметили, что у этих людей был своего рода инстинкт безусловного повиновения военачальнику, особенно если тот принадлежал к иной расе.

Это было необходимым условием, и вот почему: кельты Галлии, привязанные к своей земле и весьма беспокойные, в своих внутренних делах больше внимания уделяли личностям, чем фактам. Их политика, основанная на такой традиции, приняла бурный характер, не соответствующий размерам их территории. Нескончаемые революции истощили эти народы. Теократия, почти всюду потерпевшая поражение, вначале отступала перед знатью, затем, когда римляне перешли границу Провинции, демократия и ее неизменная сестра, демагогия, подняли голову и перешли в наступление на аристократию. Такая ситуация ясно указывала на то, что смешение рас достигло такой точки, когда этнический хаос начал порождать хаос интеллектуальный и сделал невозможным какое-либо согласие. Короче говоря, галлы, которые вовсе не были варварами, переживали полный упадок, и если в свои лучшие времена они не знали такого расцвета, как Сидон и Тир, не вызывает никаких сомнений, что захолустные города карнутов, ремесов и эдуэнов умирали от тех же болезней, которые прекратили существование блестящих ханаанских столиц [Тацит, большой поклонник германцев, порой даже чересчур романтичный, очень сурово отзывался о галлах своего времени.].

Галльское население, смешанное со славянами, в разных комбинациях и пропорциях вступало в союзы с финскими аборигенами. Отсюда большие различия между ними. Они обусловили четкое разделение племен и диалектов. На севере некоторые народы вышли из упадка благодаря контактам с германцами, другие, на юго-западе, имели связи с аквитанцами, на побережье Средиземного моря имело место смешение лигурийцев с греками, а семитизированные германцы, появившись в Провинции, еще больше усилили беспорядок. Ухудшению положения дел способствовали крошечные общества или группы, где появление незначительного нового элемента почти мгновенно вызывало большие последствия.

Если бы каждая из небольших галльских общин вдруг оказалась в изоляции в тот самый момент, когда составляющие ее этнические принципы достигли апогея своей борьбы, мог бы установиться порядок и покой — я уже не говорю о каком-то возвышении, — потому что баланс в смешанных расах быстрее происходит на небольшом пространстве. Но когда какая-то группа получает постоянные притоки новой крови, не успев усвоить предыдущие, часто возникают конфликты весьма болезненные. Они приводят к окончательному распаду. Такова была ситуация в государствах Галлии, когда туда вторглись римские легионы.

Поскольку местные жители были храбрые и богатые, имели многочисленные сильные крепости, они не собирались сдаваться, однако им недоставало единства — не только между разными народами, но и между согражданами. Почти везде знатные люди предавали народ, если народ не предавал их. Римский лагерь всегда осаждали перебежчики разных взглядов, готовые перерезать горло и своим политическим противникам, и своей отчизне. Конечно, встречались и благородные люди, и патриоты, но они ничего не могли изменить. Свою древнюю репутацию спасли, пожалуй, только германские кельты. Арвернцы совершали чудеса храбрости, бельгийцы так и остались непобедимы, а что касается самых славных и самых развитых племен, в среде которых не прекращалась междоусобица — ремесы, эдуэны, — они либо оказывали слабое сопротивление, либо после первого натиска сдавались на милость победителей, либо позорным образом, в обмен на независимость, с радостью принимали титул друзей и союзников римского народа. За десять лет Галлия была завоевана и покорена полностью. Армии, которые на равных сражались с римлянами, сегодня не отличаются особыми успехами в войне с варварами Алжира: грустное сравнение с древними кельтами.

Но эти же люди, которые так легко дали себя покорить, сразу же превратились в мощный инструмент давления в руках императоров. Высокомерные патриции и завистливые демократы проводили большую часть жизни в городах, в Риме они были самой надежной опорой для принципата. Они сами находились в угнетенном положении и в той же мере угнетали других.

Цезарь набирал солдат для своей гвардии из галлов. В качестве эмблемы он дал им красивый символ легкости и беззаботности, и кимрийские легионеры, с гордостью несущие на своих касках и щитах изображение жаворонка, боготворили императора, который освободил их от национальных традиций и позволил им вести жизнь, соответствующую их вкусам.

Итак, они были всем довольны, но не следует думать, будто их преданность Риму была постоянной и непоколебимой. Они не раз бунтовали, хотя всякий раз возвращались к покорности. Привычка подчиняться господину так и не переросла в уважение к закону. Бунт казался им наименьшей из трудностей и, возможно, самым большим удовольствием. Но когда требовалось создать национальную систему правления вместо чужеземной власти, которую им удавалось поколебать, когда нужно было установить порядок и снова кому-то подчиняться, их приводила в ужас сама мысль о том, что высшая власть будет в руках галла. Тогда поднимали голову те, кто до сих пор держался в стороне и тайно сочувствовал императору; они внушали людям, что, конечно, власть орла есть зло, но зло необходимое, что без него будет катастрофа. И галлы понуро возвращались в римское стойло.

Такая странная неспособность к независимости будто запечатлялась на всех лицах, будто судьбе нравилось держать галлов в таком положении. Однажды у них появился свой император. Одна женщина подарила его галлам, попросив у них только одного: поддержать его в борьбе с соперником из Италии. Этот император, Тетрикус, столкнулся с той же стеной, о которую разбились прежние восстания, и, несмотря на поддержку германских легионов, он был вынужден сменить императорскую диадему на должность префекта Лукании. Призрачные государства снова восстановили свои права, возможно, с неохотой, но, в сущности, довольные тем, что не отдали ни пяди своей провинциальной независимости.

Итак, история показывает, что галлы с I по II в. н. э. не имели иных достоинств, кроме воинственности, причем она проявлялась у них в высшей степени. Именно по этой причине они, неспособные устроить свои собственные дела, оказывали время от времени такое большое влияние на весь семитизированный римский мир.

Отвагой отличались балеарцы и нумидийцы, испанцы не имели равных в пехотном строю, и сирийцы, хранившие память об эпохе Александра, поставляли прекрасных воинов. Однако галлы превосходят их всех. Невысокие и коренастые, они проявляли чудеса на поле битвы и давали пример остальным легионам в смысле дисциплины. Поэтому не зря империя набирала солдат в Галлии, особенно в Галлии германизированной. Под властью двенадцати Цезарей, когда политическая власть находилась у южных провинций, покой империи охраняли северные войска.

Интересно отметить, что привилегии, которые облегчали кельтам доступ к высоким воинским должностям и даже к сенату, не давали им права претендовать на корону. Первыми представителями провинций, прорвавшимися к высшей власти, были испанцы, африканцы, сирийцы, но ни один галл не был императором, если не считать Тетрикуса и Постума. Разумеется, у галлов не было способностей к правлению, и если Отон, Гальба и Вителлий могут считаться исключением, то это ни в коем случае не является правилом. Врожденный галльский педантизм преграждал им дорогу к высшим должностям.

Такая ситуация, обусловленная кельтским влиянием, коренным образом изменилась, когда в легионы стали набирать меньше германизированных кельтов, пораженных, если можно так выразиться, «римской чумой», а больше южных германцев, хотя и последние не отличались особой чистотой крови. Результаты этого сказались уже в 252 г., накануне правления Юлия Вера Максимина, сына готского воина.

С этого времени германская сущность вышла на первый план в римском мире. Она стала живительной силой в легионах и соответственно в государственной системе правления. Галльская раса, представленная в основном северными группами, отошла на второй план. Ярлы, т. е. военачальники, взяли в свои руки реальную власть, и с тех пор можно говорить о том, что Рим стал германизированным, потому что семитский принцип растворился в обществе, а его место на поверхности занял новый арийский слой.

Такая резкая трансформация, пусть даже и латентная, такое давление со стороны враждебной расы, чаще всего оказывавшейся побежденной и называемой варварской, могли осуществляться не в силу естественного закона, а преодолевая многочисленные трудности, особенно для того, чтобы избежать чрезмерного насилия.

Германцы, призванные править империей, представляли собой истощенный умирающий организм. Чтобы оживить его, им приходилось постоянно воевать с инстинктами чуждого им темперамента, или со всеобщим духовным заболеванием, или с бурными проявлениями страстей, губительными для общественного порядка и мира. Отсюда суровые меры, даже слишком суровые, тем более что те, кто считал их необходимыми, плохо понимали сложную природу общества, в котором они действовали, и доводили свои защитные методы до крайности. Они со всем пылом нетерпимости, присущим молодости, вводили догматические доктрины в общественную и религиозную жизнь. Таким образом, они оказались самыми упорными противниками христианства. Именно они, те, кто позже сделались ревностными защитниками христианских принципов, начали с их отрицания. Они были убеждены, что новый культ представляет собой угрозу и отвергает философию, а также расшатывает устои установленной религии и, следовательно, всякой законной власти. Они отвергали в христианстве то, что не было христианством, но было призраком, созданным ими же. Поэтому упрекать их можно не столько за то, что они делали сами, сколько за то, что они позволяли делать семитизированным сторонникам старых культов. Однако и это вряд ли будет справедливым. Разве могли они нейтрализовать неизбежные последствия прогнившей цивилизации, которую они не создавали? Разумеется, было бы прекрасным и благим делом реформировать римское общество, не разрушая его, и постепенно заменить язычество католической чистотой, не повредив при этом живой организм. Но такое под силу только Создателю.

Только Он может одним мановением руки отделить свет от тьмы и воды от суши. Германцы были всего-навсего людьми, конечно, очень одаренными людьми, но они не знали среду, в которой им выпало действовать. Начиная с III по V в. они старались лишь сохранить мир в том виде, в каком они его получили.

Если рассматривать вещи под этим углом зрения, единственно правильным, тогда надо не обвинять, а восхищаться. Более того, если признать германцами и сыновьями германцев Деция, Аврелия, Клавдия, Максимиана, Диоклетиана и большинство их преемников, если не всех, вплоть до Августула, тогда придется сказать, что историю совершенно исказили те писатели, как современные, так и древние, которые неизменно представляют появление германских народов в среде романизированного общества как неожиданную катастрофу.

Напротив, германцы захватили власть в империи в тот день, когда они стали ее опорой и ее мозгом. Первым делом они захватили трон, но не силой или узурпацией: их призвали сами местные народы, чувствуя свою несостоятельность, и короновали их.

Для того чтобы править так, как они считали нужным, что было их правом и долгом, императоры окружили себя людьми, способными понимать и претворять их замыслы, т. е. людей их расы. Только в них они видели отблеск их собственной энергии и качества, необходимые, чтобы служить им. «Германец» означало «солдат». Так профессия солдата стала первым условием доступа к высоким должностям. Если в понятии италийца и семитизированного римлянина война была только досадной случайностью, которая отрывала людей от обычных дел, то война для императорского служивого человека была естественным времяпрепровождением, где происходит воспитание и закаливается дух государственного служащего. В сущности, тогу сменил меч.

Следует отметить, что здравый смысл северян никогда не хотел официального признания этого факта, и такая мудрая сдержанность сохранилась в средние века и дошла до нас. Романизированный германский воин хорошо понимал, что даже фиктивное верховенство гражданского элемента много значит для поддержания закона, и что только закон способен поддерживать существующее общество.

То есть император и его генералы умели прятать кольчугу под платьем чиновника. Однако маскировка не могла обмануть бдительных граждан. Острие меча всегда торчало из-под тоги. Это возмущало население. Половинчатые уступки не помогали. Политические таланты правителей также не помогали. От берегов Рейна до Фиванской пустыни люди насмехались над властью и презрительно называли ее варварской. Впрочем, они не были совершенно неправы.

Если германцы уважали римскую государственную организацию, то этого нельзя сказать о деталях, которые в глазах аборигенов являлись необходимым украшением и основой цивилизации. Коронованные солдаты и их соратники хотели поддержать моральную дисциплину и добиться подчинения чиновникам, защитить торговлю, продолжать общественно полезные работы; кроме того, они были готовы поощрять умственные труды, если они давали практические результаты. Но модная литература, грамматические сочинения, риторика, липпограмматические поэмы и все подобные изящные «безделушки», которыми наслаждались высокие умы, оставляли их равнодушными и холодными как лед, а поскольку все блага и почести в первую очередь сыпались на воинов, законодателей и законохранителей, на гражданских чиновников, строителей акведуков, дорог, мостов, крепостей, затем на историков, иногда на авторов панегириков, куривших фимиамы у ног властителя, просвещенные люди имели основание полагать, что у Цезаря нет никакого вкуса. Конечно, они были варварами, эти грубые и суровые властители, вскормленные тревожными песнопениями Германии и равнодушные к чтению и даже к самому виду мадригалов, написанных в форме лиры или вазы, перед которыми замирали от восхищения образованные жители Александрии и Рима. Но потомство должно судить о них по-другому и сказать: варварство действительно существовало, хотя совсем не под кольчугой германца.

Самолюбие римляна уязвляло еще одно обстоятельство. Его властители в своем большинстве игнорировали прошлые войны Рима, судили о древних римлянах по современникам и вообще не интересовались этими вопросами, что представлялось непонятным для людей, считавших себя столь могущественными. Когда Нерон воздавал больше похвал Греции, чем городу Тарквиния, когда Септимий Север поднял славу одноглазого из Трасимены выше славы Сципионов, это, по крайней мере, исходило от своих императоров. Но оскорбительнее было видеть, когда императоры другой расы и войска, которые одели их в пурпур, забывали об Александре Великом и не интересовались Горацием. Были Августы, которые за всю жизнь даже не слышали о своем предшественнике Октавии. И уж конечно, эти люди не знали наизусть генеалогию и деяния древних героев.

В III в. после Рождества Христова вооруженная и сильная римская нация и другая римская нация, агонизирующая и мирная, перестали ладить друг с другом, и хотя вожди этой совокупности двух разнородных компонентов носили латинские или греческие имена и одевались в тогу или хламиду, они по сути и по счастью для этого больного общества оставались истинными германцами. В этом заключалось их право на власть.

Вначале созданное ими ядро империи было слабым. Его зародышем были две сотни всадников Ариовиста, которых нанял Юлий Цезарь. Затем события ускорились, и в армии, главным образом расквартированные в Европе, стали набирать только германских рекрутов. С тех пор новый элемент приобрел тем большее значение, что он постоянно черпал силы в своих истоках. Затем каждый день появлялись все новые причины, и в процесс были вовлечены римские территории.

Прежде чем перейти к рассмотрению этого тяжелого кризиса, остановимся на гипотезе, которая казалась очень соблазнительной римлянам V в. Допустим на минуту, что германские народы, жившие у границ империи, были намного малочисленнее, чем на самом деле; тогда их быстро поглотило бы огромное социальное болото несмотря на всю их силу. По прошествии определенного периода эти семейства исчезли бы в среде романизированных элементов; затем всеобщее разложение естественным образом привело бы к хроническому вырождению, которое, в конце концов, вряд ли обеспечило бы социальную организацию Европы. От Дуная до Сицилии, от Черного моря до Англии происходило бы то же самое, что случилось с южными провинциями неаполитанского королевства и с большей частью Передней Азии.

Задержимся еще немного на этой гипотезе. Если бы желтые и полужелтые народы, полуславянские, полуарийские, вышедшие из-за Урала, могли удержаться в своих степях, готские народы, в свою очередь, сохранив северо-восточные земли до герцинского устья, с одной стороны, и до Эвксина, с другой стороны, не стали бы переходить Дунай. Они создали бы особую цивилизацию на месте, обогатили бы ее небольшим количеством романских элементов за счет зарейнских и задунайских колоний. В один прекрасный день, воспользовавшись своим превосходством в живой силе, они поддались бы соблазну расширять свои земли ради самого расширения, но было бы уже поздно. Италия, Галлия и Испания были бы для них уже не учебными аудиториями, какими они служили для завоевателей V в., но простыми колониями, субъектами материальной эксплуатации, каким ныне служит Алжир.

Однако в игре законов, определяющих этническое смешение, есть нечто настолько фатальное, что осуществись такая гипотеза, произошло бы простое нарушение синхронизма.

Культура наподобие той, что царила с X по XIII в., началась бы гораздо раньше и продолжалась бы намного дольше, потому что чистота германской крови также продержалась бы дольше. Тем не менее эта культура, в конце концов, истощила бы самое себя в результате контактов, абсолютно аналогичных тем, которые ее породили. Социальные потрясения произошли бы в другие времена, но были бы все равно неизбежны. Короче говоря, иными путями человечество в любом случае пришло бы к тому, что мы имеем сегодня.

Перейдем к массовому появлению германцев в романской среде, к тому, как оно происходило и каким образом надо судить о нем.

Для того, чтобы обеспечить государству хранителей крови, императоры тевтонской расы имели в своем распоряжении надежнейшее средство, которое передали им их римские предшественники. Они научили их искусству управлять республикой, которому сами обучились у греков, а те через персов заимствовали его в политике самих древних ниневийских государств. Это средство, настолько же старое, насколько универсальное, заключается в том, чтобы внедрять в среду населения, чья лояльность или воинская способность вызывают сомнение, чужеродные элементы, которые в зависимости от обстоятельств служат для защиты или сохранения.

В лучшие времена своего могущества сенат часто прибегал к такому средству, как и первые Цезари. Всю Галлию, Британию, Гельвецию, иллирийские провинции, Фракию заполнили банды солдат, отпущенных со службы. Их женили, их снабжали сельскохозяйственным инвентарем, им давали землю, им внушали, что их судьба, судьба их семьи и поддержка Рима в той или иной стране — это одно и то же. И это было понятно и очевидно для всех, судя по тому, как определялись права на землю новых жителей. Эти права заключались в воле власти, которая изгоняла прежних собственников и водворяла на их место ветеранов. Последним, чтобы оградить себя от претензий предшественника, ничего не оставалось, кроме как отдаться на милость правительства, которое их поддерживало. И эту поддержку можно было получить только ценой безграничной преданности.

Такое сочетание причин и следствий было на руку политикам древних времен. В этом состояла их мудрость, и если кто-то осмеливался жаловаться, общественная мораль тут же поднималась в защиту системы, полезной для государства, освященной законом и, кроме того, всегда и везде используемой человечеством.

Со времен первых Цезарей были внесены некоторые изменения в этот простой механизм, бездушный и брутальный в своей простоте. Опыт показал, что поселения италийских, азиатских и даже южно-галльских ветеранов недостаточны для защиты северных границ от набегов слишком опасных соседей. Романизированные семьи получили приказ отойти от границ, а всем германцам, численность которых была значительна, дали возможность распоряжаться опустевшими землями, что было несколько оскорбительно для самолюбия римского народа, зато обещало немалые выгоды в виде поддержки легионов против возможного нападения врагов империи.

Таким образом, по воле имперского правительства тевтонские народы были расселены на римских территориях. От этого ожидали так много выгод, что вскоре к первым переселенцам, искателям приключений, добавили и военнопленных. Покорив какое-нибудь германское племя, Рим приручал его, превращая в пограничную стражу единственным способом — лишив его родной страны.

Другие варварские народы с ревнивой завистью наблюдали столь соблазнительную ситуацию. Даже не думая о преимуществах, на которые могли рассчитывать эти новоявленные римляне, не замечая блестящих возможностей, при которых эта элита вершила судьбы вселенной, они видели, что люди, подобные им, давно обладают богатым культурным фондом, имеют доступ к огромному количеству товаров и наслаждаются плодами социальных достижений. Этого было бы достаточно, чтобы набеги стали более мощными и частыми. Получение наделов стало мечтой многих племен, уставших копаться в лесах и болотах.

Но, с другой стороны, по мере того, как набеги усиливались, положение германских переселенцев становилось менее прочным. Завистливые соперники считали их более богатыми, а те чувствовали себя в опасности. У них нередко возникала мысль протянуть руку дружбы своим собратьям вместо того, чтобы воевать с ними. При этом они обеспечили бы мир и объединились против настоящих римлян, находившихся под их сомнительной защитой.

Германизированная императорская администрация почувствовала опасность, и чтобы избежать ее, не нашла ничего лучшего, кроме как предложить им следующие изменения в их статусе.

Отныне они будут считаться не просто колонами, а солдатами на службе в армии. Следовательно, к тем привилегиям, которыми они уже пользуются, прибавится еще военное жалование. Они станут частью воинских соединений, а их вожди будут получать воинские звания, почести и оплату, полагающуюся римским военачальникам.

Эти предложения были приняты с радостью, как и следовало того ожидать. Те, кого они касались, теперь думали только о том, как выгоднее использовать слабость империи. Что касается внешних племен, у них появилось еще большее желание получить романские земли и сделаться римскими солдатами, генералами, правителями провинций, императорами. Теперь в цивилизованном обществе в том состоянии, до какого его довел ход событий, начались соперничество и конфликты между «внутренними» и «внешними» германцами.

В этой ситуации правительству приходилось без конца расширять поселения, и скоро границы империи стали внутренними землями. Народы, которым была доверена защита рубежей, часто вступали в сговор с агрессорами. В конце концов, император утверждал такие соглашения, и новые солдаты вставали под знамена империи, т. е. поступали на ее содержание, и для них надо было искать обещанные земли во всех провинциях. В силу старых традиций Италия была освобождена от обязанности предоставлять земельные наделы, но с Галлией не церемонились. Тевтонов селили в Шартре, батавийцев — в Байе, суэвов — в Клермоне; аланы и тайфальцы заняли окрестности Отуна и Пуатье, франки обосновались в Ренке. В Британии многочисленные поселенцы-варвары стали называться «gentiles», т. е. «люди благородного звания». Романизированные галлы узнали гнет императорских сборщиков налогов. И они вынуждены были тесниться, уступая место бургундцам или сарматам.

При этом следует иметь в виду, что по римским понятиям такая смена собственника была абсолютно законной. Государство и император, в качестве его представителя, имели право делать в империи все: для них не существовало морали — в этом заключался семитский принцип. Поэтому варвары получали земли на законных основаниях. В любое время мог объявиться новый владелец — и все это согласно тому самому праву, которого когда-то добивались романизированные кельты именем суверена.

К концу IV в. почти все римские земли, кроме центральной и южной Италии — потому что долина По была уже отдана в концессию, — оказались заняты северными поселенцами, большая часть которых получала жалование и называлась военнослужащими империи с обязательством, кстати, плохо исполнявшимся, вести себя мирно. Эти воины быстро перенимали привычки и нравы римлян, они оказались очень сообразительными и, приобщившись к оседлой жизни, превращались в самую активную, умную, самую христианскую часть населения.

Но до самого V в. на этих землях, как внутренних, так и приграничных, германские поселенцы проживали отдельными группами, и огромная масса, скопившаяся на севере Европы в течение многих столетий, только начинала растекаться тонкими ручейками сквозь плотины романского мира. И вдруг она прорвала все преграды и устремилась мощным потоком на это несчастное общество, которое давно нуждалось в полной перестройке.

Давление со стороны уральских финнов, белых и черных гуннов, огромной массы, в которой, почти в чистом виде и в различных сочетаниях, присутствовали славянские, кельтские, арийские, монгольские элементы, сделалось настолько сильным, что шаткое равновесие — как это всегда бывало в тевтонских государствах — исчезло окончательно. Рухнули готские поселения, обломки великого народа Германариха спустились вниз по Дунаю и также стали требовать романские земли, военную службу и денег.

После долгих споров, когда они не получили того, что хотели, они решили взять это силой. От Фракии до Тулузы они обрушились на Лангедок и северную Испанию, затем та же участь постигла римлян. Римляне смотрели на это сквозь пальцы. Тем более что висиготы расселялись группами и довольно мирным способом, но скоро вышел императорский указ, согласно которому новые поселенцы получали законное право на занимаемые земли. Их вожди становились консулами и патрициями: например, патриций Теодорик и патриций Хлодвиг [Между прочим, эти два вождя получили римские титулы от императора Анастасия, которого на Западе не признавали, хотя варвары считали его законным властителем Рима.].

С тех пор германцы получили полную свободу на территории империи, а их капризы обретали силу закона. Перед ними был выбор: порвать с привычками и традициями, оставшимися от их предшественников-сородичей, раздробить страну и создать из кусочков отдельные княжества либо остаться верными делу императоров, выходцев из новой расы, и продолжить его с учетом новой ситуации.

В последнем случае система Гонория в целом сохранялась. Романский мир, или цивилизация, продолжал свое движение. Варвары предпочли верность тому, что поддерживали императоры их расы, и выбрали второй путь, сохранив целостность романского мира. С этой целью они ввели исключительно сложную политическую систему, в которой действовали одновременно и правила, заимствованные из древнегерманского права, и императорские указы или максимы, и смешанные теории, гибрид двух первых.

Король, конунг, поскольку он уже не был ни дроттином, ни граффом, а именно военачальником, инициатором походов и радушным хозяином для воинов, приобрел двойную функцию. Для своих соплеменников он стал пожизненным генералом; для римлян он являлся высшим чиновником, подчинявшимся императору. В отношении первых его задача заключалась в том, чтобы собрать и сохранить как можно больше воинов под своими знаменами, в отношении вторых — расширить географические рубежи своей юрисдикции. Впрочем, германский конунг не считался сувереном земель, находившихся под его властью, потому что суверенная власть принадлежала императору, была неотчуждаемой и не подлежала передаче. Но в качестве римского чиновника, представителя верховной власти, конунг свободно распоряжался земельной собственностью и имел право расселять на ней своих соратников, что вполне естественно.

В таком положении находились Меровинги в Галлии. Меровинг, умирая, не мог оставить подвластные ему земли своему сыну, поскольку он сам не владел ими. Поэтому он действовал по-другому. Будучи германским вождем, он имел под своим командованием определенное число воинов и поместья, которые давали ему возможность содержать свой отряд. Эта маленькая армия и эти поместья давали ему право на титул короля, которого он не имел. В качестве римского чиновника он получал долю налогов, собираемых на территории его юрисдикции, согласно императорскому кадастру.

Перед лицом такой ситуации, чтобы обеспечить будущее детей, умирающий король передавал каждому из них поместье с воинами, принадлежавшими, по мере возможности, к тому же племени. Это была германская собственность, и достаточно было небольшой фермы и двух десятков людей, чтобы дать возможность молодому Меровингу носить титул короля.

Что касается римской земельной собственности, вождь перед смертью дробил ее на части, благодаря чему наследники получали право на доходы с таможенных сборов в Марселе, Бордо или Нанте. Германцы не ставили перед собой цель сохранить то, что называли римским миром. В их глазах это было только средство поддержать цивилизацию. Для этого они прилагали огромные усилия, каких не делали даже некоторые императоры.

Казалось, будто после принятия в лоно римского мира варвары стремятся наверстать упущенное и оправдаться за то, что раньше так мало внимания уделяли социальным делам. Самый радушный прием ждал литераторов при дворе королей вандалов, готов, франков, бургундцев или лангобардов. Для их монархов писали епископы, истинные носители поэтического гения той эпохи. Раса завоевателей взялась за перо и за изучение латинской культуры. С другой стороны, не были утрачены и свои национальные знания. При дворе короля Хильперика изучали руны, а сам король занимался усовершенствованием романского алфавита. В IV в. вышел мезоготский перевод евангелий Улфилы. Поэмы Севера пользовались большим почетом, а подвиги предков, воспеваемые новыми поколениями, свидетельствовали о том, что лучшие качества расы не забыты [Теодорик III и его преемники издали несколько законов для защиты памятников Рима от разрушения. Им угрожали не варвары, а римляне — либо в пылу религиозного рвения, либо просто для того, чтобы добыть строительный материал. Римляне использовали мраморные статуи, чтобы получить известь. Таким образом, несмотря на самые строгие предписания висиготских королей и пап, многие шедевры погибли Аталарик пытался реорганизовать школу права в Риме. Висиготские короли даже выделяли средства для ухода за памятниками.].

В то же время германские народы, перенимая все, что они видели у своих подданных, активно совершенствовали свои законы в соответствии с требованиями времени и среды, в которой они оказались. Однако это не было слепым рабским подражанием. Они с уважением относились к правам римлян, точно так же, как к своим собственным, и искали способы сосуществования двух разных систем. В результате они выработали очень ценный принцип, который не потерял своего значения и сегодня. Речь идет о том, чтобы признать и констатировать тот факт, что не существует принципиальной разницы между различными племенами и народами, пришедшими с Севера независимо от места, где они поселились, и от имени, которое они носят, потому что все они германцы. Благодаря союзам в эту большую семью влились небольшие полуславянские группы, которые позже помогли присоединиться многим своим сородичам. Однако Запад неохотно принимал чужаков — славян и семитов Передней Азии, с которыми он имел связи через население Италии и Испании.

При всем этом германский гений оказался в большей мере собирателем в этом смысле, чем древние народы. Несмотря на то, что он исходил из основы, более узкой, нежели эллинские, римские или кельтские институты, и что права свободного человека значили для него то же самое, что права городов для других народов, дар предвидения позволил ему продвинуться намного дальше, чем сам он того желал. В этом нет ничего необычного: душой этого личного права является движение, независимость, активная жизнь, доступ ко всем окружающим благам, тогда как основа гражданского права — рабское подчинение, а его высшая добродетель — самоотрицание.

Несмотря на глубокий этнический хаос, в котором оказались арийцы-германцы, и на неоднородность их крови, они прилагали все усилия к тому, чтобы сформулировать две основные категории, в которые они хотели вместить все племена, попавшие под их владычество: романский мир и варварство. Для них это были два составных элемента западного общества, которое предстояло усовершенствовать, т. е. сгладить острые углы и конфликты и обеспечить объединение. Излишне напоминать, что зерна, посеянные ими, были более плодотворными, чем самые прекрасные теории семитского Рима.

В Риме существовало множество народов-соперников, противоположных обычаев, обломков враждебных друг другу цивилизаций, между которыми происходила внутренняя война. Не было ни малейшей возможности выйти из этого порочного круга, не рискуя попасть в другой, еще более ужасный. Единственными связующими звеньями служили нивелирующие налоги, земельный кадастр и слепо-беспристрастные законы; ничто не способствовало появлению новой морали, общности взглядов, объединению людей, ничто не предвещало образования сегодняшней цивилизации, которая была бы невозможна без вмешательства германского варварства, ибо оно вырвало общество из-под ига тупого, бездушного, рабского и пассивного романского духа.

Я уже не раз говорил о том, что великие дела и перемены, описываемые нами, происходят не по воле масс или исторических персонажей. Причины и следствия не зависят от воли тех, кто участвует в них. Я не занимаюсь историей политических систем или хороших или дурных деяний создателей таких систем. Я изучаю анатомию рас и рассматриваю только их внутренние пружины и вытекающие отсюда следствия; я вовсе не игнорирую остальное, но оставляю его в стороне, коль скоро оно не служит пониманию рассматриваемого вопроса. Если я что-то одобряю или осуждаю, мои слова имеют сравнительный и метафорический смысл. В самом деле, разве заслуга величественных дубов в том, что они переживают века, и разве вина растений на газоне в том, что они увядают за несколько дней? И те и другие занимают свое место в растительной природе, и мощь одних, и слабость других одинаково входят в промысел божий. Но я не отрицаю, что свободное действие органических законов, которыми я ограничиваю мое исследование, часто замедляется по причине вмешательства других механизмов, чуждых им. Надо без досады и удивления проходить мимо таких мгновенных явлений, которые не в состоянии изменить сущность вещей. Вторичные причины могут отклонить в сторону движение этнических последствии, но последние всегда, в конце концов, возвращаются на свои пути. Именно это произошло с консервативным гением германцев в их движении к романскому миропониманию: этот гений часто искажали страсти, но все-таки он выполнил свою миссию. Он отказывался от разрушения империи, пока империя являлась совокупностью народов и социальных понятий и систем, чуждых варварству. С присущей ему твердостью он поддерживал ее в течение четырех веков, после чего пришел к необходимости устранить императорство.

Впрочем, существование деспотического государства без главы не так абсурдно, как это кажется на первый взгляд. В римской системе монархической наследственности никогда не было, а выборы верховного правителя — сенатом, народом или армией — были единственным фактором поддержания государства. В такой ситуации признаком политической жизни служит не преемственность трона и не социальная система: единственный критерий — это мнение живущих в данном обществе людей на сей счет. И неважно, что это мнение основано на отдельных фактах, например, существование вековых институтов, немыслимая вещь в вечно меняющемся обществе, или пребывание власти в одном и том же месте, что также маловероятно: достаточно того, чтобы убежденность на сей счет была основана на совокупности идей, пусть преходящих и отвлеченных, но таких, которые, вытекая друг из друга, создают впечатление длительности, которые умирают и постоянно сменяются новыми.

Это было нормальным явлением в романском мире, поэтому, когда Одоакр объявил персону императора Запада ненужной, никто не подумал о том, что после этого западная империя перестала существовать. Все полагали, что наступает новая стадия; как прежде римское общество управлялось сначала людьми, не имевшими титула, затем теми, которые взяли себе имя Цезарь, или другими, которые установили разницу между Цезарями и Августами, или, нарушив единство власти, ввели двуглавую, потом четырехглавую власть, точно так же теперь народ считал, что империя переходит от прямого направления, представленного Константином, к власти германских чиновников. Таким образом, Одоакр совершил не что иное, как дворцовый переворот, не имевший больших последствий, что доказывается последующим поведением Карла Великого во время восстановления титула носителя короны в его лице.

В 475 г. царь геркулов лишил трона сына Ореста, а эпоха межцарствия закончилась в 801 г., когда на трон сел Карл Великий. Между этими двумя событиями прошло около четырех столетий, которые могли стереть в памяти людей прежнюю форму правления. Однако особенности той нестабильной эпохи не позволили предать эту форму забвению. Карл Великий восстановил трон потому, что ему не пришлось восстанавливать ни основу, ни форму старых институтов; он просто снова взял на вооружение один из механизмов, которые в прошлом функционировали в империи. Империя и весь романский мир выстояли перед лицом варварства, в том числе и стараниями сына Пепина, так что его коронование стало признанием этого факта.

Ситуация значительно улучшилась после четырехсотлетнего беспорядка. К началу этого нового периода большинство германских наций были сильно ослаблены или поглощены романской массой, некоторые вообще перестали существовать как отдельные группы. Висиготы уже не проводили никакого правового различия между собой и своими подданными, которое могло напоминать об этническом неравенстве. Лангобарды и некоторые другие сохраняли такое различие, но в целом было ясно, что варварский мир имел в империи другой влиятельный представительный элемент в лице франков, которые после нашествия австразийцев стали самым могущественным из всех родственных народов. То есть превосходство перешло к франкам.

Поскольку франки доминировали, а союз между варварством и романским миром находился в такой стадии, что прежние конфликты потеряли остроту, империя могла снова иметь властителя. И этим властителем не мог не быть германец, т. е. франк, а среди франков — только австразиец, король австразийцев: одним словом, Карл Великий. Этот князь, принимавший прошлое во всех его проявлениях, подходил для роли наследника императоров восточной империи, скипетр которых недавно перешел по наследству в женские руки, что было неприемлемо для Запада. По этой причине он реставрировал прошлое. Кроме того, он пользовался поддержкой римского народа и Церкви [Политики того времени не хотели даже и слышать о том, что он восстанавливает старый трон. Они считали, что он наследует не Августу, а императору восточной империи Константину V. Во время межцарствования бытовала теория, что константинопольский суверен является номинальным правителем всего романского мира. Его власть ограничивалась выдачей инвеститур. Когда Карл Великий решил надеть пурпурную мантию, эту теорию заменили другой, поскольку с появлением Ирины восточная империя перешла в женские руки, западная империя не могла следовать за ней, т. к. это противоречило закону салиицев, как будто закон салиицев имел какое-то отношение к наследованию римских императоров.].

До него варварство сдержанно относилось к романскому миру и не отступало от этого, пока сохранялась сама сущность варварства. После появления сильных тевтонских народов до начала средневековья в X в., т. е. практически в течение шести веков, сформировалась другая социальная теория, гласившая, что романский мир — это социальный порядок. Варварство — лишь эпизод, славный, но все-таки преходящий.

Если бы мудрецам той эпохи задали вопрос: какая из двух систем должна пережить и поглотить другую, те высказались бы в пользу романского мира. И так действительно думали в те времена. Может быть, их мнение было ошибочным? Да, в том смысле, что они неправильно представляли себе будущее, которое у них было слишком похожим на прошлое; но, в сущности, они ошибались так же, как ошибался в своих расчетах Христофор Колумб, когда открыл Новый Свет. Генуэзец ошибался, согласно тогдашним представлениям о времени и пространстве. Он ошибался насчет природы своих предстоящих открытий. Земной шар был не гак мал, каким его считали, земли, к которым он стремился, не были частью китайской империи, и там не говорили по-арабски. Все эти суждения были абсолютно ложными, но это не упраздняло главной предпосылки. Посланец двух католических королей был прав, утверждая, что на западе есть неизвестная страна.

Точно так же романский мир ошибочно считал свою культуру последним словом в истории, он ошибочно видел в варварстве только временную и досадную аномалию, но был прав, объявляя о скором появлении нового порядка вещей, о котором нельзя было сказать ничего определенного, но который представлялся прекрасным. Несмотря на все эти ошибки и мечтания, жестоко опровергаемые фактами, люди той эпохи предвидели, что романский мир, или романский дух, как выражение огромной массы людей, превосходящей по численности мир варварский, в конце концов, источит своего завоевателя, как волны истачивают скалу, и переживет его.

Германские народы не могли не раствориться в обломках окружающих их рас и не потерять всей своей энергии. В этом заключалась истина, это подсказывал римлянам инстинкт. Но повторяю еще раз: эти перемены должны были происходить настолько медленно, что это было невозможно представить, тем более что их ареной являлась огромная территория. Итак, остается добавить, что германские элементы были обречены на растворение в общей массе других этнических элементов, но они не исчезли.

Прежде считалось, что всякое общество состоит из трех первоначальных классов, представляющих разные этнические группы: знать, представительница расы-победительницы, буржуазия, состоящая из метисов, близких к правящей расе, народ, угнетенный в той или иной степени и принадлежащий к низшей разновидности человечества — негры на юге, финны на севере. Но всюду и всегда эта классификация претерпевала изменения, т. к. постоянно возникали новые этнические категории и социальные слои. Однако сама идея жива до сих пор, и сегодня она более актуальна, чем раньше.

Поскольку этническое превосходство исчезает, отрицается существование соответствующих институтов, которые пережили его. Отменяется национальное название завоевателей, вводится название покоренных народов, кроме того, упраздняется аристократическое могущество. Растет неприязнь к рабству, которое вначале ограничивается, затем отменяется полностью. Увеличивается хаос в социальной структуре, которая все больше идет к принципу равенства. Одним словом, цель в том, чтобы опустить высшие слои и возвысить низшие. Итак, возьмем германское общество в период с V по IX в. и рассмотрим королевскую власть.

Начиная со II в. до н. э. свободнорожденные германцы признавали различия по происхождению. Сыновьями богов или асов считались представители самых знатных семейств, которые имели исключительную привилегию поставлять племенам чиновников, которым мало подчинялись, зато очень почитали, и которых римляне называли князьями [Одним из признаков, по которым узнавали человека из расы богов, считался необычный блеск в глазах. В Индии это также считается знаком божественных воплощений.]. Сыновья асов, как указывает их название, происходят из арийской ветви, и сам факт, что они находились вне категории воинов и свободных людей, доказывает, что в крови последних присутствовал чужеродный элемент, который ставил их ниже первых. Несмотря на это они не имели большого могущества, не владели одэлами и не могли командовать воинами. В принципе они имели возможность стать королями, если сыновья асов предпочитали оставаться со своим величием в глубине скандинавских земель.

Но это был только принцип, а на деле маловероятно, что великие германские племена Севера, которые изменили облик мира и были арийцами, уступили бы место людям простого происхождения [Отсюда почет, которым были окружены некоторые «царские» племена Скилфунги у шведов, Нибелунги и небулонские Франки у франков, Херелинги и т. д.]. Во время их появления в Римской империи они имели слишком чистую кровь, чтобы допустить к власти тех, у кого ее не было. Все они поступали так же, как геркулы. Они ставили во главе своих отрядов только арийцев, асов, сыновей богов. После V в. за «царскими» племенами у тевтонских народов признавалось «чистое» происхождение. Такое положение вещей продлилось недолго. Эти благородные семейства вступали в союзы только друг с другом и соблюдали в браках очень жесткие правила, в результате их численность сокращалась, и раса деградировала до положения воинов. Идеи, которые питали их, теряли свою значимость. Германские короли стали провозглашать принципы, неизвестные их предкам. На них произвели большое впечатление формы и результаты римской государственной власти, многие из которых были заимствованы. Это давало им лишь весьма непрочную власть с трудными и утомительными обязанностями и ограниченными правами. На них налагалась обязанность считаться с подданными, соглашаться с ними, уважать их волю, принимать их антипатии, симпатии и предрассудки. Всякий раз амалунг у готов или меровинг у франков, прежде чем принять решение, должен был узнать мнение окружающих и при необходимости уговаривать их, в противном случае мог произойти взрыв. Множество забот и утомительных хлопот, вынужденные поступки и благородство — такова была тяжкая доля власти. Если король соблюдал все правила, взамен он получал мелкие почести и сомнительное уважение, которые не ограждали его от назойливых нравоучений подданных.

Зато совсем иная картина в романском мире! Несравнимая с обычаями варваров! Носитель скипетра пользовался безграничным почитанием, его, как щитом, ограждали суровые законы, которые наказывали за малейшее неуважение к сиятельной особе. Люди падали ниц под взглядом императора, никаких возражений его воле не допускалось. Существовала четкая социальная иерархия. Были сенаторы и был плебс. Но такая организация не порождала, как это имело место у германских племен, сильных личностей, способных перечить князю. Напротив, сенаторы и куриалы служили только пассивными пружинами всеобщего повиновения. Страх перед материальной властью императоров поддерживался только подобными установлениями. Они были естественны для романского мира; их истоки находились в семитской природе, поэтому эти правила считались выражением общественного мнения. Честный человек, добрый гражданин, не мог игнорировать их без того, чтобы не оказаться виновным в нарушении законов, обычаев, самих устоев государственности.

Германские короли видели эту картину и находили ее достойной восхищения. Они понимали, что самая лучшая перспектива для них — титул высшего римского чиновника, а вообще им самим и их окружению лучше избавиться от германского характера и сделаться счастливым обладателем простых и ясных властных полномочий, которые были неограниченны. Это было вполне естественным желанием, но для его осуществления было необходимо, чтобы германские принципы стали более гибкими. Только время, т. е. процесс этнического смешения, могло дать такой результат.

В ожидании этого момента короли выражали подчеркнутое уважение своим почтительным романским подданным и по мере возможности приближали их к своей особе. Это вызывало недовольство местных воинов, тем более что властитель получил право брать к себе на службу нужных людей.

Сторонники принципа свободного рождения, которые перестали быть равными своим предводителям по происхождению и не принадлежали к истинным асам, поскольку уже подверглись этническим изменениям до V в. до н. э., были готовы к переменам [У франков Хлодвиг приказал убить всех мужчин салийской расы, чтобы после его царствования среди германцев в Галлии не осталось никого, кто мог бы соперничать в знатности с Меровингами.] По правде говоря, некоторые местные законы ставили барьеры перед такой опасностью. Те или иные местные племена не имели права вступать в брачные союзы друг с другом, зато сквозь пальцы смотрели на браки с римлянами [Дети от варвара и римлянки были римлянами. В IX в. саксонский закон предусматривал смертную казнь для виновных в незаконном браке.]. Но дети от смешанных браков заранее лишались германской юрисдикции и подпадали под действие законов империи, т. е. включались в массу ее подданных. Такая система существовала и в Индии, но вообще это были только формальные ограничения, и они не могли нейтрализовать притягательность римского мира для варваров. Вскоре в законе появилось много послаблений, исчезли оговорки, и еще до окончания царствования Меровингов разделение жителей по категориям перестало основываться на происхождении [Хотя священнослужители должны были подчиняться римским законам, они не всегда исполняли их. У ломбардцев священники и монахи общин придерживались варварского закона даже в IX—XI вв. Вольно отпущенники принимали законы народа, из которого они вышли. Помимо римских и варварских законов на каждой германской территории существовало общее право, которое применялось ко всем жителям и основывалось на компромиссе между различными законодательствами. Продолжением этого высшего права являются капитулы.]. У висиготов вообще перестало существовать какое-либо юридическое различие между варваром и римлянином.

Таким образом, статус покоренного населения неуклонно повышался всюду, а поскольку местные жители могли претендовать на германские привилегии даже при королевском дворе, вполне естественно, что германец, в свою очередь, имел причины добиваться этого. Галлы и итальянцы находились на одной ступени со своими властителями, кроме того, они могли претендовать даже на самый соблазнительный титул: епископское достоинство. Германцы прекрасно осознавали все выгоды нового положения и получали их. Случалось так, что человек, вышедший из покоренной массы, оказывался выше по положению, чем потомок Одина, и наоборот.

Одновременно в другом русле социальной организации также происходили перемены. Ариман, «bonus homo», который в первые дни завоевания презирал город, теперь старался оставить сельское уединение и стать горожанином, чтобы быть ближе к чиновнику-куриалу. Кстати, положение последнего также изменилось в лучшую сторону. Епископы, отвечающие за порядок в городах, имели поддержку в лице местного сената. Они защищали новую знать перед властителями германских кровей, а те поручали им управлять подданными, что резко повысило авторитет епископата [Иногда варвары сохраняли даже римскую администрацию: например, в Ретии и в бургундских странах в течение нескольких веков вместо германских князей оставались патриции.]. Впрочем, это обычный результат всех завоеваний, которые осуществлялись воинственными народами, а именно: рост влияния богатых классов покоренной страны. С согласия патрициев-варваров куриалы заняли многие должности императорских чиновников. Под их властью оказалась полиция и юстиция, если речь не шла о чисто императорских функциях и полномочиях [В 543 г. сенат Вены утвердил создание монастыря. В 573 г. муниципальные чиновники Лиона признали заветы святого Нисетия. По всей Франции можно набрать множество подобных примеров, и нет никакого сомнения в том, что муниципальная организация никогда не переставала существовать и в средние века.]. Поскольку промышленность и коммерция обогащают города, именно в городах создавались религиозные и образовательные центры, а храмы принимали толпы верующих, включая и преступников, которые искали там убежище. Позже слово «куриал» заменили на «рашимбург» и «скабин» [«Рашимбург» — то же самое, что «bonus homo» или «добропорядочный человек». Это «фрилинг» у континентальных саксонов, «фримен» у англосаксов.]. Были скабины ломбардского, франкского, висиготского происхождения, так же как и романского [С той же разницей, что все римляне, рожденные свободными, сначала не могли быть куриалами, между тем как все варвары той же категории не имели таких ограничений. Скоро это правило равенства распространилось и на римлян.].

Сближение происходило не только между князьями, знатью и свободными гражданами романского мира и варварских стран, но и низшими классами, которые при этом поднимались на более высокую ступень. Раньше императорский режим ставил многие ситуации в промежуточное положение между полным рабством и полной свободой. При германской администрации резкие грани стирались, сначала исчезло полное рабство, против которого в течение многих веков ополчался здравый смысл. Начиная с языческих времен в жестокую борьбу с ним вступила философия, еще более сильные удары оно получило от Церкви. Германцы не были расположены восстанавливать его: они предоставили свободу во всем и вместе с архиепископами объявили, что незаконно держать в цепях христиан, верующих в Иисуса Христа. Они пошли еще дальше. Политика древних времен, действовавшая в основном в пределах городов и создававшая институты только для городского населения, мало заботилась о судьбе сельских жителей. Германцы были озабочены жизнью деревень и не делали различий между подданными.

Итак, рабство при них было почти отменено. Они ввели промежуточное состояние, при котором сам человек имел право распоряжаться своей жизнью в соответствии с гражданскими и религиозными законами и общественным мнением. Крестьянин получил право на землю, а также право вступать в священные ордены. Ему был открыт путь к самым высоким должностям и званиям. Он мог даже надеяться на епископат — более высокое положение, чем генерал в армии, по мнению самих германцев. Это коренным образом изменило ситуацию бесправных работников в частных поместьях, а еще сильнее повлияло на тех, кто трудился на королевскую казну. Такие люди могли стать богатыми торговцами, фаворитами князя, даже графами, командующими свободнорожденными воинами. Я уже не говорю об их дочерях, которые иногда, в силу каприза судьбы, возносились на трон.

Самые униженные классы получили звание «колонов». Во времена Юлия Цезаря они были свободными землепашцами, а в семитскую эпоху их положение резко ухудшилось. Феодосии и Юстиниан окончательно привязали их. Им оставили право приобретать недвижимость, но не продавать ее. При смене владельца они переходили вместе с землей к новому. Доступ к высоким должностям был для них категорически запрещен. Им даже запрещалось вести тяжбы против хозяина, который мог подвергать их телесным наказаниям. В конце концов, им запретили носить оружие и пользоваться им, что считалось в те времена большим позором.

Германское владычество отменило почти все эти правила. При Меровингах колоны имели крепостных работников, и даже противники северных институтов и рас признавали, что положение народа при них было не очень тяжелым.

Деятельность тевтонских элементов в империи в продолжение четырех столетий, с V по IX в., приводила к улучшению положения низших классов во всем романском мире. Это было естественным последствием этнического смешения. С приходом Карла Великого ситуация дошла до такого состояния, что этому великому человеку даже не пришла мысль восстанавливать императорские порядки. Но даже он не смог увидеть, что факты, которые на первый взгляд как будто способствовали реставрации, на деле приводили к самой настоящей скрытой революции, поскольку в обществе устанавливались совершенно новые отношения. И не существовало сил, которые могли бы помешать окончательному взрыву.

Романский мир обрел новую энергию, хотя и не везде в равной степени. Варварство практически исчезло как организм, но его влияние еще ощущалось во многих странах, и оно не было погребено под латинским элементом.

На юге Италии царило смятение, более глубокое, чем прежде. Старое население, остатки варваров, постоянный приток греческих поселенцев, затем массовое переселение сарацинов усиливали хаос. Это была страна, обреченная на власть чужестранцев, с плохо скрытой анархией.

На севере полуострова неоспоримым было владычество ломбардцев. Эти германцы, слабо ассимилированные с романским населением, не могли примириться с мыслью о власти другой германской расы. Поскольку они были немногочисленны, Карл Великий покорил их, но не смог стереть их национальные черты.

В Испании весь юг и центральная часть не принадлежали империи: мусульманское нашествие охватило обширные земли, объединив их под властью халифата. Что касается северо-запада, где жили потомки суэвов и висиготов, в низших слоях населения было намного больше кельтиберийцев, чем латинян. Этим объясняется особая печать, которая отличала эти народы от жителей южной Франции.

Аквитанская кровь в силу определенного родства с кровью наваррцев и галицийцев получила большую дозу романского и варварского элемента в сравнении с северной Испанией.

В Провансе и Лангедоке романский слой был настолько значителен, а кельтская основа была настолько подавлена им, что ситуация напоминала центральную Италию, тем более что набеги сарацинов поддерживали там значительный семитский приток. Висиготы, чья кровь к этому времени изменилась, частью ушли из Испании, частью окончательно поглощались в массе местного населения. Дальше к востоку верховодили группы бургундцев и франков, хотя они не были абсолютными хозяевами.

Бургундия и западная Швейцария, включая Савойю и долины Пьемонта, сохранили много кельтских элементов. По правде говоря, в первой из этих стран романский элемент был наиболее сильным, а в других странах слабее: особенно большой приток кельтов из Германии пришел вместе с бургундцами, которые быстро слились с местным населением. Франки, лангобарды, готы, суэвы и другие германские осколки и даже славяне нарушали этническую однородность этих стран, а вдоль северных границ жители напоминали тех, что оставались в Германии.

Центральная Франция была преимущественно галло-романской. Из всех варваров, пришедших туда, властью обладали только франки. Первоначально население было не так сильно семитизировано, как в Провансе: ситуация здесь больше напоминала верхнюю Бургундию. Из двух германских элементов франки превосходили бургундцев и, несмотря на малочисленность, занимали главенствующее положение.

На западе центральной Галлии расположена Бретань. Слабо романизированное население этого полуострова неоднократно получало приток эмигрантов с большого острова. Бретонцы не были чистыми кельтами, а скорее бельгийцами, т. е. германцами, а с течением времени туда пришли другие германизированные племена. Континентальные бретонцы представляли собой смешанную группу, где преобладал кельтский элемент.

За верхним течением Сены и в землях, которые с одной стороны тянутся до устья Рейна, а с другой до Мейна и Дуная, где восточной границей служит Венгрия, сконцентрировалось население, в котором германские элементы имели неоспоримое превосходство, но были неоднородны. Территория между Сеной и Соммой принадлежала франкам, в значительной степени кельтизированным, с не большой семитизированной романской примесью. Морское побережье сохранило кимрийское название — Пикардия. Во внутренних землях галло-римляне, смешанные с невстрийскими франками, почти не отличались от своих южных и восточных соседей; однако они обладали большей энергией, особенно северные жители. Чем ближе к Рейну и чем дальше в направлении старых декуматских границ, тем больше встречалось настоящих франков австразийской группы, в которых сохранилось больше германской крови. Здесь находились ее истоки. Поэтому, если судить по историческим текстам, здесь находились мозг и сердце империи и ее сила, здесь решались ее судьбы. Любое событие, не инициированное в среднем течении Рейна или его окрестностях, имело лишь локальное значение.

Выше по реке в направлении Баля германские массы все больше кельтизированы и приближаются к бургундскому типу; на востоке, начиная от Баварии, галло-романская смесь пополняется славянскими оттенками, которых еще больше вблизи Венгрии и Богемии, где они уже преобладают, образуя переходную зону между западными народами и народами северо-востока и юго-востока до самой Византии.

Таким образом, западные группы обязаны тевтонскому элементу той силой рассудочности, которой не имели изнеженные народы романского мира. Эта эпоха кончилась тогда, когда варвары увидели в этнической основе, где они занимали ведущее положение, массу, противостоящую им. Они смешались с этой массой и приобрели другие взгляды: теперь их удивление вызывали только новые различия в этой совокупности, частью которых они теперь являлись. Именно в это время романский мир решил, что победа над варварством, которое латиняне считали самым тяжелым последствием германского нашествия, наконец одержана. Вплоть до царствования Карла Великого варварство сохраняло свои внешние формы и проявления. После него материальная форма перестала существовать, и хотя его дух еще оставался, так же как ассирийский и эллинский дух, оно вступило в тяжелую стадию.

Как бы то ни было, повторяю еще раз, его дух не погиб. Этот гений, представлявший сумму всех этнических обломков, продолжал сопротивляться благодаря одному обстоятельству, которое заслуживает упоминания. Речь идет о феномене, противоположном тому, что мы видели в период, когда империя существовала без императора: а в данном случае император остался без империи. Императорское достоинство, в некоторой степени связанное с римским величием, в течение нескольких веков обеспечивало ему внешнюю форму наследника и продолжателя. И опять-таки германские народы, в силу своего упрямого инстинкта, явили новый пример той же логики и той же стойкости, которая отличала их собратьев с берегов Инда, хотя это произошло в иной форме.

Теперь нам остается рассмотреть типичные достоинства расы в лице последних арийских ветвей, которые вышли из Скандинавии на юг. Это были норманны и англосаксы.


ГЛАВА V. Последние переселения арийцев-скандинавов

В то время как крупные племена, покинувшие Скандинавию после I в. н. э., постепенно перемещались на юг, значительные массы, жившие на полуострове и рядом с ним, не знали покоя. Их можно разделить на две группы: та, что стала основой англосаксонской конфедерации, и вторая группа, выходцы из которой были более независимы друг от друга и продвинулись дальше; именно их следует считать «норманнами», как они себя называли.

Несмотря на то, что, начиная с I в. до н. э. до V в. н. э. влияние этих групп чувствовалось даже в римских регионах, нет оснований подробно говорить о них отдельно, потому что там действовали и другие германские народы. Но после I в. нашествие Аттилы положило конец их влиянию или, по крайней мере, ослабило его. Славяне, втянутые в общий этнический беспорядок, главными зачинщиками которого были тевтоны и гунны, оказались отброшенными в районы между скандинавскими странами и южной Европой, и только с этого момента можно четко различать арийцев на севере нашего континента.

Эти славяне, вновь оказавшиеся жертвами катастроф, сотрясавших высшие расы, пришли на земли своих предков, которые жили там несколько столетий назад, и, возможно, проникли еще дальше. Они перешли Эльбу, поднялись по течению Дуная, появились в самом центре Гер мании. Под предводительством своей знати, состоявшей из гетов, сарматов, кельтов, и смешавшись с немногочисленными группами гуннов, которые их теснили, они заняли на севере весь Гольштейн вплоть до Эйдера [Шаффарик считает, что гунны, описанные в «Эдде», были славянами, что является явной натяжкой.]. На западе они двигались к реке Сааль и сделали ее своей границей, а на юге заняли Стирию, Карниоль, дошли до побережья Адриатики, с одной стороны, с другой — до Майна, и захватили оба австрийских герцогства — Тюрингию и Суаб [В этом направлении славяне двигались под давлением аваров, по лумонгольского-полуарийского племени.]. Затем они спустились до рейнских земель и проникли в Швейцарию. Эти вендские народы, прежде постоянно угнетаемые, поневоле стали завоевателями, обстоятельства работали на них, и в результате германский элемент оказался значительно ослаблен во всей Германии и сохранил свои позиции только в Вестфалии, Фризе, Ганновере и на Рейне. Такая ситуация сложилась в VIII в. Саксонские набеги и франкская колонизация в течение трех или четырех последующих веков несколько изменили положение, но в результате масса местных народов оказалась навсегда отрезанной от основных арийских элементов. Этому способствовали не только набеги славян в гуннскую эпоху, но в еще большей мере состав германских групп, смешанных с многочисленными наемными бандами кельтов и вендов. Когда германские племена переселялись или исчезали, главным образом страдала самая благородная часть, тогда как конфликты мало затрагивали два низших класса — карлов и траэлов. Напротив, по мере того, как теряли свою знать славянские племена, они все более освобождались от арийского влияния, отвлекавшего их от их истинной природы. В результате исчезновения германцев, с одной стороны, и ослабления вендской аристократии, с другой, в населении Германии, в конце концов, осталось очень мало германских элементов. Об этом свидетельствуют сельские обычаи, народные суеверия, наречия и физиологические особенности. Так, в Шварцвальде можно встретить чисто кельтские или славянские типы или пассивных австрийцев и баварцев, в которых нет той энергии, какой отличаются франки или лангобарды.

Именно это население оказалось на пути саксонов и норманнов, точно так же, как в свое время германцы столкнулись примерно с такой же ситуацией. Разница состояла в том, что на этот раз силы завоевателей были слабее и географические результаты более скромные.

Вначале норманны пошли по стопам готских племен. Они были умелыми и отважными мореплавателями и совершали походы на восток, пересекли Балтийское море, высадились на его берегу, откуда пошли предки Германариха, и, с мечом в руках пройдя по всей Руси, заключили военные союзы с императорами Константинополя, а с другой стороны, их пираты наводили страх на жителей побережья Каспийского моря.

Они настолько хорошо освоились в русских землях и завоевали там такой высокий авторитет своим умом и мужеством, что славяне этой страны, признавая свое бессилие, почти единодушно и с радостью приняли власть чужеземцев. Последние основали крупные княжества и в какой-то мере восстановили и Асгард, и Гардарику, и готскую империю. Они заложили основы славного будущего славянских государств, скрепив их арийской кровью. Без них России бы не было [Людбранд де Тичино, епископ Кремонский, умерший в 979 г., говорил, что народ, который греки называют «русские», на Западе зовется «норманнами». В V в. русские — под этим именем надо понимать основную часть населения — говорили на скандинавском языке. Территория, где был распространен этот язык, охватывала окрестности Ладожского озера, озера Ильмень и верховье Днепра. Обычно русские норманны называли себя «варягами». Это имя носили также асы, готы и саксоны, т. е. оно чисто арийского происхождения. Греки знали в Дрангиане сарматский народ, который называл себя «зариянга» или в зендской форме «зараянг». Плиний переделал его в «эвергетов». Это название, «заранги», «эвергеты» или «варяги», пришло и во Францию, оставив следы в географических названиях. Это доказывает, что северные арийцы, несмотря на расстояния, сохраняли родство со своей ветвью.].

Сегодня существует большая славянская империя — единственная, которая выдержала испытание временем, первый и уникальный памятник политическому разуму, истоки которого следует искать в варяжских, т. е. норманнских династиях. Однако это грандиозное сооружение является германским только в силу факта своего существования. Норманны не изменили характер своих подданных: они были слишком малочисленны, чтобы добиться такого результата. Они затерялись в массе местного населения, в котором татарские набеги в средние века постоянно усиливали дестабилизирующее влияние финской крови. Все это имело бы бесславный конец, если бы судьба не послала этой стране силу, которая возродила ее, и этой силы оказалось достаточно, чтобы нейтрализовать худшие качества славянского гения. Приход немецких князей, администраторов, генералов, профессоров, художников, ремесленников, появление англичан, французов, итальянцев медленно, но верно делали свое дело, трансформируя инстинкты местного населения и готовя его, помимо его желания, к тому, чтобы занять высокое положение в Европе. Все, что сегодня есть в России политически значимого, все, что сближает эту страну с германизированной цивилизацией, пришло извне.

Возможно, такая ситуация сохранится в течение более или менее продолжительного времени, но в сущности инертность, присущая местным жителям, осталась, и напрасно считают, что вендская раса представляет угрозу для Запада. Кое-кто, увидев, что у нее мало способностей к социальному совершенствованию, поспешили объявить ее юной и полной скрытых сил, которые еще не проявились. Однако это из области иллюзий. Славяне относятся к самым древним семействам, самым перемешанным и выродившимся, какие есть на земле. Они исчерпали свои возможности еще раньше кельтов. Норманны придали им чувство единства, которого они были лишены. И это чувство теряется по мере того, как впитывается скандинавская кровь, оно поддерживается только за счет новых притоков, однако они не в состоянии дать своим ученикам то, чего у тех никогда не было.

На Западе славяне могут занимать только подчиненное социальное положение и вряд ли будут играть заметную роль в будущей истории, как не играли ее в прошлом, если бы не огромная территория, которую они занимали. Находясь на границе между Европой и Азией, они служат естественным переходным элементом между своими западными и восточными монголоидными сородичами. Они составляют бесчисленные массы людей от Богемии и Петербурга до границ с Китаем. Они поддерживают, таким образом, между различными метисами непрерывную этническую связующую нить, которая сегодня опоясывает северное полушарие.

Вот удел славянских народов и предел их развития, которого они никогда бы не достигли без помощи норманнов. Эти норманны осуществляли свою деятельность главным образом в России, откуда мы перенесемся вслед за ними в другие земли.

Не будем останавливаться на их деятельности, т. к. это скорее область политической истории. Вытесненные из центра Германии массами новых пришельцев, потерпев поражение от саксонов [Континентальные саксоны так быстро смешались с кельтскими или славянскими племенами, окружавшими их, что по традиции они считаются автохтонным населением Гарца, хотя их предки жили на Херсонесе еще в V в., а сами они захватили Тюрингию только в VI в. Создается впечатление, будто они вдруг родились посреди гор и лесов Гарца. Здесь слышится отголосок скандинавских мифов в сочетании с местными легендами.], норманны вплоть до VIII в. продолжали свои походы.

Западные мореплаватели боялись отважных норманнских пиратов, которые добирались до Средиземного моря, грабили Испанию, колонизировали острова вблизи Англии, обосновались в Ирландии и Шотландии, населили долины Исландии.

Несколько позже они пришли и на землю Англии, которой раньше причинили столько хлопот и волнений, отобрали ее большую часть у бриттов и саксонов, которые высадились на этих берегах еще раньше. Позже они обновили кровь французов в Невстрии и обеспечили им превосходство над другими жителями Галлии. В числе их самых славных деяний следует в первую очередь отметить открытие американского континента в X в. и создание там колоний в XI, а возможно, и в XIII в. В свое время мы поговорим о полном завоевании Англии французскими норманнами.

Скандинавия, откуда вышли эти воины, еще в героические времена средневековья занимала видное место в памяти всех господствующих рас Европы. Это была земля их славных предков, земля их богов, вытесненных христианством. Высокие образы, которые вызывало название этой земли в мыслях франков и готов, можно сравнить с воспоминаниями об Ултрара-Куру для брахманов. В наши дни этот полуостров населен людьми, похожими на тех, которые так долго и обильно питали всю континентальную Европу [Язык рунических текстов значительно отличается, как и готский язык Улфилы, от нынешних скандинавских языков, в которых много финских элементов.]. Чем чище была кровь этих древних воинов, тем меньше времени они проводили в своих одэлах. Немногие остались в Скандинавии. Но некоторые возвратились туда и нашли там финнов, кельтов, славян — либо выходцев тех, кто когда-то населял страну, либо потомков пленников, которых забросили туда перипетии войн и конфликтов с остатками асов. Однако нет сомнений в том, что в Швеции и, особенно в Норвегии еще сегодня можно встретить физиологические, лингвистические и политические свидетельства пребывания исчезнувших благородных рас, о чем говорит история последних столетий. Ни Густав-Адольф, ни Карл XII, ни их народы не являются потомками Рагнаса Лодброга и Харалда. Если бы норвежцы и шведы были более многочисленные, ситуация сложилась бы по-иному; но они по причине своей малочисленности обречены на социальное бессилие. Поэтому можно сказать, что не среди них следует искать последний оплот германского влияния: он находится в Англии. Именно там он в большей мере сохраняет свое прежнее влияние.

Когда речь шла о кельтах, мы видели, что население Британских островов во времена Цезаря состояло из местных финнов, некоторых галльских племен, в разной степени затронутых смешением с аборигенами, но весьма деградированных этими контактами, и из переселившихся германизированных бельгийцев, которые занимали восточное и южное побережья.

С последними в основном и имели дело римляне — как в вопросах войны, так и мира. Рядом с этими чужеземными племенами жили с давних времен более чистые германцы, упоминаемые в галльских документах под именем «коританийцы». С тех пор переселение тевтонских групп больше не прекращалось вплоть до 449 г., который обычно считается началом англосаксонского периода. В царствование Пробия имперская власть населила остров вандалами, немного позже туда завезли квадов и маркомманов. Гонорий сформировал в северных провинциях более 40 когорт из варваров, которые привели с собой жен и детей. Затем земли получили многие тунгры. Все эти волны иммигрантов были достаточно значительны, чтобы сформировать новое население на западном побережье и учредить новую должность, которая, согласно римской иерархии, на острове называлась «префект саксонского побережья». Этот титул говорит о том, что задолго до появления двух братьев-героев по имени Хенгест и Хорса большое количество людей их расы уже обитало в Англии.

Таким образом, британское население очень рано получило приток германской крови, и племена, жившие в центральных районах, также постепенно смешались с соседями или были вынуждены уйти в горы на севере или же переселиться в Ирландию, которая стала последним оплотом чистых кельтов, если таковые вообще оставались там.

Скоро на острове появилось многочисленное римское население. Во время одного бунта семьдесят тысяч римлян были убиты только в трех кантонах Лондона, Мерулама и Колчестера. Но через некоторое время в Великобританию пришли новые переселенцы с юга, и численность римлян-островитян продолжала расти.

В III в. Марсий насчитал в стране 15 тысяч крупных поселений. Во многих жили только римские поселенцы. По свидетельству Цезаря, бритты предпочитали жить в убогих хижинах среди лесов, между тем как германизированные бельгийцы, прибывшие из Галлии, обитали в таких же городах, как их сородичи на континенте. Они имели свои деньги, а через 40 лет после римского завоевания при Агриколе по подсчетам Птолемея в стране было 56 крупных городов. Пришельцы подчинялись римским законам и обычаям, строили памятники, акведуки, театры, триумфальные арки, которые вызывали восхищение еще в XIV в. [Тацит, резко осуждающий галлов за то, что они с такой легкостью приняли разрушительное римское влияние, также нелестно отзывается об островных бриттах, которые копировали у себя римскую административную систему.] Короче говоря, местные города все больше напоминали галльские.

Тем не менее, существовала большая разница. Жители Великобритании обладали большей политической энергией, чем их континентальные соседи, несмотря на то, что их небольшая территория и географическое положение на задворках империи не позволяли им надеяться на значительную роль в ее истории. Здесь уместно напомнить, что географическая ситуация мало влияет на могущество страны. Полугерманцы Великобритании дали Риму большое число императоров. При их участии непрерывно велись амбициозные политические интриги. С их побережья отплывали когорты на завоевание римского мира. Они замахнулись на то, в чем их соседи галлы столько раз терпели неудачу: они задумали создать свои династии и пре успели в этом. Начиная с царствования Караусия они уже мало зависели от Рима. Они сформировали политический центр со всеми соответствующими эмблемами и знаками отчизны. Так туманный Альбион окружил себя ореолом гордой, суроюй и несколько эгоистичной свободы, которой поныне гордятся потомки бриттов.

Я не буду рассказывать о бритто-римских императорах Аллектии [Аллектий вел себя как настоящий император. Он заселил остров большим числом франков и саксов.], Магнентии, Валентинии, Максиме, Константине, с которыми Гонорий был вынужден заключать пакты. Я не буду говорить о Марке, который навсегда закрепил обособленное положение страны [Марк был избран императором с целью защиты страны от саксонского вторжения в 407 г.].

Я просто хотел показать, в какую глубокую древность уходит императорский титул у англичан. Римские формы превалировали на острове в течение примерно 450 лет. После этого начались гражданские войны между германизированными бритто-римпянами и более чистыми саксами, издавна поселившимися в стране после изгнания с континента под давлением славян, которые неожиданно вознамерились завладеть всем островом. Историки часто описывают этих сынов скандинавов, «Сакаи-Суна», или сынов саков, приплывших из кимрийского Херсонеса и соседних с ним островов на кожаных барках. Историки усматривают в таком способе мореплавания проявление варварства, но они ошибаются. В V в. северяне имели большие суда на Балтике. Они издавна видели в своих морях римские галеры, видели экспедицию франков, которые с Черного моря вернулись во Фризию на кораблях, отбитых у императорского флота, и могли воспользоваться этими образцами, но не захотели. Этим мужественным людям больше подходили мелкие суда, которые можно переносить на руках, которые могли переходить из моря в реки, из рек в мелкие речки. Таким образом, они могли пробираться в глубь страны, что было не под силу большим судам, и осуществлять завоевания. В результате возобновились смешение рас и, соответственно, конфликты [Проспер Аквитанский считает 441 г. датой окончательной победы англосаксов. Это завоевание отличается от покорения Галлии франками в двух моментах: во-первых, саксы не получили императорской инвеституры и не могли ее получить, потому что Великобритания являлась независимой страной; во-вторых, вследствие вышесказанного, их предводители не имели намерения требовать звания патрициев и консулов, поскольку не желали играть роль римских чиновников.].

Бритто-римское население, которое отличалось высокой энергичностью по сравнению с галло-римлянами в силу своего германского происхождения, более достойно вело себя по отношению к завоевателям и оказывало им сильное сопротивление [Например, бритты в боях против саксов использовали римскую тактику.]. Часть страны осталась почти независимой, если не считать вассального положения и признания высшей власти саксов с выплатой дани. Но даже покоренное население имело право на землю, ношение оружия, командование войсками или выбор своих военачальников.

Как франкские короли окружали себя преимущественно галльскими придворными, так и принцы Гептархии набирали свой двор из среды бритто-римлян. Последние сразу получили высокие должности при дворе потомков асов. Они научили их римским законам и приобщили к идее власти, которую англо-саксонские воины не стремились распространять. Но и в этом бритто-германские советники значительно отличались от галльских или меровингских: они не смогли спасти от разрушения римские нравы, потому что и сами в слабой мере знали их, и не заложили в систему правления зерно феодализма, потому что их страна была незначительно затронута действием бенефициальных законов. Итак, Англия, начиная с V в., оставалась в стороне от образа жизни остальной части Европы.

Бритто-римляне очень хорошо внушили потомкам Бодана и Тора желание собрать воедино все наследие национальных императоров. Мы знаем, с каким удивлением самые ловкие и могущественные англосаксонские принцы принимали римские знаки отличия высшей власти в виде изображения волчицы и двух братьев-близнецов, воспринимали римские законы в отношении своих подданных, завязывали тесные связи с двором Константинополя и приобретали двойной титул: «братвалда» по отношению к подданным англосаксам и бриттам и «басилеус» в письменных документах по латыни [Титул «братвалда» предполагал пусть и номинальную, но все-таки власть над независимыми бриттами племенами острова; некоторые из этих племен в X в. имели знать германского происхождения: например, корнуэльцы.]. Титул «басилеус», на который не смели претендовать франкские, висиготские, ломбардские короли, предоставлял прерогативу величия и независимости. На острове, так же как и на континенте, хорошо понимали его значимость, потому что Карл Великий унаследовал трон Константина V; в письме к Эгберту он назвал себя императором восточных христиан, а адресата именовал императором западных христиан [Еще Вильгельм-Завоеватель носил титул «басилеус». Видимо, он был последним английским сувереном, который пользовался этим титулом.].

Расовые отношения между бритто-римлянами и германскими племенами, пришедшими из Ютланда [Название «англосаксы», применяемое к завоевателям Англии, Не означает, что все они относились к одной нации: среди них были варяги, ютунги, тюрингские саксы.], основывались на компромиссе: со стороны побежденных — отказ от приобретения товаров с юга, принятие германских идей, а со стороны победителей — уступки и послабления административного характера. Например, создаваемые институты были похожи на скандинавские. Землевладение в форме одэла и феода, политические права, основанные исключительно на территориальной собственности, поощрение земледелия, постепенное запустение многих городов [С бриттскими городами Англии случилось то, что произошло с кельтскими поселениями в Германии. Они не имели достаточно богатств и сил, чтобы сопротивляться враждебному окружению. Римские институты постепенно германизировались, а тяга к сельской жизни и постоянные набеги приводили к размыванию городской буржуазии.], увеличение количества деревень, особенно отдельных ферм и поместий, в которых свободный человек чувствовал себя вольготно, — все это свидетельствовало о крепости арийского духа. С другой стороны, рост числа городов, растущее безразличие к делам общества и уменьшение численности свободных людей на континенте указывали на развитие совсем иных тенденций.

Неудивительно, что некоторые современные историки превозносят образ жизни англосакса, жившего мирной сельской жизнью в эпоху, когда его собрат на континенте — карл или ариман, т. е. «добропорядочный человек» — утратил почти все качества свободного человека. Но тогда они должны добавить, что организация средних классов при саксонских королях и первых норманнских династиях была всего лишь продуктом этнических обстоятельств и не подлежала совершенствованию. Тогдашнее английское общество со всеми своими достоинствами и недостатками составляло единое целое, обреченное на упадок. Почти полное отсутствие романизированного элемента не позволяло ему приблизиться к тому, что мы называем европейской цивилизацией. По мере слияния различных групп населения кельтские элементы, глубоко пропитанные финской сущностью, элементы, которые попали в массу бриттов в результате англосаксонского переселения, и те, которые принесли с собой датчане, поглощали германские элементы. При этом не надо забывать, что, несмотря на их многочисленность, они утрачивали свою энергию по мере смешения с разнородной массой. Их лучшие качества тускнели так же, как переходящий из рук в руки плод теряет свою свежесть, сохраняя, однако, мякоть. В такой ситуации находилась Англия XI в. Рядом с замечательными политическими достижениями мы видим постыдную нищету в интеллектуальной жизни; исключительно развитый прагматизм, благодаря которому на острове накоплены огромные богатства, и полное отсутствие деликатности и элегантности нравов; зажиточность крестьян-собственников и абсолютное рабство, какого, пожалуй, не было нигде. Духовенство, которое по причине невежества и низких плотских нравов медленно скатывалось к еретизму, бездарные правители, управляющие страной так же, как раньше управляли своим одэлом, и за плату отдающие государственную печать в пользование проходимцам. Наконец, исчезновение всех чистых рас и появление на троне крестьянского сына. Вот что уродовало общую картину общества в период норманнского завоевания.

Англии повезло с приходом Вильгельма, и на волне галло-скандинавского нашествия туда проникли романизированные элементы. Они не разрушили тевтонскую основу, не лишили ее прагматического и политического гения — они влили в нее то, чего ей до тех пор недоставало для того, чтобы присоединиться к общему ходу цивилизации. Вместе с герцогом Нормандским пришли романизированные бретонцы, ангевийцы, бургиньонцы, представители всех регионов Галлии. Они обеспечивали связь острова с остальной Европой, вытащили его из болота изоляции, в котором его держал сам характер этнического состава населения, потому что Англия оставалась слишком кельто-саксонской в тот период, когда остальной европейский мир стремился сбросить с себя германскую природу.

Плантагенеты и Тюдоры продолжили цивилизаторское движение и расширили для него путь. При них приток романизированного элемента не имел такого угрожающего размаха и не затрагивал низшие слои населения, тогда как высшие слои, как и везде, постепенно деградировали и исчезали. Как обычно случается, цивилизованная раса, оказавшись в среде обладающих сильной энергией масс, получает небольшую дозу яда, что производит положительный эффект. Так и в Англии ситуация постепенно улучшалась, нравы смягчались, и страна сближалась с континентальным обществом; в то же время она продолжала оставаться в основном германской, поэтому феодализм там никогда не приводил к рабству, как это происходило у ее соседей. Королевская власть не могла перешагнуть определенные границы, установленные национальными инстинктами; муниципальная система мало походила на римскую, низшие классы всегда имели доступ на более высокую ступень, а привилегии были основаны не на титуле, а на земельной собственности. С другой стороны, падал интерес к интеллектуальным знаниям, имело место презрение ко всему, не связанному с материальными потребностями: недаром итальянцев возмущает, что англичане не способны наслаждаться искусством.

В истории человечества, начиная с X в. до наших дней, мало найдется аналогичных примеров. В других местах арийцы или арианизированные элементы питали своей энергией массы разнородного населения, придавали им силу, а в ответ воспринимали новую для них культуру. Но нигде больше благородные племена, собравшиеся вместе на небольшой территории, не получали так мало элементов из смешанных, но более развитых в смысле исторического опыта рас. Именно этому исключительному обстоятельству англичане обязаны не только своим медленным социальным прогрессом, но и прочности их империи: она не отличалась ни блеском, ни гуманностью, ни благородством, но зато была самой мощной в Европе.

Этот процесс ускорился с конца XVII в.

После религиозных войн во Франции на остров хлынула новая волна французов. На этот раз они не стремились попасть в аристократическую среду: торговые отношения, которые расширялись и углублялись повсюду, втянули значительную часть иммигрантов в плебейские массы, и англосаксонская кровь серьезно от этого пострадала. Появление крупной промышленности еще более усилило этот процесс, притягивая в страну работников негерманских рас, ирландцев, итальянцев, славянизированных немцев и немцев, отмеченных кельтской печатью.

Тогда англичане реально ощутили, как их втягивает в себя сфера романизированных народов. Они без всякого сожаления стали терять то, что когда-то сближало их со скандинавами, фламандцами и голландцами. Начиная с этого времени, они стали лучше понимать Францию. Они почувствовали тягу к классическим наукам, искусству, музыке, литературе и добились в этой области такой славы, о которой не могли и мечтать их предки, хотя и сюда они вносили грубый варварский вкус.

Тем временем иммиграция с континента продолжалась и усиливалась. Отмена Нантского эдикта заставила многих жителей южных провинций Франции присоединиться к своим сбежавшим предшественникам [В разные времена в Англии нашли убежище более ста тысяч протестантов.]. Не меньший эффект произвела Французская революция; не считая недавнего притока ирландцев в Англию, непрерывно поступали все новые этнические элементы, и инстинкты, противоположные германскому духу, накапливались в обществе, когда-то таком едином, логично организованном и крепком, хотя и малообразованном.

Перемены были ощутимы и проявлялись в самых разных аспектах. Английская законодательная система утратила свою солидарность, приближалось время реформаторов. Аристократия открыто столкнулась с противниками: неизвестная прежде демократия выдвинула требования, которые выросли не на англосаксонской почве. Растущая популярность новшеств, появление новых идей, организация новых сил — все свидетельствует о том, что причины такой трансформации следует искать на континенте и что Англия вступает в романский мир.


ГЛАВА VI. Последняя эпоха германо-романского общества

Вернемся в империю Карла Великого, потому что именно в ее лоне должна была зародиться современная цивилизация. Нероманизированные германцы Скандинавии, северной части Германии и Британских островов утратили «наивную» сторону своей сущности, и теперь в их могуществе уже нет прежней гибкости. Они слишком бедны идеями, чтобы добиться больших и разнообразных результатов. Славянские страны по тем же причинам отличаются таким убожеством мысли, что даже когда некоторые из них вступают в тесные связи с восточным романским или греческим миром, этот брак не приносит плодов. Впрочем, здесь я ошибся: этот брак дает еще более плачевные результаты, чем византийский компромисс.

Итак, перенесемся в провинции восточной империи, чтобы присутствовать при появлении нынешнего социального устройства. Здесь уже не так отчетливо проявляется сочетание варварства и романского духа: эти два элемента будущего мира начинают проникать друг в друга, и будто для того, чтобы ускорить этот процесс, произошло как бы разделение функций на всем пространстве империи. Повсюду видны ростки слияния, которое не имеет четко определенных национальных границ и искажает суть компонентов, бурлящих в этом котле.

Но это зрелище вовсе не новое для читателя этой книги. Поглощение сильных рас в древних обществах происходило в такие удаленные от нас времена и в таких далеких землях, что нам трудно проследить все его этапы. Иногда мы можем рассмотреть не только окончательные катастрофы, но и кое-какие исторические подробности. История, часто искаженная несовершенной хронологией и мифическими формами, затемненная толкователями, такими же чужими для того или иного народа, как и мы с вами, доносит до нас не факты, а скорее их образы. Более того, эти образы доходят до нас отраженные во множестве зеркал, ракурс которых подчас очень трудно определить.

Зато совсем иная картина предстает перед нами, как только речь заходит о близкой нам цивилизации! С нами разговаривают наши отцы и рассказывают о далеких событиях так, как бы мы сами рассказывали об этом. Читая их рассказы, мы живо представляем сцену, на которой разворачивались события. Нам нетрудно понять то, о чем они говорят, и представить то, о чем они умалчивают, потому что мы сами — плод их деяний, и если мы испытываем затруднения, что касается полного и точного представления о совокупности их дел, если нам не удается проследить все события, почувствовать их логику и вывести следствия, виной тому не скудность сведений, а напротив, угнетающее обилие подробностей. Наш глаз с большим трудом различает и разделяет их, проникает в их суть, поскольку они слишком многочисленны и размыты, и наша главная ошибка заключается в том, что мы пытаемся их классифицировать.

Мы настолько активно соучаствуем в страданиях и радостях, в триумфах и поражениях нашего родного прошлого, что нам плохо удается сохранить непредвзятость, без которой невозможны правильные суждения. Встречая в королевских капитуляриях, в хартиях феодальной эпохи, в ордонансах эпохи административной первые свидетельства всех тех принципов, которые сегодня волнуют наше правительство или вызывают наше негодование, чаще всего мы не можем оставаться объективно равнодушными.

Но такое исследование не терпит ни нынешних страстей, ни сегодняшних симпатий или антипатий. Пусть нельзя не радоваться или грустить вместе с предками, пусть их участь не должна оставлять нас безучастными, необходимо подавить эмоции для достижения самой благородной цели, которая есть поиск истины. От этого выигрывает справедливость и, в конечном счете, гуманизм. Нас должен интересовать не определенный класс или исторический персонаж, а весь сонм умерших людей; здесь имеет право на существование только отстраненная жалость ко всем, кого больше нет, независимо от того, носили ли они королевскую корону, шлем воина, шапочку буржуа или кепи пролетария. Для того чтобы прийти к такому безмятежному созерцанию, нет иного средства, кроме как рассуждать о наших предках так же, как мы рассуждаем о чужих для нас цивилизациях.

Исходя из принципов данной книги, новая цивилизация должна была явить свои первые формы там, где смешение варварства и романского духа затронуло, во-первых, самые чистые элементы, во-вторых, элементы, больше всего проникнутые эллинизмом, тем более что последние как раз и заключают в себе истоки имперской цивилизации. В самом деле, три территории доминируют в моральном отношении, начиная с IX по XIII в.: верхняя Италия, среднее течение Рейна и северная Франция.

В верхней Италии ломбардская кровь сохранила энергию, неоднократно подпитываемую франками. Поэтому страна имела достаточно сил для будущего. С другой стороны, местное население содержало в себе достаточно эллинских элементов, и поскольку оно намного превосходило по численности завоевателей-варваров, слияние приводило его к еще большему росту. Там сохранилась и стала быстро развиваться римская административная система. Города — Милан, Венеция, Флоренция — приобретают такое большое значение, какого давно не знал ни один город в других местах. Их устройство в чем-то напоминает абсолютизм античных республик. Военная власть ослабляется, германская королевская система — всего лишь прозрачная и непрочная ткань, наброшенная на общество. Начиная с XII в. феодальная знать почти полностью исчезает со сцены, ей на смену приходит буржуазия, восстанавливается императорское право, возрождаются науки, расцветает торговля, и вся ломбардская лига переживает невиданный расцвет. Но при этом не надо забывать, что тевтонская кровь, которую инстинктивно презирали все народы, пытающиеся вернуться в романский мир, — это именно то, что придает им силы. Она с каждым днем теряет свои позиции, но все еще существует, о чем говорит долгое сохранение индивидуального права даже среди духовенства.

По ломбардскому типу, с разными вариациями, формируются многочисленные государства. Кстати, этот же тип мы видим в провинциях Бургундского королевства, в Провансе, Лангедоке и южной Швейцарии, хотя там нет ломбардского блеска. Обычно там варварский элемент слишком слаб и не в состоянии придать энергию романскому духу [Во всех этих странах германские институты в некоторой степени сохранились до наших дней: примером служит республика Сан-Марино в восточной Италии. Скандинавские следы можно встретить в некоторых маленьких кантонах.]. В центральной части и на юге полуострова он почти отсутствует, поэтому мы наблюдаем там бесплодные волнения и жалкие конвульсии. Тевтонские набеги носили эпизодический характер на этих землях и только усиливали этнический беспорядок, который не могли исправить греческие и сарацинские поселенцы. Одно время норманнское владычество привело к неожиданному расцвету цивилизационного духа в самой южной части полуострова и в Сицилии. К сожалению, этот живительный поток скоро иссяк, и императоры дома Хоэнштауфен пожинают его последние плоды.

Когда в XV в. германская кровь почти перестала распространяться в массах верхней Италии, страна вступила в стадию, которую пережила южная Греция после гражданских войн. Она поменяла свою политическую жизнестойкость на развитие художественных и литературных способностей. В этом смысле она достигла высот, каких никогда не достигала римская Италия, всегда поклонявшаяся афинским образцам. Но успех продолжался недолго, как и во времена Платона: не прошло и сотни лет, как возобновилась агония всех способностей. XVII и XVIII вв. ничего не добавили к славе Италии, но лишили ее многого.

На берегах Рейна и в бельгийских провинциях романские элементы численно превосходили германские. Кроме того, они были значительно больше пропитаны прагматичностью кельтов, чем аборигены Италии. Местная цивилизация шла в направлении, соответствующем причинам, которые ее породили. В смысле феодального права императорская система бенифиций оказалась малоэффективной, и связь землевладельцев с короной всегда была очень слабой, между тем как независимые доктрины древнего германского законодательства еще долго поддерживали у владельцев замков свободу и независимость. Рыцари Хайнаута и Палатината до XIV в. считались самыми богатыми, гордыми и независимыми в Европе. Их непосредственный сюзерен, император, имел мало власти над ними, а второстепенные принцы и князья, кстати, более многочисленные, чем в провинциях, были бессильны подчинить их. Тем не менее, и там усиливался романский дух, потому что романский мир был слишком велик, и, в конце концов, им пришлось, с великой неохотой, признать главные принципы права Юстиниана. Тогда феодальная система потеряла большую часть своих прерогатив, хотя сохранила их в достаточной мере для того, чтобы революционный взрыв 1793 г. потряс эти страны сильнее, чем другие. Без внешней поддержки остатки феодальной организации еще долгое время сопротивлялись в западных районах.

В противовес не желающей сдаваться знати буржуазия создала свой шедевр: ганзейский союз, комбинацию кельтских и славянских идей, в которой преобладали последние, но которая держалась во многом благодаря германской твердости. Под императорской защитой города, входившие в союз, почти не протестовали против ига, как это часто случалось в Италии. Они охотно отказались от высших прав в пользу своих суверенов и ревностно следили только за соблюдением своих социальных и торговых интересов. У них не было ни междоусобной борьбы, ни стремления к республиканскому абсолютизму. Любовь к труду, жажда наживы, почти полное отсутствие страстей, высокая степень рассудочности, приверженность позитивным свободам — вот их характерные черты. Они не презирали ни искусства, ни науки и активно перенимали вкусы знати к повествовательной поэзии, хотя у них было смутное понятие о красоте, а их ум был направлен на практические достижения, в отличие от итальянского гения. Однако архитектура стрельчатых сводов обязана им своими самыми прекрасными памятниками. Церкви и храмы в городах Фландрии и западной Германии характеризуют излюбленную форму искусства этих регионов, которая отвечает внутренней природе их гения.

Влияние рейнских государств было очень значительным по всей Германии и распространялось до самых северных областей. Именно там скандинавские королевства нашли те стороны южной цивилизации, которые лучше всего подходили для них. На востоке, по соседству с австрийскими герцогствами, доза германской и кельтской крови была меньше, так как преобладало славянское и романское население, поэтому там издавна обращали взоры к Италии, хотя не гнушались образцами с Рейна и даже славянскими примерами. Земли, находившиеся под властью дома Габсбургов, представляли собой переходную территорию, наподобие Швейцарии, которая делила свое предпочтение между рейнскими и верхне-итальянскими моделями. На землях древней Гельвеции срединной точкой между двумя системами был Цюрих. Чтобы закончить нарисованную картину, повторю еще раз: пока Англия оставалась преимущественно германской после того, как впитала в себя французский поток, пришедший вместе с норманнским нашествием, и до того, как протестантские переселенцы начали сближать ее с континентом, именно фламандские и голландские формы были ей ближе по духу и связывали ее идеи с идеями Рейна.

Переходим к третьему центру цивилизации, который находился в Париже. В этой части страны осуществлялась интенсивная франкская колонизация. Романский принцип был представлен кельтскими элементами, не менее многочисленными, чем на берегах Рейна, но более эллинизированными: одним словом, этот принцип преобладал над варварством, и германские идеи рано отступили перед ним. В самых древних поэмах карловингского цикла тевтонские герои либо отсутствуют, либо изображаются в неприглядном виде, например, рыцари из Майенса, тогда как западные паладины, например, Роланд и Оливье, или даже южные рыцари, как, например, Жерар Русильонский, занимают почетное место. Традиции Севера все больше искажаются под давлением римских нравов.

Феодальная система в этом районе все больше проникается имперскими понятиями и обрастает многочисленными ограничениями, нюансами, обязательствами, которых не знала ни Германия, где владение фьефами отличалось большей свободой, ни Италия, где она была подчинена власти суверена. Только во Франции можно увидеть короля, сюзерена, в роли вассала кого-нибудь из своих людей, теоретически принужденного действовать против себя самого под страхом лишения властных прав.

Но за всеми этими конфликтами была победа королевской прерогативы, потому что они непрерывно возвышали низшие слои населения и разрушали авторитет рыцарства. Все, кто не имел личных или земельных прав, имели право приобрести их, и напротив, все, кто имел и то и другое, понимали, что эти права постепенно уходят из их рук. В такой критической для всех ситуации еще сильнее разгорелись конфликты и усилился антагонизм; они продолжались дольше, чем в других местах, поскольку появились раньше, чем в Германии, и закончились позже, чем в Италии.

Слой свободных земледельцев и воинов постепенно исчез по причине общей потребности в защите. Все меньше оставалось рыцарей, подчинявшихся только королю. Ценой утраты части прав каждый стремился купить поддержку человека, более сильного, чем он сам. Эта неразбериха доставляла много неприятностей как для современников, так и ля их потомков, и неизбежно вела к всеобщему уравниванию.

В связи с этим можно отметить два момента: 1) нет смысла изучать тогдашнюю Францию в пределах ее нынешней территории, поскольку единства страны не существовало, и 2) нельзя определить время появления современных общин, потому что они всегда были у галло-римлян и галло-франков.

Но общины никогда не имели большой власти. Самые крупные фьефы в конце концов, прекратили существование. Независимые, могущественные и гордые личности составляли исключение и рано или поздно должны были отступить перед антипатией романского мышления. Дольше всего продержался беспорядок — последняя форма протеста со стороны германских элементов. Королям, невольным вождям римского движения, было еще нелегко справиться с духом независимости. Непрерывные и всеобщие конфликты и метания раздирали эти героические времена. Никто не чувствовал себя защищенным от ударов судьбы. Как не улыбнуться сегодня горькой улыбкой при виде жалости к тогдашним низшим классам, к разрушенным хижинам и потравленным посевам! Почему бы не мерить события X в. той же мерой, какой мы оцениваем события сегодняшние! Ведь речь идет о посевах и хижинах крестьян, недовольных своей участью. Если уж проливать слезы, то лучше делать это по поводу всего общества, всех классов и всей общности людей.

Но почему вдруг слезы и жалость? Та эпоха вызывает совсем не сочувствие у внимательного читателя исторических хроник. Вся тогдашняя мысль скорее переполнена энтузиазмом, нежели сухой рассудочностью: она всегда бурлит и движется вперед. Она вдохновлена любопытством и безудержной активностью, она касается всего, с чем сталкивается. В то же время она обладает неисчерпаемыми силами, чтобы постоянно питать внешние и внутренние войны и конфликты.

Во всех областях деятельности мы видим в той эпохе превосходство над древнеримской цивилизацией. Последняя ничего не изобрела — она могла только пользоваться источенными временем плодами. А мы создали новые понятия и сотворили новую цивилизацию. И этим великим творением мы обязаны средневековью. На основе северных традиций и кельтских сказок оно создало большую литературу. Оно заострило оружие александрийской диалектики, проникло в теологические глубины и извлекло оттуда новые формулы, обогатило естественные науки, математику и алгебру. Оно преуспело в географических открытиях, когда маленькие королевства XIII в., не имеющие материальных средств, не рассчитывая на будущую славу, но обуянные религиозным экстазом, посылали своих бесстрашных мореплавателей в самые отдаленные уголки земли, о которых даже не помышляли ни греки, ни римляне.

В той эпохе много страданий — это историческая правда, но можно ли быть жалким и несчастным, будучи переполненным энергией? Случалось ли, чтобы угнетенный крестьянин-серф, или разоренный аристократ, или плененный король обращали свое последнее оружие против себя? Уж если испытывать чувство жалости, то к тем выродившимся и вялым народам, которые ничего не любят, ничего не хотят, ничего не могут, не знают, чем заняться посреди унылого прозябания в лоне угасающей цивилизации, и снисходительно относятся к самоубийству.

Особое сочетание германских и галло-романских элементов в населении северной Франции обусловило болезненный, но верный путь к слиянию и объединению сил нации и позволило ей достичь высот скромных, но достаточных, чтобы вызвать симпатию двух других центров европейской цивилизации. То, чего не было у Германии и что было в избытке в Италии, Франция имела в ограниченной мере; с другой стороны, черты, унаследованные от тевтонской природы, весьма ослабленные во французской нации, восхищали жителей Юга, которые их наверняка бы не приняли, если бы они были более полными. Такая умеренность вызвала большое уважение к французскому языку и у северных, и у южных народов XII и XIII вв.: как в Кельне, так и в Милане. Пока миннезингеры переводили наши романы и поэмы, Брунетто Латини, учитель Данте, писал по-французски, так же как и редакторы мемуаров венецианца Марко Поло. Они считали, что только наш язык способен распространить по всей Европе новые знания. В это время парижские школы привлекали к себе ученых людей и пытливые умы со всех стран. Таким образом, феодальная эпоха стала для Франции, находящейся за Сеной, эпохой славы и морального величия, которых не может затмить этнический беспорядок.

Но расширение королевства первых Валуа на юг, усиливая роль галло-романского элемента, привело в XIV в. к большой войне, которая в тени английских войн была снова развязана против германизированных элементов [Объединение юга и севера Франции произошло благодаря этническому смешению, которое имело место после альбигойской войны. На заседании парламента в 1212 г. Симон де Монфор провел решение о том, что вдовы и дочери, наследницы «старых фьефов», могут выходить замуж только за французов в течение последующих 10 лет. С этим связаны перемещение большого числа пикардийских, шампенуазских и туранжельских семей в Лангедок и угасание старых готских домов.]. Феодальные законы все больше ужесточали контроль королевской власти над землевладельцами и уменьшали их права, т. е. страна все больше «романизировалась». Общественные нравы, развиваясь в том же направлении, в конечном счете, нанесли сокрушительный удар по рыцарству, использовав в качестве оружия идеи, которые сами рыцари раньше проповедовали в отношении чести.

Понятие чести существовало у арийских народов, а у англичан и даже у немцев оно трансформировалось в теорию обязанности, которая хорошо согласовывалась с достоинством свободного воина. Очевидно, под словом «честь» и благородный гражданин империи, и лавочник эпохи Тюдоров понимали высокую обязанность оберегать свои личные интересы от посягательств сверху. И речь не шла об обязанности приносить их в жертву кому бы то ни было. Напротив, французский дворянин сознавал, что строгие правила чести заставляют его жертвовать всем ради короля: своим имуществом, своей свободой, своими близкими и даже жизнью. Для него в такой абсолютной преданности заключался идеал благородства, а поскольку он был благородного происхождения, он достойно воспринимал любые действия власти. Эта доктрина, как и все доктрины, возведенные в абсолют, конечно, не была лишена красоты и величия. Ее украшала высшая храбрость, которая, впрочем, была чем-то вроде германского налета на имперских идеях. Ее источник можно найти в семитских понятиях, и, приняв ее, французская знать вынуждена была оказаться в положении, близком к рабству.

Общественное мнение не давало ей выбора. Королевская власть, чиновники, буржуазия, народ идеалом благородного человека считали следование понятиям чести, которое они формировали; так землевладелец-воин перестал быть основой государства. Правда, он еще оставался его опорой, но все шло к тому, чтобы сделать из него только декоративный элемент.

Излишне добавлять, что если население допустило такую деградацию, значит, его кровь уже не была такой чистой, чтобы оно могло сопротивляться [Сложившуюся ситуацию можно охарактеризовать так: в царствование Карла Лысого на волне непрерывных волнений, конфликтов, войн и революций со всех сторон пришли новые люди, мелкие вассалы превратились в крупных феодалов, а королевские чиновники стали почти независимыми сеньорами.]. В тех областях, где находились основные поселения франков, рыцари сопротивлялись дольше, а за Луарой, где франков не было, царила покорность. Со временем, к концу XV в., романский дух стал доминировать.

Возврат старых социальных элементов носил массовый характер. Европа перестраивалась в соответствии с новым порядком, отвечающим романскому духу.

Южная и центральная Италия находилась примерно на том же уровне, что пришедшая в упадок Ломбардия. Прежние отношения Ломбардии со Швейцарией и Галлией значительно ослабли: Швейцария больше тяготела к рейнской Германии, а южная Галлия — к срединным провинциям. Связующим звеном в данном случае служил, конечно, романский элемент, но в нем преобладала кельтская основа. Если бы в этих обстоятельетвах сыграла роль семитизированная часть, тогда Швейцария и южная Галлия еще сильнее укрепили бы прежние связи с Италией, а не наоборот.

Вся Германия под кельтским влиянием, напротив, лучше осознала свои интересы. Романо-галльский элемент без труда сочетался со славянскими принципами. Скандинавские страны стали более внимательно присматриваться к стране, которая стремилась завязать с ними этнические отношения, лишенные германского налета. В эпоху всеобщего сближения рейнские земли потеряли свое превосходство, и это было неизбежно, потому что верх одержала галльская природа.

Повсюду проникало то грубое, что не принадлежало ни германскому, ни эллинизированному элементам. Рыцарская литература исчезла из замков на берегах Рейна: на смену ей пришли насмешливые, непристойные и гротескно тяжеловесные сочинения городской буржуазии. Население полюбило тривиальность Ганса Сакса. Эту легкую веселость мы называем сегодня «галльской», образчики такого рода в изобилии появлялись во Франции того времени, тогда же появился гигант такой литературы — Рабле.

Вся Германия соперничала с рейнскими городами в новой стадии цивилизации, знаком которой был насмешливый юмор. Саксония, Бавария, Австрия, даже Бранденбург присоединились к общему течению, между тем как на юге Франция при одобрении Англии находила все больше общего со своими северными и западными соседями, от которых она получила примерно столько же, сколько дала им.

В свою очередь Испания также оказалась в потоке всеобщей ассимиляции инстинктов, завоевывающих Запад. До сих пор эта страна оказывала влияние на своих северных соседей в том смысле, чтобы дать им возможность понять свои особые вкусы. Пока готский элемент обладал такой силой, пусть даже и внешней, иберийский полуостров поддерживал такие же отношения с Англией, как и с Францией. В XVI в., когда усилился романо-галльский элемент, королевство Фердинанда нашло лучшее взаимопонимание с южной Италией, хотя по Руссильонскому договору оно было привязано и к Франции. Банальный дух северной буржуазии содержал в себе мало кельтского, поэтому с трудом приживался в Испании; однако здесь чисто семитская энергия примешивалась к местной мощи чувств, в которой не было ничего от мускульной силы германского варварства, но которая в сочетании с африканской страстью рождала великие шедевры. Несмотря на остатки самобытности было очевидно, что Испания утратила лучшую часть своих готских принципов, что во время выхода из изоляции она, как и другие страны, испытывала влияние возрождавшегося романского духа.

В этом возрождении, как его справедливо называют, в этом восстановлении романской основы политические инстинкты Европы смягчались по мере того, как население освобождалось от германского инстинкта; появлялось все больше возможностей для отдельного человека и его благосостояния, рождался новый тип цивилизации. Культурные центры перемещались. Италия, взятая во всей своей совокупности, снова стала образцом для подражания. На первое место вышел Рим. Что касается Кельна, Майенса, Трева, Страсбурга, Льежа и даже Парижа, эти города, пользовавшиеся совсем недавно всеобщим восхищением, вынуждены были довольствоваться ролью имитаторов. Эталоном суждения стало все латинское и греческое, разумеется, понятое в латинском смысле. Еще больше усилилось презрение ко всему, что выходило за эти рамки: ни в философии, ни в поэзии, ни в искусствах больше не признавали того, что несло в себе германский дух или германскую форму; это был яростный и неодолимый крестовый поход против того, что существовало тысячу лет. Даже христианство принималось и оправдывалось с большим трудом.

Но если Италия благодаря своим образцам для подражания, смогла удержаться во главе этой революции в течение нескольких лет, хотя речь шла лишь о влиянии в интеллектуальной сфере, она утратила это превосходство, как только неизбежная логика человеческого духа потребовала перехода от абстракции к социальной практике. И хваленая Италия снова сделалась слишком романской и быстро канула в небытие, как это случилось в VII в. Франция, ее ближайшая, родственница, продолжала ее дело по праву рождения: дело, которое оказалось не по силам старшей сестре. Франция взялась за это со всей энергией, свойственной только ей одной. Она взяла на себя роль управлять процессом массового смешения всех этнических элементов, ее задача облегчалась тем, что эти элементы были раздроблены. Для большинства европейских народов вернулся век равенства, остальные продолжали двигаться к такому же результату темпами, зависящими от их физической организации. Именно это состояние мы наблюдаем сегодня [Вот что пишет по этому поводу Амадей Тьери: «А на каком языке говорим сегодня мы, европейцы XIX столетия? Какой печатью отмечен наш литературный гений? Кто автор наших теорий искусства? Какая юридическая система записана в наших законах, где истоки наших обычаев? Наконец, какая у нас религия? Ответ на эти вопросы свидетельствует о жизнестойкости римских институтов, чью печать мы носим до сих пор пятнадцать веков спустя печать, которая, вместо того, чтобы потускнеть и стереться, становится все яснее и отчетливее по мере того, как мы освобождаемся от феодального варварства».].

Политические тенденции недостаточно полно характеризуют эту ситуацию: в крайнем случае, они могут считаться преходящими, вызванными вторичными причинами. Но здесь, помимо всего прочего, мы наблюдаем признаки будущего объединения западных народов в лоне нового романского мира, в частности, во все большем сходстве их литературных и научных трудов и особенно в развитии их языков.

Все народы по мере возможности освобождаются от своих самобытных элементов и сближаются. Старый испанский язык непонятен для француза или итальянца, нынешний испанский почти не представляет лексикологических трудностей для них. Язык Петрарки и Данте оставил диалектам нероманские слова и формы и на первый взгляд стал абсолютно понятен нам. Мы когда-то были богаты тевтонскими словами, но мы забыли их, и если принимаем какие-то английские выражения, то лишь потому, что они принадлежат к кельтской группе или заимствованы у нас. У наших соседей по ту сторону Ла-Манша быстро идет процесс изгнания англосаксонских элементов: с каждым днем они, один за другим, исчезают из словаря. Но любопытнее всего обновление происходит в Германии.

Подобно тому, что мы видим в Италии, языки, содержащие в себе больше германских элементов, например, фризский и бернский, объявлены непонятными для большинства населения. Большая часть провинциальных языков, богатых кимрийскими элементами, сближается с общеупотребительным языком. А последний, известный как современный верхне-германский, имеет мало лексикологического сходства с готским или древними северными языками и проявляет все больше родства с кельтским; кроме того, в нем есть славянские следы. Но особенно он тяготеет к кельтскому, а поскольку ему нелегко найти первородные остатки в современном языке, он с трудом сближается с французским.

До сих пор я употреблял термин «романский мир» в смысле состояния, к которому возвращается население западной Европы. Однако, чтобы быть точным, надо добавить, что нельзя понимать под этим выражением ситуацию, абсолютно идентичную той, что имела место в древнеримском мире вообще безотносительно к конкретной эпохе. В этом последнем смысле я пользовался словами «семитский» или «эллинистический», не подразумевая этническое смешение наподобие того, что имело место в ассирийском мире и на сирийско-македонских просторах. Не следует также забывать, что новый романский мир отличается своими собственными этническими нюансами и, следовательно, создает возможности, ранее неизвестные. Основа та же самая, хаос еще больший, усиливается ассимиляция всех отдельных способностей и возможностей — вот что общего между этими ситуациями и что каждодневно приближает наши страны к имперской модели. Но разница заключается в том, что в кипящем котле нашей крови все еще остаются многие германские элементы, количество и сила которых зависят от географического положения: на юге их меньше, на севере, скажем, в Швеции, они сильнее, поэтому замедляют процесс упадка.

Этот процесс, идущий с юга на север уже два столетия, довел массы италийского полуострова до состояния, близкого к тому, в котором находились их предшественники в III в. н. э. Почти то же наблюдается в верхней части страны, за исключением некоторых районов Пьемонта. Испания, более насыщенная семитскими элементами, обладает относительным единством, что делает этнический хаос менее заметным, но не может обеспечить превосходство «мужских» или утилитарных качеств. Наши южные французские провинции не существуют; те, что в центре и на востоке, вместе с юго-западной частью Швейцарии, находятся под влиянием Юга и Севера. Австрийская монархия держится изо всех сил за счет преобладания тевтонских элементов над славянским населением. Греция и европейская часть Турции, слабые по сравнению с западной Европой, существуют за счет германского элемента, который проник туда в средние века. То же самое можно сказать о малых государствах по течению Дуная с той разницей, что там осталась небольшая арийская примесь, хотя этнический беспорядок переживает у них самый болезненный период. Российская империя, переходная территория между желтыми расами, семитизированными и романизированными народами Юга и Германии, испытывает недостаток в однородности; она получила малую дозу благородного элемента и может подняться только благодаря притоку эллинов, итальянцев, французов и немцев. Но пока эти элементы не выходят за пределы самого верхнего слоя населения.

Пруссия в пределах своей нынешней территории имеет больше германского, чем Австрия, но что касается основы, она уступает последней, где чашу весов перевешивает сильно арианизированная группа мадьяр — не в смысле цивилизованности, а в смысле жизнестойкости, о которой, кстати, и идет в основном речь в этой книге.

Одним словом, все значительные жизненные силы сегодня сконцентрированы и ведут неравную и безнадежную борьбу с романской совокупностью на большой территории: эта широкая полоса идет от Торнео, включая Данию и Ганновер, далее вниз по течению Рейна, захватывая Эльзас и верхнюю Лотарингию, сужаясь по течению Сены до устья, продолжается до Великобритании и западной части Исландии [Чтобы понять смысл этой точки зрения, следует иметь в виду, что речь идет о приблизительных границах. Более или менее сохранившиеся остатки арийских рас встречаются всюду, где прошли германцы Их можно встретить в Испании, Италии, Швейцарии — там, где условия благоприятны для их сохранения, — а также в Тироле, Трансильвании, в горах Албании, на Кавказе, в Гиндукуше и горных долинах Тибета. Не исключено, что они есть и в Верхней Азии. Однако большей частью они мало заметны и не исчезли только благодаря их неактивности и отсутствию всяких контактов.].

Там существуют последние обломки арийского элемента — искаженные, потерявшие форму, но еще не побежденные. Именно там бьется сердце общества и, следовательно, современной цивилизации. Эту ситуацию до сих пор ни разу не анализировали и не объясняли, тем не менее, она осознается всеми. Более того, многие мыслители, иногда даже не отдавая себе в этом отчета, делают ее отправной точкой для прогнозов на будущее. Они предсказывают день, когда мертвый холод охватит земли, которые сегодня нам кажутся самыми плодородными и процветающими, и, полагая, что эта катастрофа произойдет совсем скоро, они ищут убежище, где человечество сможет начать новую жизнь и новую историю. Нынешние успехи одного государства Америки кажутся им предвестником такой возможности. Западный мир — вот огромная сцена, где, по их мнению, появятся народы, которые, унаследовав опыт всех прошлых цивилизаций, обогатят им нашу цивилизацию и осуществят дела, о которых мир не мог и мечтать.

Рассмотрим эту точку зрения со всем вниманием, какого она заслуживает. Мы встретимся с различными расами, которые населяют и населяли американский континент, и обсудим основные моменты, исходя из которых примем или отбросим эту гипотезу.


ГЛАВА VII. Американские аборигены

В 1829 г. Кювье не имел достаточно информации для суждения об этнической природе американских племен и оставил их за пределами своей классификации. Позже появились новые данные, которые позволили обсуждать этот вопрос. Таких данных набралось много, и хотя на их основе нельзя сделать окончательный однозначный вывод, мы можем высказать некоторые достаточно обоснованные суждения.

Сегодня ни один уважающий себя этнолог не станет утверждать, что американские аборигены составляют чистую расу, которую можно назвать «красной». От Северного полюса до Огненной Земли можно встретить самые разные оттенки кожи, если оставить в стороне чисто черный цвет у конголезцев и бело-розовый у англичан. Местные аборигены отличаются самыми разнообразными оттенками, начиная с темно-оливкового до почти белого. Не менее разнообразно их телосложение: от высоких патагонцев до маленьких представителей племени чанко. То же самое можно сказать о пропорциях: у некоторых очень удлиненное тело, например, у племен, живущих в пампасах, у других — короткое и толстое, например, у жителей перуанских Анд. Такое же разнообразие в строении и форме головы. Таким образом, физиология не определяет единый тип американских народов.

В этом вопросе вряд ли можно рассчитывать на большую помощь лингвистики, хотя стоит к ней обратиться. Большинство местных языков обладают несомненной уникальностью в лексикологическом смысле, т. е. они не похожи друг на друга. А вот грамматическая система одинакова. Во всех наблюдается агглютинация, и несколько фраз образуют одну вокабулу; это, конечно, очень характерная особенность, но она не указывает на единство американских рас, тем более что нет правил без исключений. Возможно, со временем появятся новые доказательства того, что синтаксис американских наречий не относится к одному типу или принципу.

Поэтому нет оснований предполагать существование «красной» расы как отдельной разновидности человечества. Скорее всего, речь идет об определенных разновидностях состава крови.

Но эта предпосылка вовсе не упрощает наш вопрос. Если народы нового континента не составляют отдельную ветвь, тогда появляются трудности, что касается их отношения к известным типам старого мира. Я попытаюсь по мере возможности прояснить данный предмет, и в этом мне поможет уже использованный метод: мы посмотрим, существуют ли, наряду с глубокими различиями, сходства этнических элементов.

Черное и белое семейства не встречаются в Америке в чистом виде. Но что касается финского типа, картина совсем иная: он несомненен у некоторых северо-западных племен, например, эскимосов [Мортон констатирует родство эскимосов с индейцами «ленниленап», но это не опровергает точку зрения Молина и Гумбольдта. У Мортона речь идет о том, что американская раса, кроме приполярных народов, у которых нельзя отрицать идентичность с азиатскими группами, является единой.]. В этом можно увидеть точку соприкосновения между Старым и Новым Светом, которую мы и сделаем исходным пунктом наших рассуждений. Оставим эскимосов и спустимся на юг, где живут племена, обычно называемые «красными»: чинуки, ленни-ленапы, сиу. Их можно считать прототипом жителя Америки, хотя они не могут претендовать на такое звание ни по численности, ни по своей социальной организации. Можно без труда установить близкую связь между этими племенами и эскимосами, которые произошли от желтых народов. Что касается чинуков, это не вызывает никакого сомнения, а в отношении других неопределенность также снимается, если сравнить их не с малайскими китайцами Поднебесной Империи, как это часто делают, а с монголами. Тогда под медным оттенком представителя племени дакота мы увидим желтую основу: почти полное отсутствие бороды, черные волосы, слабое телосложение, флегматичный темперамент, очень маленькие глаза и предрасположенность к тучности. Однако следует сделать оговорку: у «краснокожих» эти признаки финского типа проявляются не столь явно.

С берегов Миссури спустимся к Мексике, где встретим еще более измененные признаки, тем не менее, легко узнаваемые под более бронзовым цветом. Кстати, сама история свидетельствует о родстве ацтеков и их предшественников тольтеков с черными охотниками Колумбии. Именно с берегов этой реки началось распространение этих племен на юг. Об этом же свидетельствует сравнение языков. Итак, можно сказать, что мексиканцы связаны с желтой расой через чинуков, хотя имеют более сильную примесь чужеродного элемента.

За полуостровом живут два крупных семейства, которые подразделяются на сотни племен, иногда состоящих из нескольких десятков человек. Одно обитает на побережье Тихого океана, другое от Мексиканского залива до Рио де ла Плата занимает территорию бразильской империи, а когда-то занимало Антильские острова. Первое включает в себя перуанцев. Они самые темные, более похожие на черных обитателей континента, и имеют меньше сходных черт с желтыми народами.

У них удлиненный нос с горбинкой, покатый лоб, суженный к вискам, придающий голове пирамидальную форму, хотя имеются монгольские признаки в расположении и форме глаз и скул, а также в гладких и жестких волосах черного цвета. У другой, южной, группы, охватывающей все гуаранийские народы, наблюдается явный финский тип.

Гуарани, или карибы или караибы, как правило, желтые, очень похожие на жителей восточного побережья Азии. Таково мнение Орбиньи и Прескотта. Возможно, это население отличается большим разнообразием физических черт, чем остальные американские группы, но общим у них остается желтый или бледно-красноватый цвет кожи, указывающий на их родство с индейцами-охотниками Соединенных Штатов, крутой лоб, круглое лицо, короткий и узкий нос, раскосые глаза. Остается добавить, что чем дальше на восток, тем темнее цвет гуарани.

Физиология подсказывает нам, что американские народы на всех широтах имеют явно монгольскую основу. Это со всей очевидностью подтверждает лингвистика. Сначала обратимся к последней.

Американские языки, отличающиеся, как сказано выше, лексикологическими различиями и грамматическими сходствами, совершенно не похожи на языки восточной Азии, однако Прескотт с присущей ему проницательностью отмечает, что они также не похожи и друг на друга, и если бы этого факта было достаточно, чтобы отрицать всякое родство аборигенов Нового Света с монголами, тогда пришлось бы отделить эти народы друг от друга, что в принципе невозможно. Например, сходство отонского языка с односложными языками восточной Азии очевидно, и, несмотря на множество примесей, американские наречия в нынешнем своем виде не отрицают родства тех, кто говорит на них, с финской расой.

Что касается интеллектуальных способностей этой группы, можно отметить несколько характерных особенностей, которые позволяют составить определенное мнение из множества противоречивых точек зрения. Я буду придерживаться фактов и не собираюсь ни слишком возвышать, ни слишком принижать американских индейцев. Некоторые ученые изображают их как образец гордости и независимости духа и на этом основании прощают им людоедство. Другие, напротив, упрекают эту расу в чудовищном эгоизме, откуда происходит крайняя жестокость. Этот взгляд характерен для испанских авторов.

Тем не менее, при всей непредвзятости нельзя не признать, что такая точка зрения имеет право на существование, и это признают историки Америки. Иногда, учитывая холодную злобность этих дикарей и их гордый характер, их считают потомками Каина.

Однако американского аборигена не стоит слишком упрекать за то, что он ест своих пленников или истязает их. Все народы в той или иной степени грешны в этом: все дело лишь в мотивах, которые стоят за такими поступками. Американец превосходит жестокостью самого темпераментного негра или самого коварного финна в силу безразличия, с которым он относится к своей жизни. Можно сказать, что страсти у него отсутствуют, поэтому он не испытывает жалости ни к чужим, ни к своим, даже самым близким, людям.

Одним словом, американский абориген, равнодушный к себе подобным, относится к ним исходя из их пользы для него. У него нет чувства прекрасного, желания его ограничены физиологическими потребностями. На первом месте у него пища, на втором одежда, причем даже в холодных районах. Социальные понятия, украшения и богатства мало для него значат.

Но это ни в коей мере не связано с недостатком ума: ум у него есть, и американец употребляет его на удовлетворение своего эгоизма. Его основной политический принцип — независимость, но не его народа или племени, а его личная независимость. Как можно меньше подчиняться, чтобы меньше жертвовать своими прихотями и вкусами — вот главная забота гуарани и чинука. Отсюда происходит все, что принимают за благородство индейского характера. В некоторых местных племенах есть вожди, хотя им подчиняются только по мере особой необходимости. Их власть временная, и племя может в любое время отобрать ее. В этом отношении дикари Америки — крайние республиканцы.

В такой ситуации люди талантливые или считающие себя таковыми, люди амбициозные употребляют свой ум для того, чтобы убедить своих соплеменников, во-первых, в никчемности своего соперника, во-вторых, в своих достоинствах, а для этого им приходится постоянно использовать все средства. Отсюда велеречивость этих дикарей при всей их врожденной молчаливости. На собраниях или на праздничных сборищах, когда нет необходимости отстаивать личный интерес, слова произносятся редко.

В том, что эти люди находят полезным, т. е. пищу и защиту от непогоды, в стремлении сохранить независимость во имя материальных благ, и в холодном безразличии к ближнему, я вижу у них проявление желтого принципа.

Итак, физиология и лингвистика, особенно первая, указывают на то, что финская сущность присутствует во всех трех крупных разновидностях жителей Америки: севера, юго-запада и юго-востока. Теперь посмотрим, какие этнические причины разнообразили их характеры до бесконечности, и попробуем выделить отдельные группы.

Изменение чистого желтого типа, когда оно происходит путем примешивания «белых» принципов, как это имело место у славян и кельтов, или, скажем, у киргизов, порождает людей, подобных которым в Америке я не вижу. Из американских аборигенов на галлов или вендов больше всего похожи, в смысле внешности, чероки, хотя здесь надо сделать много оговорок. Когда речь идет о смешении желтого и белого человека, в основном изменяется телосложение, а не лицо. И чероки напоминают европейский тип именно чертами лица. Глаза этих дикарей не узкие, не раскосые, не маленькие, как у бретонцев или большинства русских в Сибири; у них прямой нос в отличие от желто-белых метисов. Поэтому нет оснований полагать, что финские элементы американских народов видоизменялись за счет контактов с благородной расой.

Зато физические характеристики свидетельствуют о присутствии черной примеси. Основная разновидность американских типов удивительно соответствует не менее широкому разнообразию типов у полинезийских племен и малайцев Юго-Восточной Азии. Детальное изучение свидетельствует о присутствии черной примеси в монгольской основе. Таким образом, совокупность местных групп американского континента составляет ветвь малайских народов в той мере, в какой этот термин можно применить к продуктам финномеланийской смеси от Мадагаскара до Маркизских островов, от Китая до острова Пасхи.

Но каким образом могла установиться связь между двумя типами — желтыми и черными — в восточной части южного полушария? Ответить на этот вопрос очень несложно. Между Мадагаскаром и первым малайским островом (Цейлон) расстояние не менее 12 градусов по долготе, между тем как от Японии до Камчатки и от побережья Азии до побережья Америки совсем недалеко. Не следует забывать, что мы уже отмечали присутствие черных племен на северных островах Японии в относительно недавние времена. С другой стороны, если малайские народы могли перемещаться с архипелага на архипелаг до острова Пасхи, то от последней точки не составляло никакого труда продолжить путь до побережья Чили через острова, расположенные на этом пути: Сала, Сен-Амбруаз, Сен-Фернандес. Итак, Америка была доступна с запада как на севере, так и на юге. Есть и другие факты, рассеивающие сомнения относительно физической возможности таких путешествий [Мортон отрицает возможность перемещения малайцев в Америку, поскольку в этих районах преобладают восточные ветры. Однако он забывает о том, что на все острова Тихого океана та же самая раса пришла с запада, а в 1833 г одну японскую джонку занесло ветром на то же самое побережье Америки.].

Племена самых темнокожих аборигенов обитают на западном побережье, поэтому можно заключить, что там и происходили основные контакты между черным, или скорее малайским, элементом и желтым элементом. Приняв эту точку зрения, можно отбросить так называемую климатическую гипотезу в объяснении того факта, почему ацтеки и кикнасы, живущие в относительно холодных горах, более смуглые, чем бразильские племена, которые бродят по равнинам и берегам рек. Тогда нет оснований говорить о том, что если эти дикари имеют бледно-желтую кожу, то это объясняется жизнью в тенистых лесах. Народы западного побережья — самые смуглые, потому что больше пропитаны меланийской кровью, учитывая близость архипелагов Тихого океана. Об этом же говорит и наука психология.

Все сказанное выше о природе американских индейцев согласуется с тем, что нам известно о характере малазийской расы. Крайний эгоизм, беззаботность, лень, холодная жестокость — основа нравов мексиканцев, перуанцев, гуарани, гуронов, заимствованная у населения Австралии. Кроме того, вкус к полезному, понятому в самом низком смысле, более практичный ум по сравнению с негром и стремление к личной независимости. В Китае мы видели малайскую разновидность, превосходящую черную и желтую расы, так и здесь есть американцы с более выраженными «мужскими» качествами, чем у племен африканского континента. Под влиянием более благородных элементов, как и малайцы Бали, Суматры, Явы, они имели цивилизации, пусть недолговечные, но и не лишенные достоинств.

Эти цивилизации могли зародиться только там, где существовала благодатная почва в лице малайского семейства в сочетании с большим количеством меланийских элементов. Поэтому их следует искать в местах, наиболее близких к архипелагам Тихого океана. Это соответствует действительности. Наибольшего развития достигла Мексика и побережье Перу.

Нельзя обойти молчанием распространенный предрассудок всех американских народов, имеющий, видимо, этническую причину. Все аборигены считают признаком красоты покатый и низкий лоб. Во многих местах, расположенных далеко друг от друга, например, на берегах Колумбии и в древней стране перуанских аймарасов, существовал обычай специально деформировать череп у детей раннего возраста, сжимая его пластинками [У сегодняшних аймарасов, в отличие от их предков, череп уже не плоский, т к испанцы заставили их отказаться от такого обычая. Но это случилось только в эпоху инков, в XIV в. Зато его сохранили чинуки Колумбии, о чем свидетельствуют миссионеры].

Впрочем, этот обычай существовал не только в Новом Свете. Некоторые гуннские племена, смешанные с монголами, использовали его для изменения формы головы у младенцев для того, чтобы придать им больше сходства с «аристократической» расой. Нет сомнений в том, что американские индейцы тем самым старались походить на малазийцев с их пирамидальной головой, которая представляет собой сочетание формы черепной коробки финна и негра. Таким образом, обычай делать лоб детей более плоским — это лишнее доказательство малазийского происхождения самых могущественных американских племен, и я хочу повторить еще раз, что не существует, собственно говоря, американской расы, что аборигены этой части света относятся к монгольской расе, в разной степени смешанной либо с чистыми черными элементами, либо с малайцами. Так что эта ветвь человеческого дерева полностью состоит из метисов.

Более того, смешение произошло в очень далекие времена. Судя по фактам, самые старые из которых, к сожалению, не очень древние (не ранее X в. н э.), все три американские группы, за редкими исключениями, издавна были предметом смешения. В Мексике завоеватели соединялись с покоренными через браки, чтобы укрепить свою власть Перуанцы, пылкие прозелиты, таким же образом увеличивали число солнцепоклонников. Гуарани считали, что воинская честь заключается в обладании большим числом жен-чужестранок, и совершали частые набеги на соседние племена для того, чтобы истребить мужчин и детей и захватить женщин [В южных странах женщины продавались по такой дорогой цене, что женихи предпочитали добывать их с оружием в руках.] Эти женщины приносили с собой новые языки, которые часто были непонятны мужчинам племени.

Такое смешение в лоне уже перемешанной основы приводило к этнической анархии. Если учесть, что даже самые способные из американских племен, те, в которых основной желтый элемент впитал в себя больше меланийской крови, нельзя поставить на высокую ступень человечества, тогда становится ясно, что их слабость происходит не от молодости, а от вырождения, поэтому они никогда не смогли бы оказать достойного сопротивления натиску европейцев.

Кажется странным, что эти племена избежали действия закона, который заставляет смешанные народы противиться дальнейшему смешению и который с особой силой проявляется там, где перемешаны особенно «низкие» этнические элементы. Но дело в том, что перенасыщение нейтрализует этот закон как у самых низших, так и у самых благородных племен, и примеров тому немало, так что не стоит удивляться, видя, как жадно бразильские женщины гуарани стремятся в объятия негра. Именно эта беспорядочность в сексуальных связях лучше всего показывает, до какой степени опустились народы Нового Света в ходе этнической деградации, начало которой следует искать в очень далеких временах.

Мы исследовали причины ранних переселений белой расы на юг и запад и констатировали, что они были следствием сильного давления со стороны многочисленных желтых народов на северо-востоке. Еще до переселения белых хамитов, семитов и арийцев финский поток, почти не встречая сопротивления у чернокожих жителей Китая, хлынул на них и далеко раздвинул свои границы за счет смешения. Спасаясь от жестоких завоевателей, многочисленные группы темнокожего населения стали спасаться бегством и рассеялись в разные стороны. Одни ушли в горы, другие на Формозские острова, в Японию, на Курилы или заселили опустевшие земли на западе, где соединились с желтыми племенами, которые не участвовали в общем потоке перенаселения.

Но путь из Южной Азии на другой континент оказался сопряжен с множеством трудностей и препятствий; с другой стороны, причины, которые вызвали исход из Америки огромных масс желтого населения, не позволили многим местным племенам остаться на родной территории. Таким образом, местное население сильно поредело и никогда не смогло оправиться от этой ужасной катастрофы, вынудившей эти массы искать спасения в других местах. Если мексиканцы и перуанцы представляли собой какую-то компактную совокупность в глазах испанцев, то португальцы нашли Бразилию малонаселенной, так же как англичане на севере встретили редкие племена, бродившие на бескрайних просторах.

Внимательные и добросовестные наблюдатели увидели в аборигенах Нового Света явные признаки социального вырождения и решили, что это результат агонии когда-то процветающего общества. Однако это совершенно неверно. Это был результат «слабой» крови, изначально состоявшей из самых низших элементов. Эти народы были настолько бессильны, что даже когда видели рядом с собой местные цивилизации, они оказывались неспособными имитировать их, так как они не знали даже землю, на которой жили. Империи Мексики и Перу, два ярких проявления местного гения, находились совсем рядом друг с другом, но ученые так и не обнаружили ни одной связующей нити между ними. Все говорит о том, что они просто не знали друг друга.

Однако они пытались расширить свои границы, но разделявшие их племена, оставались глухи к влиянию социального характера, так что два развитых общества были островками, никак не влиявшими друг на друга.

Между тем они долгое время развивались в замкнутом пространстве и достигли определенного могущества. Мексиканцы не были первыми цивилизаторами в этой стране. До них, т. е. до X в. н. э., тольтеки основали здесь большие поселения, а перед тольтеками имела место эпоха ольмеков, которые, очевидно, и были настоящими основателями этих больших и впечатляющих сооружений, развалины которых стоят посреди глухих лесов Юкатана. Громадные стены из грубых камней, тянущиеся на большие расстояния, придают этим памятникам величественный вид, особенно посреди богатой и мрачной растительности. После многодневного утомительного пути через девственные леса Чиапа путешественник застывает, пораженный зрелищем этих остатков человеческой мысли, являющих собой несравненную красоту. Но когда, оправившись от первых впечатлений, он рассматривает сделанные рисунки и перечитывает путевые заметки, он приходит к выводу, что все увиденное не является делом рук художественно одаренного или хотя бы высоко практичного народа.

Скульптурные украшения на стенах выполнены исключительно грубо и не несут никаких следов искусства. В отличие от семитских памятников Ассирии здесь отсутствует апофеоз материи и силы. Это робкие попытки имитировать форму человека и животных. «Мужские» расы, как правило, не дают себе труда нагромождать камни друг на друга, и нигде нет материальной нужды делать это.

Поэтому ничего подобного не встречается в Китае, а когда средневековая Европа возводила свои соборы, романский дух уже привил ей чувство прекрасного и способность к пластическим искусствам, которые белая раса хорошо воспринимает и доводит их до совершенства, но только через посредство меланийского элемента. В создании юкатанских сооружений также участвовал негритянский элемент, он вдохновил «желтые» инстинкты, несколько возвысил вкусы желтой расы, но он не смог привить ей вкус к настоящему созиданию.

Необходимо вывести еще одно следствие из изучения этих памятников. Дело в том, что малайский народ, который их построил, не только не обладал художественным вкусом в высоком смысле этого слова, но к тому же представлял собой победителей, имевших в распоряжении покоренные массы. Однородный и свободный народ никогда не создает такие творения: ему нужны вдохновители-чужестранцы, когда у него недостает воображения, или чужестранцы-исполнители, когда воображение у него богатое. В первом случае он использует хамитов, семитов, арийцев-иранцев или индусов, германцев, т. е. согласно понятиям любых народов — богов, полубогов, героев, священников или могущественных благородных людей. Во втором нельзя обойтись без порабощенных масс, чтобы воплотить замыслы своего гения. Зрелище развалин Юкатана наводит на мысль о том, что смешанное население этой страны, в период строительства этих дворцов, находилось под властью такой же смешанной расы, только содержавшей в себе меланийский элемент.

Тольтеки и ацтеки узнавали друг друга по невысокому лбу и светло-оливковому цвету кожи. Они пришли с северо-запада, где в окрестностях Нутуки до сих пор живут родственные им племена, и обосновались среди аборигенов, которые уже испытали на себе власть ольмеков и привили им цивилизацию, удивляющую нас сегодня.

При внимательном изучении мексиканской культуры времен ацтеков можно увидеть величественные сооружения, красивые ткани, изысканные нравы. Над всем этим стоит монархическая иерархия, смешанная со жречеством, которая имеет место всюду, где народные массы находятся под властью народа-завоевателя. Знать не лишена воинственной энергии и понимает государственное правление так, как это свойственно желтой расе. В стране существовала и литература. К сожалению, испанские историки многое исказили в этом отношении. Однако можно отметить, что китайский вкус, выражающийся в моральной сфере и в назидательной поэзии ацтеков. Мексиканские вожди, подобно всем американским касикам, испытывали пристрастие к велеречивому красноречию. Я уже говорил об истоках этого таланта. Политическое красноречие, четкое, простое, краткое, являющееся только выражением сути вещей, служит инструментом свободы и мудрости у арийцев всех племен, у дорийцев, у римских сенаторов сабинянской эпохи. Но совсем иное дело — витиеватое политическое красноречие, культивируемое специально, возвышенное до уровня искусства, которое, в конечном счете, становится риторикой. Его надо считать прямым результатом идейной разобщенности расы и ее моральной изоляции. Мы видели это у южных греков и семитизированных римлян. Его задача — соблазнить, обмануть, увлечь, вместо того, чтобы убедить. Такое красноречие" популярно у народов, не имеющих общей цели и воли, не знающих своего пути, отдающихся всякому, кто красиво говорит. И если мексиканцы так высоко почитали красноречивость, значит даже их аристократия не была однородной.

Четыре досадных факта портят впечатление от ацтекской цивилизации. Иератические человеческие жертвоприношения считались у них одной из основ социальной организации, одной из главных задач государственной и общественной жизни. Это была нормальная жестокость, убивающая без разбора мужчин, женщин, стариков, детей; она творила массовое убийство и находила в этом неизъяснимое удовольствие. Нет смысла напоминать, насколько эти убийства отличались от человеческих жертвоприношений, которые практиковались в германском мире. Ясно, что источником этого обычая было деградирующее презрение к жизни и душе, обусловленное черно-желтой смесью, которая сформировала эту расу.

Ацтеки никогда не занимались одомашниванием животных и не знали вкуса молока. Эта же странность наблюдается у некоторых групп желтого семейства.

Они имели графическую систему, и она была удивительно совершенной. Их письменность представляла собой только серию рисунков идеографического характера. Им далеко до египетских иероглифов. Такой метод использовался для сохранения исторических фактов, для передачи распоряжений и сообщений. Это было очень неудобно, но ацтеки и не стремились усовершенствовать свою письменность. В этом отношении они стояли ниже ольмеков, своих предшественников, которые считаются основателями Паленки, судя по некоторым надписям на сохранившихся руинах, где видны фонетические знаки.

Штурм Теночтитлана испанцами

Наконец, этот народ, живший у моря, на земле, где много рек, не знал судоходства и пользовался только примитивными пирогами и плотами.

Вот портрет цивилизации, сокрушенной Кортесом. Остается добавить, что этот завоеватель застал ее в пору расцвета: основание столицы, Теночтитлана, восходит к 1325 г. Достаточно было горстки белых метисов, чтобы низвергнуть ее в небытие! Когда была уничтожена политическая форма, не осталось и следа тех достижений, на которые она опиралась. Не более стойкой оказалась и перуанская культура.

Владычество инков, как и тольтеков и ацтеков, сменилось другой империей — аймарасов, главной территорией которых были высокогорные долины в Андах, на берегу озера Титикака. Сохранившиеся там памятники дают основание полагать, что аймарасы превосходили перуанцев, которые только копировали их. Орбиньи справедливо отмечает, что скульптуры Тихуанако отличаются большей утонченностью, чем поздние памятники, и в них можно найти стремление к идеальному.

Инки спустились с гор на запад в сопровождении нескольких племен. Это было в XI в. н. э., и необычным является тот факт, что правящее семейство было очень озабочено сохранением чистоты своей крови. Во дворце Куско император женился только на своих родных сестрах, чтобы обеспечить целостность наследственности, и в кругу самых близких родственников пользовался только священным языком, которым, по всей вероятности, был аймарасский.

Писарро

Такие этнические предосторожности правящего семейства свидетельствуют о том, что генеалогическая значимость самой расы-завоевательницы вызывает сомнение Инки, стоявшие далеко от трона, выбирали таких жен, какие им нравились. Тем не менее, если у их детей предками по материнской линии были аборигены, несмотря на терпимость, их не допускали к определенным должностям. Поэтому они не испытывали особой преданности к режиму, при котором жили, и поэтому Писарро так легко свалил верхушку этого общества, и перуанцы даже не пытались восстановить ее.

Инки не запятнали себя массовыми убийствами, напротив, их режим был очень мягким. Основное их внимание было направлено на агрикультуру, в отличие от ацтеков они приручали альпакасов и лам. Не отличались они любовью к красноречию, к словесным баталиям, и высшим законом у них было пассивное повиновение. В Перу не рассуждали, ничем не владели, и все работали на правителя. Основная функция чиновников состояла в том, чтобы распределять среди семей причитающуюся им долю общего труда. Каждый старался работать поменьше, потому что рвение не давало никаких преимуществ и привилегий. Никакие сверхчеловеческие таланты не могли поднять их обладателя на более высокую социальную ступень. Люди пили, ели, спали, а главное — простирались ниц перед императором и его приближенными, таким образом, перуанское общество было молчаливым и очень пассивным.

Зато оно было более прагматичным, чем мексиканское. Помимо крупных сельскохозяйственных сооружений инки строили отличные дороги и подвесные мосты. Но способ передачи мысли был самым примитивным и даже уступал рисункам Анахуака.

Они так же, как и ацтеки, не умели строить суда, и море в их районе оставалось безлюдным. Кстати, даже гуарани и караибы, завоеватели Антильских островов, тоже имели только выдолбленные из ствола дерева пироги.

Со всеми своими достоинствами и недостатками перуанская цивилизация была более расположена к лености желтой расы, между тем как активная жестокость мексиканцев свидетельствует о меланийском родстве. При таком глубоком этническом смешении рас Нового Света вряд ли можно сегодня выделить нюансы, отличающие различные составные элементы.

Остается рассмотреть третий американский народ, живший на северных равнинах, у подножия Аллеганийских гор, в очень далекие времена. Остатки крупных сооружений и многочисленные могилы часто встречаются в тех местах. Их можно разделить на несколько категорий, которые относятся к разным эпохам и расам. Но и в этом вопросе много неясного. До сих пор не обнаружено ничего позитивного на этот счет. Поэтому не стоит углубляться в проблему, столь мало изученную, чтобы не оказаться в плену пустых гипотез [Различные памятники очень грубой работы распространены вплоть до Северной Мексики и Калифорнии. Некоторые восходят к далеким временам и не имеют отношения к нынешним американским расам. Их следует отнести к следам первобытных финнов, поэтому не о них здесь разговор. Возможно, аллеганийцы передали нынешним ленни-ленапам мнемоническую письменность, представляющую собой произвольной формы знаки, начертанные на плитке для того, чтобы напомнить детали какого-то известного события.]. Оставим в покое аллеганийские племена и сразу перейдем к рассмотрению момента, который представляет собой трудность в определении истоков их культуры, а также культуры мексиканской и перуанской империи разных эпох. Здесь возникает вопрос: почему некоторые американские народы поднялись выше остальных и почему число таких народов так мало?

Чтобы ответить, достаточно вспомнить, что их развитие частично определялось случайными комбинациями желтых и черных элементов. Исходя из этого можно сказать, что американские цивилизации в принципе не поднимались выше того уровня, какого достигли лучшие малайские племена Полинезии. Тем не менее, в социальной организации ацтеков и кичинов есть нечто такое, что ставит ее выше образа жизни в Тонга-Табу или на Гавайях: более тесная «национальная» связь, более четкое осознание цели, которая, в свою очередь, также более сложная. Итак, можно заключить следующее: несмотря на то, что этим цивилизациям далеко до западного континента, в них чувствуется присутствие благородного, активного и энергичного элемента, и таким элементом на Земле мог быть только «белый». А их недостатки объясняются слабостью их истоков.

Эрнан Фернандо Кортес

Белые элементы не могли сформировать основу социального скелета: они только придали обществу объединяющую силу, и ничего больше. Им не удалось консолидировать весь социальный организм. Империя Анахуака датируется только X в., перуанская появилась в XI в., и нет никаких свидетельств того, что предшествующие им общества уходят корнями в далекие времена. Гумбольдт считает, что возраст социального движения в Америке не превышает пяти столетий. Как бы то ни было, оба великих государства, разрушенных Кортесом и Писарро, знаменуют собой упадок, потому что Анахуак стоит ниже ольмеков, а общество в Перуанских Андах — ниже аймарасов.

Присутствие белых элементов подтверждается самими американскими преданиями конца X и начала XI в., которые дошли к нам через скандинавов. Инки заявили испанцам, что религию и законы им принесли чужеземцы белой расы. Они даже говорили, что у этих людей были длинные бороды, чего вообще нет у коренных американцев. Такие свидетельства заслуживают внимания, несмотря на их мифологический характер.

Еще одно убедительное подтверждение вышесказанному. Скандинавы Исландии и Гренландии в X в. были уверены в том, что между Северной Америкой и Исландией имели место связи в самой далекой древности. Источником для них служили рассказы жителей Лимерика, которые совершали экспедиции в Америку, и иногда шторм отбрасывал их корабли либо на исландский берег, либо даже на американское побережье. Один галльский воин по имени Мадок отплыл с острова Британия и совершил далекое путешествие на запад. Он добрался до неизвестной земли и некоторое время пробыл там. Но когда он вернулся домой, его стала неотступно преследовать мысль о том, чтобы снова отправиться в заморскую землю, таинственная и прекрасная природа которой произвела на него сильное впечатление, и поселиться там. Он собрал людей — мужчин и женщин, — запасся провизией и на нескольких кораблях отправился в путь. Больше о нем ничего не слышали. Эта история была настолько популярна у гренландских скандинавов, что в 1121 г. епископ Эрик отплыл в ту далекую исландскую колонию, чтобы принести поселенцам утешение и укрепить их в вере.

Такие предания существовали не только в Гренландии и Исландии. Из Исландии они распространились в Англию, где в них поверили безоговорочно, и поисками потомков Мадока активно занялись английские поселенцы в Канаде; испанцы во времена Христофора Колумба также искали подданных великого китайского хана в Хиспаниоле. Даже появились свидетельства о том, что в индейском племени «мандана» обнаружили потомков галльских переселенцев. Конечно, все эти рассказы не имеют убедительного подтверждения, но их древность не вызывает сомнений.

В результате исландцы скандинавского происхождения приобрели репутацию отважных искателей приключений. Такое мнение тем более справедливо, что еще в 795 г. мореплаватели этой расы высадились в Исландии, тогда еще никем не заселенной, и основали там монастыри. Три норвежца — бог морей Наддог и два героя, Ингульф и Хьерлейф, — последовали этому примеру и в 874 г. основали на острове колонию из скандинавских аристократов, которые, спасаясь от деспотизма Харальда, искали новую землю, где они могли продолжать независимое и гордое существование древнеарийских одэлов. Мы привыкли видеть сегодняшнюю Исландию как остров действующих вулканов и наступающих льдов, и нам кажется, что в средние века она была так же мало населена, как сегодня, и служила придатком для других нормандских стран, но мы забываем о том, что когда-то она была очагом бурной деятельности.

С этой земли, облюбованной норвежской знатью, начинались великие предприятия, в которых участвовал весь скандинавский мир. Оттуда постоянно отплывали китобои и искатели новых земель, как на крайнем северо-западе, так и на юго-западе. Этот авантюрный дух поддерживали многочисленные скальды и монахи-эрудиты, которые, с одной стороны, несли миру античные знания Севера и воспевали свою расу, а с другой стороны, впитывали в себя южную литературу и переводили основные произведения романских авторов.

Таким образом, в X в. Исландия была средоточием интеллекта, имела большое и активное население, которое в основном переселилось сюда в 874 г., а затем в 986 г. основало первые поселения в Гренландии. Примера такого средоточия сил история не знает, за исключением, пожалуй, Карфагена. Исландия действительно напоминала город Дидона, творение аристократической расы, которая нашла в изгнании новую родину и опору своих прав.

За первыми скандинавами, ступившими на берег Гренландии, последовали колонисты, число которых быстро увеличивалось, и одновременно начались морские путешествия на юг [Гумбольдт отмечает, что восточная Гренландия очень близка к скандинавскому полуострову и северным берегам Шотландии, и это расстояние можно покрыть за четыре дня плавания.]. Так была открыта Америка, как будто Провидению было угодно, чтобы слава этого предприятия досталась самой благородной из рас.

Наши знания об истории отношений Гренландии с западным континентом невелики и неточны. С уверенностью можно говорить только о двух фактах. Во-первых, в X в. скандинавы добрались до Флориды, где увидели виноградники, поэтому они назвали эту теплую землю «Винландия». По их рассказам, в том краю находилась страна древних ирландских поселенцев, которая в документах той эпохи носит название «Hirttramanhakand», т. е. «Страна белых людей»; это название дали ей индейцы, первые авторы этих сведений, а те, кто об этом узнали, не замедлили перевести это слово как «Island it mikla» — «Великая Исландия».

Второй факт заключается в следующем. До 1374 г. между Гренландией и нижней Канадой существовали хорошие связи: скандинавы привозили оттуда строевой лес.

В ту же эпоху в жизни гренландского и исландского населения произошла значительная перемена. Ледники, захватывающие все большую территорию, сделали климат очень суровым, а почву малоплодородной. Население быстро сократилось, и скоро Гренландия совсем опустела, причем даже неизвестно, что стало с ее жителями. Однако природные катастрофы не могли просто так уничтожить их. Еще сегодня можно видеть остатки многочисленных жилищ и церквей, которые, скорее всего, были брошены и разрушились только от времени и запустения. Эти руины не несут никаких следов катаклизма, который, якобы, поглотил тогдашних жителей. Выходит, жители покинули свою землю и отправились на поиски новой. Но куда они поплыли?

Ученым хотелось найти их следы в странах северной Европы, но они забывали о том, что речь идет не об отдельных людях, а именно о населении, масса которого, появись она в Норвегии, Голландии или Германии, непременно привлекла бы внимание историков. Однако этого не было. Более вероятно и более логично считать, что гренландские скандинавы и часть исландцев, издавна зная о теплых, богатых и плодородных землях (например, о «Винландии») и привыкшие плавать в западных морях, постепенно переселились на новый континент точно так же, как их соотечественники из Швеции и Норвегии недавно покидали свои неприветливые скалы и отправлялись в Россию и Галлию.

В качестве отступления хочу отметить следующее. Скандинавы Исландии и Гренландии, жившие в условиях одэла, больше занимались историей своих семей, чем историей народа. Поэтому я главным образом пользовался «домашними» хрониками и песнями, прославляющими подвиги героев. При таком положении вещей можно предположить, что рассказы о путешествиях затерялись во времени вместе с семействами, которые были их участниками. Единственное, что дошло до нас, — это документы, относящиеся к расе Эрика Рыжего. И вполне возможно, что если мореплаватели из этого дома имели постоянные связи с Винландией, которую они и открыли и которую считали своим владением, то и другие группы отправились по их следам в другие места того благодатного края, которые они считали своими владениями по тому же праву. Это только гипотеза, но она не беспочвенна: на одной исландской карте конца XIII в. Земля разделена на четыре части — Европа, Азия, Африка и четвертая часть, занимающая целое полушарие, которая называлась «Южный край обитаемой суши». Кстати, эта карта — не единственная в своем роде, она доказывает, что исландцы знали не только северную, но и южную часть американского континента.

Таким образом, местные расы нового континента получили дозу белой крови, а те, среди которых жили исландские или скандинавские метисы, смогли создать цивилизации, между тем как их менее везучие сородичи остались в полудиком состоянии. Но поскольку белый элемент в малайских массах был слишком слабым, чтобы создать что-нибудь значительное и долговременное, таких обществ было немного, и они были слабы, несовершенны и быстро деградировали. Если бы Колумб заново открыл Америку не в XV в., а в XIV, европейцы, скорее всего, не обнаружили бы ни Мексики, ни Куско, ни храмов Солнца, а лишь сплошные леса и в лесах — руины и дикарей [Гумбольдт датирует формирование цивилизации ацтеков и инков периодом между скандинавскими экспедициями и XV в. По его мнению, эти два социальных достижения Америки намного уступали тем, что существовали за пять столетий до них. Здесь уместно напомнить очень распространенную и правдоподобную гипотезу, которая приписывает жителям Восточной Азии, Китая и Японии большой вклад в создание цивилизаций нового континента Прескотт в своей истории о завоевании Мексики, Мортон и большинство современных археологов либо поддерживают ее, либо почти не подвергают сомнению. В самом деле, нет ничего неестественного в том, что когда-то между континентами существовали случайные или неслучайные связи, и возможно, в один прекрасный день будет доказано, что страна Фон-Данг, которую упоминают китайские авторы как якобы находящуюся на западе, — это не что иное, как американский континент. Впрочем, я не основываю свои рассуждения на таких предположениях. А когда этот факт будет подтвержден, окажется, что Америка приняла не только скандинавов, но и определенную порцию благородных элементов через посредство отважных малайцев.].

Американские цивилизации были настолько несостоятельны, что они обратились в прах при первом толчке. Племена, составлявшие их, рассеялись в разные стороны перед натиском упорных завоевателей, а оставшееся население оказалось перед выбором: идти путем новых господ или продолжать прежнюю дикую жизнь. Большинство выбрали второе, и сегодня в дикости они могут соперничать с аборигенами Австралии. В их числе одно бразильское племя, у которого есть ритуальная песня примерно с такими словами:

Когда я умру, не оплакивайте меня"
Меня будет оплакивать коршун.
Когда я умру, бросьте меня в лесу
Меня похоронит армадилл

Тут больше нечего сказать. Американские народы только на один краткий момент увидели свет цивилизации. И снова возвратились к полубессознательному существованию, из которого их может освободить лишь физическая смерть.

Впрочем, я ошибаюсь. Многие из этих народов, напротив, ограждены от такой жалкой участи. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на вещи под другим углом зрения.

Как смешение аборигенов и исландских и скандинавских поселенцев привело к рождению относительно цивилизуемых метисов, точно так же потомки испанских и португальских завоевателей, женившись на женщинах покоренных стран, сформировали смешанную расу, превосходящую местное население. Однако, рассуждая о судьбе американцев, не надо забывать о влиянии, которое такой союз оказывает на американских европейцев. Если индейцы испанских и португальских колоний менее дикие и более многочисленные, чем жители других районов нового континента, надо иметь в виду, что совершенствование их способностей очень незначительное, и неизбежным продолжением такого процесса станет деградация господствующих рас. Южная Америка, по причине своей креольской крови, неотвратимо идет к вырождению метисов.


ГЛАВА VIII. Европейская колонизация Америки

Отношения американских аборигенов с европейскими народами после открытия континента в 1495 г. очень различны по характеру и определяются степенью первородного родства между группами населения. Говорить о родственных отношениях между народами Нового Света и мореплавателями Света Старого на первый взгляд некорректно. Но при глубоком рассуждении оказывается, что в этом нет ничего неестественного. Давайте рассмотрим этот вопрос подробнее.

Из европейских наций наибольшее влияние на индейцев оказали испанцы, португальцы, французы и англичане.

С самого начала подданные католических королей сблизились с местным населением. Конечно, их грабили, притесняли и очень часто уничтожали. Без этого не обходится ни одно завоевание или владычество. Но фактом является то, что испанцы отдали дань уважения политической организации аборигенов и уважали то, что не противоречило их законам. Они награждали титулом дворянина или «дона» местных вождей и, обращаясь к Монтесуме, пользовались подобающими его сану выражениями. Даже после его казни они называли Монтесуму «его величество». Они приняли его родственников в круг знати, так же они вели себя по отношению к инкам. Они часто женились на дочерях касиков, и часто семья идальго роднилась с мулатской семьей. Возможно, такое отношение испанцев, которое мы назвали бы либеральным, было вызвано необходимостью приручить слишком многочисленное местное население, но так же они вели себя и в других странах, где жили дикие и редкие племена: в Центральной Америке, в Боготе, Калифорнии. Их примеру следовали и португальцы. Очистив район вокруг Рио-Жанейро, они быстро смешались с прежними хозяевами этой земли. Разумеется, такая простота нравов происходит из некоего расового притяжения между победителями и побежденными.

Торжественная процессия императора Монтесумы

Торжественная процессия
императора Монтесумы

В жилах искателей приключений с испанского полуострова, которые большей частью принадлежали к андалузцам [Исключением является европейское население Чили Большинство европейцев пришли сюда из северной Испании и в меньшей степени смешались с аборигенами. По этой причине они превосходят жителей соседних стран, в частности, что касается политического устройства.], преобладала семитская кровь, а желтые элементы, обусловленные иберийскими и кельтскими корнями, придавали им малайские черты. Белые принципы намного уступали меланийской сущности. То есть имело место настоящее родство между победителями и побежденными, что способствовало быстрому их смешению.

Что касается французов, дело обстояло примерно так же. В Канаде наши предки-переселенцы часто вступали в браки с аборигенами и, в отличие от англосаксонских колонизаторов, они легко перенимали образ жизни сородичей своих жен. Смешение было настолько интенсивным, что сегодня трудно встретить старую канадскую семью, не затронутую хотя бы далекой связью с индейской расой. Однако те же самые французы, такие терпимые на Севере, даже не допускали и мысли о союзе с неграми на Юге, считая это позором, а мулатов считали выродками. Причину такой непоследовательности нетрудно объяснить. Большинство семей, которые приехали первыми в Канаду и на Антильские острова, — выходцы из Бретани или Нормандии. Что касается их галльского происхождения, существовало родство с желтыми малайскими племенами Канады, тогда как их природа отторгала союз с черной расой.

Было бы несправедливо считать, что гражданин Мексиканской Республики или скороспелый генерал, какие на каждом шагу попадаются в Аргентинской Конфедерации, находятся на одном уровне с людоедом Ботоендо, но нельзя также не отрицать, что не существует четкого расстояния, разделяющего их, и что во многих отношениях проявляется их сходство. Все эти индейцы, живущие в лесах, наполовину белые, наполовину аборигены, от президента государства до последнего бродяги, прекрасно понимают друг друга и могут жить бок о бок. Правительство Южной Америки, конечно, нельзя сравнить с гаитянской империей, однако приходится признать, что эти люди, которые еще недавно бурно приветствовали так называемое освобождение своих народов и ожидали прекрасных плодов этого события, сегодня правят массой метисов с крайней суровостью. Зато они преклоняются перед англосаксами, о которых мы поведем речь ниже.

Англосаксы британского происхождения представляют собой расу, наиболее далекую от аборигенов и африканских негров. Конечно, и у них можно найти финские следы, но они нейтрализованы германской природой. Поэтому по отношению к чистым или метисным представителям обеих крупных низших разновидностей семейства они являются непримиримыми антагонистами. Что до остальных независимых стран Америки, они представляют собой сильные государства в сравнении с агонизирующими соседями. Последние, в силу отсутствия компактной этнической организации и хоть какого-то опыта цивилизации или энергичного правления, погрузились в полную анархию, в которой соединились все пороки малайской Америки и романизированной Европы.

Таким образом, англосаксы Соединенных Штатов не стали живительным элементом нового континента. По отношению к другим народам они оказались в положении такого же обременительного превосходства, в каком находились когда-то все ветви арийского семейства — индусы, кшатрии-китайцы, иранцы, сарматы, скандинавы, германцы — среди массы метисов. Интересно наблюдать их отношение к остальным представителям человечества. Англосаксы ведут себя как господа перед низшими народами и даже теми, которые чужие для них, так что на их примере можно изучить результаты контакта сильной и слабой рас, тем более что удаленность во времени и отсутствие точных исторических сведений не дают возможности проследить этот процесс в прошлом.

Остатки англосаксов в Северной Америке составляют группу, которая нисколько не сомневается в своем врожденном превосходстве над остальным миром и в своих правах, вытекающих из этого превосходства. Воспитанные на таких традициях, которые скорее являются инстинктами, они даже не потрудились, в отличие от германцев, поделить территорию с прежними хозяевами. Они просто прогнали их или скупили земли за бесценок. В силу своей рассудительности и приверженности к проявлению законности они нашли тысячи уловок, чтобы узаконить свои грабительские действия. Они выдумали красивые слова и целые теории, чтобы оправдать свое поведение. Возможно, в глубине души, где сохранились остатки совести, они сознают, что поступают нехорошо, но от этого ничего не меняется.

К неграм они относятся не лучше, чем к аборигенам: если последних они обирают до нитки, то первых заставляют трудиться, как каторжников, причем все это никак не согласуется с принципами гуманности, которые они проповедуют. Такая непоследовательность требует объяснения. Тем более что такого не позволяли себе германцы: ограничиваясь частью добычи, они оставляли другую часть земли в распоряжении покоренного населения. У них даже не было желания завладеть всем. Они имели слишком грубые нравы, чтобы привить своим подданным страсть к спиртным напиткам — это уже современная идея. Такое не приходило в голову ни вандалам, ни готам, ни франкам, ни первым саксонам, а также древним цивилизациям, которые были более развращены. Ни брахман, ни древний маг не чувствовал необходимости истребить вокруг себя все, что не соответствовало его принципам. Наша цивилизация — единственная, которая обладает таким инстинктом и одновременно такой разрушительной мощью; единственная, которая без гнева и злобы, напротив, считая себя исключительно мягкой и гуманной, неустанно окружает себя могилами. Причина в том, что она существует только для того, чтобы извлечь из всего больше пользы, а то, что не служит этой пользе, вредно для нее, поэтому все вредное заранее осуждено на уничтожение.

Джефферсон

Англо-американцы, убежденные и верные приверженцы такой культуры, действовали сообразно ее законам. Они без всякого лицемерия полагали своим правом присоединиться к протестам XVIII в. против всякого политического принуждения, против рабства черных, в частности. Партии и народы, как и женщины, пользуются правом попирать логику, смешивать в кучу самые противоречивые интеллектуальные и моральные понятия, причем совершенно искренне. Сограждане Вашингтона, энергично требуя освобождения негров, не считают своей обязанностью подать пример; подобно швейцарцам, которые из любви к равенству применяют к евреям средневековое законодательство, американцы третируют негров с исключительным презрением. Даже герои американской независимости являли собой пример такого несоответствия между максимами и поступками. Джефферсон в отношениях со своими чернокожими невольницами и детьми, плодами этих отношений, оставил воспоминания, в которых описаны подробности, не уступающие деяниям первых белых хамитов.

Американские англосаксы — искренне верующие: это черта благородной части их происхождения. При этом они не признают деспотизма закона. Будучи христианами, они, конечно, не собираются, подобно древним скандинавам, штурмовать небо или сразиться с Божественным Провидением, но они свободно рассуждают о нем, что также типично для их арийских предков, не отрицают его и, оставаясь посредине между суеверием, с одной стороны, и атеизмом, с другой, испытывают одинаковый ужас перед тем и другим.

Со своей неуемной жаждой царить, командовать, владеть, захватывать и расширять захваченное англосаксы Америки являются в основном земледельцами и воинами — я имею в виду профессию воина, а не воинственность. Это противоречит духу независимости. Во все времена последнее качество было основой и движущим механизмом их политического существования. И они приобрели его не в результате разрыва с природой — они всегда им обладали. То, что они получили в результате своей эволюции, имеет большое значение, потому что именно с этого момента они оказались абсолютными и свободными хозяевами своей воли, которая диктовала необходимость расширения их владений. Но что касается основ их внутренней организации, они не придумали ничего нового. С участием метрополии, или без ее участия, народы нынешних Соединенных Штатов сформировались в одном общем направлении. Их административные институты, их настороженное отношение к главе государственной власти, их приверженность к федеративной раздробленности напоминают «висам-пати» древних индусов и разделение на племена и лиги родственных народов, древних властителей северной Персии, Германии, саксонской Гептархии. В институте земельной собственности можно увидеть развитие принципа одэла.

Поэтому обычно преувеличивают значимость событий, которые обусловили славу Джорджа Вашингтона. Конечно, эти события имели большое значение для судеб англосаксов, переселившихся в Америку, это была блестящая и плодотворная эпоха, но неправильно было бы видеть в них рождение нации. Независимость явилась неизбежным результатом уже существовавших принципов, но звездный час Соединенных Штатов Америки еще не наступил.

Этот республиканский народ обладает двумя особенностями, которые коренным образом отличаются от естественных тенденций всех демократических обществ, вышедших из чрезмерного смешения. Во-первых, это приверженность к традиции, или, если воспользоваться юридическим термином, к прецеденту. В Америке происходит постоянное изменение институтов, вместе с тем у выходцев англосаксов наблюдается явно выраженное отрицание быстрых и радикальных перемен. У них сохранились многие законы, принесенные из метрополии в колониальные времена. Среда современных веяний некоторые из них источают запах обветшалости, напоминающий феодальную эпоху. Во-вторых, те же самые американцы больше, чем они в этом признаются, озабочены социальной градацией: все они стремятся к обладанию. Звание гражданина не более популярно у них, чем рыцарский титул «эсквайр».

Эти черты у демократов Нового Света указывают на желание повысить свой статус, что в корне отличается от принципа революционеров древности. Последние, напротив, стремились опуститься как можно ниже, чтобы разрушить благородную этническую основу.

То есть англосаксы Америки являются совсем не тем, что обычно понимают под словом «демократы». Скорее всего, это штаб без войска. Это люди, предназначенные для владычества, которые не могут реализовать свое предназначение, угнетая людей, равных им, но которые охотно делают это в отношении тех, кто стоит ниже их. В этом смысле они находятся в ситуации, аналогичной той, в которой были германские народы незадолго до V в. Одним словом, речь идет о людях, которые стремятся к власти, к высокому положению и которые обладают средствами для их достижения. Вопрос в наличии благоприятных для этого условий. Как бы то ни было, в глазах мексиканца охотник из Кентукки представляет собой опасность. Он есть последнее выражение образа германца; это — франк или лангобард нашего времени. И мексиканец имеет основание считать его варваром.

При этом, независимо от взгляда запуганных народов, варварство дальше продвинулось в прагматичной цивилизации, нежели они. И такое положение дел не беспрецедентно. Когда армии семитского Рима завоевали царства Нижней Азии, римляне и эллины черпали свою культуру и свой образ жизни в тех же истоках. Селевкиды и Птолемеи считали себя намного утонченнее и благороднее, потому что они больше времени провели в состоянии разложения и упадка и в большей степени обладали вкусом к прекрасному. А победа досталась римлянам — более прагматичным и позитивным, хотя отличавшимся меньшим блеском, чем их противники. Они оказались правы, и история подтвердила это.

Американских англосаксов ждет такое же будущее. Либо благодаря силе, либо за счет социального влияния североамериканцы должны распространить свой образ жизни на весь новый континент. Но кто или что может их остановить? Разве что их собственная раздробленность, если она проявится слишком рано. Кроме этой опасности, им нечего бояться.

Рассуждая о влиянии Соединенных Штатов на остальные общества Нового Света, мы вели речь только о расе, основавшей американскую нацию, и полагали, что сегодня эта раса сохранила свои этнические достоинства. Однако это совсем не так. Напротив, американский союз с начала нынешнего века, особенно в последние годы, принял на свою территорию огромную массу самых разнородных элементов. Это новый фактор, который может в какой-то мере изменить высказанные выше выводы.

Разумеется, значительный приток новых принципов, которые несут с собой эмигранты, не способен привести к ослаблению союза по отношению к другим американским обществам. Последние, состоящие из аборигенов и негров, стоят намного ниже, а переселенцы из Европы, несмотря на вырождение, все-таки превосходят мексиканцев или бразильцев. Поэтому я не сомневаюсь в моральном превосходстве Северных Штатов Америки над остальными политическими организмами этого континента, хотя, что касается сравнения республики Джорджа Вашингтона с Европой, дело обстоит совсем по-другому.

Англосаксонское население, т. е. первые английские колонисты, больше не составляет большинство, и, несмотря на то, что каждый год на американскую землю прибывают сотни тысяч ирландцев и немцев, нацию ждет угасание. Впрочем, она уже значительно ослаблена процессом смешения. Еще какое-то время она сохранит видимость прогресса, затем эта видимость исчезнет, и империя окажется в руках смешанной группы, в которой англосаксонский элемент будет играть подчиненную роль. Уже сейчас первооткрыватели уходят с побережья на запад, где ситуация более благоприятна для их активности и духа авантюризма.

А что представляют собой новые переселенцы? Это осколки тех рас старой Европы, от которых почти нечего ожидать. Это остаточные продукты всех народов: ирландцы, немцы, неоднократно перемешанные, французы, смешанные не меньше, итальянцы, которые в смысле смешения превосходят всех. Скопление всех этих выродившихся типов приводит к усилению этнического беспорядка; в этом беспорядке нет ничего необычного и нового: такая ситуация не раз наблюдалась на нашем континенте. Ничего плодотворного не получится из этого, а если продукты самых различных комбинаций немцев, ирландцев, итальянцев, французов и англосаксов вдруг объединятся на юге с населением, вобравшим в себя индейские, негритянские, испанские и португальские элементы, тогда образуется невообразимая смесь.

Мы с интересом наблюдаем за мощным движением утилитарных инстинктов в Америке. Я не сомневаюсь в размахе этого процесса, но разве он является чем-то уникальным? Разве там происходит нечто такое, чего не было в Европе? Разве это зрелище дает хоть какие-то основания предполагать будущий триумф юного человечества, которому еще предстоит появиться на свет? Если трезво взвесить все «за» и «против», мы убедимся в тщетности таких ожиданий. Соединенные Штаты Америки — не первое государство на земле, пропитанное духом коммерции. Его предшественники не оставили никаких признаков возрождения расы, из которой они вышли.

Карфаген пережил блеск и расцвет, какого вряд ли достигнет Нью-Йорк. Карфаген был богат и велик. В его руках находилось северное побережье Африки и большая территория в глубине континента. Его основа была более благородной, чем переселенцы-пуритане из Англии, потому что она состояла из остатков самых чистых семейств Ханаана. Карфаген завладел всем, что потеряли Тир и Сидон. Однако Карфаген ничего не прибавил к семитской цивилизации и не уберег ее от упадка.

Константинополю предрекали затмить собой все, что было в настоящем и прошлом, и преобразовать будущее. Имея самое благоприятное географическое положение и земли, самые плодородные в империи Константина, он имел все возможности для беспрепятственного развития и прогресса. Он был населен грамотными людьми, он владел огромными богатствами, он был знаком со всеми достижениями промышленности и торговли в Европе, Азии и Африке — словом, у него не было соперников. И он ничего не создал, не излечил ни одну из социальных болезней, скопившихся за долгие века в римской вселенной, из среды его населения не вышла ни одна живительная идея. Так что не стоит ожидать, что более счастливыми в этом смысле окажутся Соединенные Штаты Америки, имеющие более вульгарное население, чем в Карфагене.

Весь опыт прошлого доказывает, что собрание истощенных этнических принципов не может привести к обновлению. Более того, было бы опрометчиво ожидать, что эта республика Нового Света сможет завоевать окружающие ее страны. То есть маловероятно, что она может сравниться с успехом семитского Рима. Что касается обновления человеческого общества и создания более высокой, или хотя бы другой, цивилизации, что, впрочем, одно и то же, это возможно только при наличии относительно молодой и чистой расы. В Америке ее нет. Все усилия этой страны ограничиваются развитием некоторых сторон европейской культуры, причем не всегда самых лучших, и копированием остального мира [Пикеринг, рассуждая о гении американских англосаксов в области искусств, замечает, что большинство народных песен его соотечественники заимствовали у чернокожих рабов, не имея таланта придумать что-то лучшее. Здесь уместно напомнить, что кимрийцы старательно копировали спиральные рисунки, изобретенные финнами.]. Это нация, считающая себя молодой, на самом деле — старый европейский народ. Во время долгого и тяжелого путешествия на новую родину океанский воздух не сделал переселенцев моложе. Какими они отплыли из старой Европы, такими и приплыли на новую землю. Простое перемещение с одного места на другое не возрождает полуистощенные расы.


Общее заключение

Человеческая история похожа на огромное тканое полотно. Земля — это подрамник, на который оно натянуто. Прошедшие столетия — это неустанные ткачи. Рождаясь, они сразу берутся за работу и выпускают челнок из рук только для того, чтобы умереть. Так под этими умелыми пальцами создается мировое полотно.

Это полотно отличается многоцветием и состоит из разных видов пряжи. Его рисунок не похож на произведения деловитой Паллады, скорее он напоминает вдохновенный плод художников Кашмира. В нем, в самых капризных и причудливых сочетаниях, присутствуют самые необычные рисунки, и, отвечая всем законам строгого вкуса, это великое произведение отличается непревзойденной красотой.

Две низшие разновидности человечества, черная раса и желтая раса, являются грубой основой — хлопком и шерстью, — в которую второстепенные группы белой расы вплетают шелковые нити, тогда как арийское семейство, перетекая тонкими ручейками из поколения в поколение, накладывает на поверхность ткани свои арабески из серебра и золота.

Таким образом, история являет собой одно целое, и все ее аномалии находят свое объяснение и укладываются в правила, если только отвлечься от бездумного созерцания отдельных деталей и охватить взором всю картину, если выделить в ней схожие факты, сопоставить их и сделать выводы. Но природа человека настолько несовершенна, что, приближаясь к месту событий, он инстинктивно стремится упростить их, т. е. исказить, сократить их число, избавиться от всего, что ему мешает. Только исказив их, он находит их прекрасными, потому что они становятся легкими для понимания, между тем, лишенные части своих богатств, они превращаются в безжизненные останки действительности.

История — такая же наука, как и все остальные. Она включает в себя тысячи элементов, на вид разнородных, которые под многочисленными переплетениями скрывают или представляют в другом ракурсе исток, таящийся в самой глубине. Отбросить то, что смущает взгляд, — значит более четко увидеть оставшиеся куски картины, но тогда происходит искажение меры и относительной значимости частей целого и невозможность проникнуть в истинный смысл этого целого.

Чтобы избежать этого недостатка, надо взяться за решение задачи со всеми присущими ей трудностями. Если вначале ограничиться поиском главных источников предмета, мы обнаружим, что их всего три, и из них вытекают события и явления, достойные нашего внимания. Первый из таких источников — деятельность отдельного человека, второй — создание политических центров, третий, самый главный, оживляющий два первых, — это способ социального существования. Теперь добавим к этим трем источникам движения и изменения фактор взаимопроникновения обществ, тогда мы получим общие контуры нашего предмета. История со своими причинами, движущими силами и главными результатами окажется замкнутой в этом большом круге, и теперь можно приступать к анализу самых мелких деталей, не опасаясь тех неизбежных ошибок, которые имеют место при других способах изучения.

Деятельность человека, взятого отдельно от других, выражается в развитии интеллекта и в игре страстей. Наблюдение за этим процессом и за его драматическими результатами поглощает все внимание большинства мыслителей. Они видят лишь человека, который действует, уступает или сопротивляется своим желаниям и наклонностям, направляет их в нужное русло или вовлекается в их бурный водоворот. Конечно, нет ничего более впечатляющего, чем зрелище борьбы человека с самим собой. Кто может усомниться, что он действует самостоятельно, выбирая одну из альтернатив? Бог следит за ним и судит его, исходя из нравственного добра, которое человек сделал, и из нравственного зла, которое он отверг, но никак не исходя из меры его способностей, и не ограничивает его свободу выбора.

Человек действует только в узкой сфере. Даже самый могущественный из людей, самый просвещенный и энергичный, может протянуть свою руку на ограниченное расстояние. Самые великие замыслы Цезаря не в состоянии охватить весь земной шар. Их действие затрагивает ограниченное число людей и один или несколько политических центров. В глазах современников это уже много, но для истории — мало. И новые поколения с трудом находят их следы. То же самое можно сказать о деятельности Александра Македонского или испанского короля Карла V, в чьих владениях никогда не заходило солнце.

Итак, великие люди не всемогущи. Эти люди умеют соразмерять то, что они сделали, с тем, что они хотели сделать. Им известно, что их власть не может распространиться даже на один континент, что даже в своих дворцах они не могут жить так, как им бы хотелось, что если их вмешательство замедляет или ускоряет ход событий, то это похоже на то, как ребенок пытается запрудить ручей, но не может помешать его течению.

Лучшая часть их воспоминаний заключается не в блеске ума и гения, а в понимании вышеуказанного факта. Здесь конец исторического могущества человека, действующего в самых благоприятных условиях. Оно не есть причина: оно — всего только временное средство и чаще всего элемент украшения. Но при всем этом необходимо признать за ним способность привлечь к себе всеобщий интерес, тем более что безличный ход событий кажется нам скучным зрелищем. Различные школы придавали ему исключительное значение, и именно могущество отдельных личностей всегда вызывает интерес людей к реликвиям прошлых времен.

Теперь посмотрим, что такое политический центр, о котором мы упоминали выше. Это совокупность человеческих желаний, т. е. сам по себе он представляет собой волю. Политический центр, или, иными словами, народ, имеет свои страсти и свой интеллект. Независимо от количества людей, которые его составляют, он обладает смешанной индивидуальностью, которая есть результат всех общих понятий, тенденций, идей, подсказанных массой. Иногда он выражает интересы меньшинства, иногда следует за волей большинства; его также можно назвать слепым вдохновением, не принадлежащим никому. Короче говоря, народ в своей коллективной совокупности, в своих многочисленных проявлениях и функциях, представляет собой реальное существо, сосредоточенное в одном теле. Его власть сильнее и одновременно она менее надежна и длительна, поскольку она скорее инстинктивна, чем осознанна, более негативна, чем утвердительна, и во всех случаях она менее непосредственна, чем власть отдельных людей. Народ меняет свои воззрения несколько раз в течение столетия, это объясняет видимость упадка и видимость возрождения. В течение нескольких лет он может покорить своих соседей, затем покориться им; он может любить свои законы и подчиняться им, затем вдруг ему вздумается бунтовать, чтобы через несколько часов с тоской думать о рабстве. Во всех своих бедах и несчастьях он обвиняет своих правителей: это доказывает, что в нем живет органичная слабость, происходящая от несовершенства его личности.

Народ всегда нуждается в человеке, который понимает его волю, истолковывает ее и показывает, куда надо идти. Если человек ошибается, народ восстает, а затем покорно идет за другим, который не ошибается. Здесь речь идет о потребности в постоянном обмене между коллективной и личной волей. Чтобы из этого получился позитивный результат, необходимо объединение этих двух волевых факторов — будучи раздельными, они бесплодны. Поэтому монархия — это единственная рациональная форма правления.

Тем не менее, в истории человечества не раз подтверждался тот факт, что объединение властителя и нации приводит только к выявлению способностей или возможностей и к предотвращению опасности, исходящей из области, которая находится вне их сферы. Во многих случаях, когда властитель видит путь, угодный подданным, не его вина, если у подданных недостает сил, чтобы проделать этот путь.

Представим, что ужасное несчастье обрушилось на нацию. Недальновидность, безрассудство или бессилие правителей ведут к краху. Нация становится добычей более сильного государства. Ее границы стираются, ее порванные знамена становятся лоскутками в чужих победных знаменах. Но означает ли это конец нации?

Историки отвечают на этот вопрос утвердительно. Всякий покоренный народ больше ничего не стоит, и если речь идет о далеких временах, историки, не задумываясь, вычеркивают его из списка живых и объявляют исчезнувшим в материальном смысле.

Но если не делать столь поспешных заключений и изучать факты, тогда мы обнаружим, что нация, политически уничтоженная, продолжает существовать под другим именем, что она сохраняет свои формы, свой дух, свои способности и влияет, как и прежде, на население, в состав которого она вошла. Поэтому не политическая форма дает жизнь массам, формирует их волю и их образ жизни. Массы обладают всем этим, даже не имея своих границ. Они получают все это из сферы, более высокой, чем они сами.

Здесь открываются неисследованные области, которые не измеряются территорией того или иного королевства или изменениями в составе населения, но охватывают все перспективы общества вместе с пружинами и движущими силами цивилизации, которая дает жизнь этим массам.

Рождение, развитие, закат общества и его цивилизации — это явления, которые увлекают наблюдателя далеко за горизонты, обычно замечаемые историками. В своих исходных причинах они не несут на себе печати человеческих страстей или намерений — это слишком непрочная материя, чтобы ей нашлось место в столь длительном процессе. Здесь мы видим только разные формы интеллекта, предназначенные для различных рас и их сочетаний, только самые основные признаки, свободные от авторитета независимого арбитра, самые врожденные, т. е. самые фатальные, — те, которые человек или народ не может ни присвоить себе, ни сбросить с себя. Таким образом, над всеми преходящими и намеренными действиями, исходящими либо от отдельного человека, либо от толпы, возвышаются генерирующие принципы, которые осуществляют свое влияние неуклонно и непрестанно. Из этой абсолютной сферы, где они сочетаются и взаимодействуют, каприз человека или нации не в состоянии извлечь никаких случайных результатов. Именно там, в ходе нематериальных вещей, в высшей сфере, работают активные силы, основополагающие принципы, находящиеся в вечном соприкосновении, как с человеком, так и с массой.

Эти активные силы и основополагающие принципы или, если придать им конкретную форму, эта душа, до сих пор незаметная и безличная, входит в число главных космических механизмов. В этом неосязаемом мире душа выполняет функции, аналогичные тем, какие осуществляют электричество и магнетизм в других сферах творения, и точно так же, как электричество и магнетизм, ее можно констатировать по ее функциям или, вернее, по некоторым из ее функций, но ее нельзя пощупать, описать и анализировать во всей ее целостности, в ее абстрактной сущности.

Нет никаких доказательств, что душа есть эманация человека и политических организмов. Душа живет через них и для них. Сила и здоровье цивилизаций — это также мера силы и здоровья души, но если считать, что душа достигает высшей точки своего развития у отдельных личностей и у отдельных наций в то самое время, когда цивилизации приходят в упадок, тогда придется заключить, что ее можно сравнить с воздухом, которым мы дышим и который в плане творения имеет смысл существования только в продолжение жизни общества, которое он питает; что, в сущности, он чужд обществу, что он есть нечто внешнее по отношению к нему и что его разрежение влечет за собой смерть этого общества.

Эта великая душа проявляет себя в двух формах — мужской и женской. Напомню, что я имею в виду субъективное отношение, с одной стороны, и объективную способность, с другой, без всякой связи с идеей превосходства. Эта душа циркулирует двумя потоками, проникая в самые мелкие поры и самые последние молекулы социального организма.

Поскольку основной смысл существования общества состоит в том, что оно не зависит от человека, оно не приводит ни к каким результатам, за которые человек несет ответственность. Таким образом, общество свободно от идеи нравственности. Само по себе оно не может быть ни добродетельным, ни порочным, ни умным, ни глупым — оно просто существует. Ни действия человека, ни намерения народа не служат толчком к созданию общества. Среда, через которую оно приходит к позитивному существованию, должна иметь необходимое количество соответствующих этнических элементов; здесь снова напрашивается сравнение с физическими телами: некоторые из них легко принимают электрический заряд, а другие отторгают его. Сущность общества изменяет не воля монарха или его подданных, а этнический состав в силу тех же законов. Общество заключает в себе свои народы точно так же, как небо обволакивает землю: небо, которого не касаются испарения болот или языки пламени из жерла вулканов, в своей безмятежности является идеальным образом общества.

Общество навязывает народу определенный образ жизни и втискивает его в рамки, из которых народ, как покорный раб, не может выйти и даже не пытается это сделать. Оно диктует ему законы, диктует волю, предписывает ему, что следует любить, презирать и ненавидеть. В строгом соответствии с этническими законами оно определяет, что есть слава и что бесчестье, оно ставит победителей и побежденных на одну ступень, и только новый поворот в этнической ситуации может вновь расставить их по своим местам.

Общество оказывает такое сильное давление не только на народ, но и на отдельных людей. Оно оставляет им право на мораль, формы и правила которой оно же устанавливает, вбивая их в головы людей с самого рождения и указывая им единственный путь в жизни.

Поэтому, прежде чем рассматривать историю страны, необходимо изучить истоки и природу общества, частью которого является данная страна. Необходимо изучить его составные элементы, изменения, происшедшие в нем, причины этих изменений, этническое состояние как результат расового смешения.

Только таким образом можно встать на позитивную почву, в которой скрыты корни нашего предмета, и увидеть, как они растут, дают побеги и, в конечном счете, плоды и зерна. Поскольку этнические сочетания на географической территории общества всегда распределяются самым причудливым образом, следует заранее решить направление исследований и анализировать результаты по мере приближения к предмету. Здесь необходима усердная работа ума и памяти и аккуратность в суждениях. Речь идет о том, чтобы уложить историю в контекст естественных наук и обеспечить точность результатов, с тем, чтобы избежать произвольных оценок.

Уберегая музу прошлого от неверных и кривых тропинок, направляя ее на широкую прямую дорогу, заранее изученную и помеченную надежными вехами, вы не лишаете ее величия, а напротив, делаете ее советы более авторитетными. Конечно, при этом она не станет легкомысленно обвинять Дария в том, что он потерял Азию, а Персея за то, что он унизил Грецию, зато она и не будет восхвалять гений Гракхов или ораторское искусство жирондистов. Она провозгласит, что неизбежные причины событий нисколько не зависят от людей и их воли, и не станет заниматься конфликтами политических партий: она будет объяснять их скрытые причины, в которых не нужно обвинять исторических персонажей и за которые их не нужно хвалить.

Тогда со своего высокого трона муза истории будет выносить справедливый приговор прошлому и указывать на полезные уроки. Независимо от отношения к развитию какой-либо нации, не допуская вмешательства человека с целью переместить местами какие-то даты и приукрасить или, напротив, очернить какие-то события, она будет вершить справедливый суд и сделает каждого ответственным за свои дела. Тогда не будет оправданий ни у злодея, ни у льстеца, которые стремятся приукрасить свои или чужие злодеяния. История сорвет все маски софизма и заклеймит виновных.

Бунтовщик предстанет нетерпеливым и вредным амбициозным человеком: Тимолеон — убийцей, Робеспьер — гнусным негодяем.

Для того чтобы придать историческим анналам человечества объективность, пора изменить метод их составления и без боязни спуститься в катакомбы истин, вырытые тяжелым трудом поколений.

Древние математики, приоткрывшие двери в алгебру и испугавшиеся таинственных глубин, которые предстали перед ними, наделили ее сверхъестественными способностями и превратили самую строгую из наук во вместилище невероятных фантазий. Из-за такого отношения к предмету математиков какое-то время подозревали в безумии и шарлатанстве, и только позже серьезные исследования сломали лед недоверия и принесли плоды.

Первые ученые, которые обнаружили окаменевшие останки костей и обломки судов на горных вершинах, начали выдвигать гипотезы, одна нелепее другой. Их преемники отвергли выдумки и сделали геологию библией науки, и теперь уже нельзя подвергать сомнению ее положения. То же самое можно сказать об этнологии, а также алгебре и науке, созданной Кювье и Бомоном. Одни рабски следуют ей, другие отрицают напрочь.

Конечно, этнология — молодая наука, хотя она уже вышла из пеленок. Она выдвинула достаточное количество надежных аргументов, которые могут служить основанием для дальнейшего изучения. Каждый день появляются все новые факты. Началось настолько бурное соперничество между различными сферами знаний, что ученые не успевают классифицировать накапливающиеся факты. Дай Бог, чтобы на пути этнологии стояли только такого рода препятствия! Но, увы, препятствия бывают и похуже. Многие все еще не понимают ее особенную природу и обосновывают ее главным образом физиологией.

Такой узкий подход выхолащивает ее суть, хотя, разумеется, физиология соприкасается с этнологией. Но для того, чтобы материалы, которые предоставляет ей физиология, приобрели настоящую научную ценность, необходимо привлечь и другие науки; сравнительное языкознание, археологию, нумизматику, мифологию и записанную в анналах историю. Этнология должна оперировать только документами, которые прошли проверку другими инструментами. Поскольку ее предметом является материальная сфера и одновременно она касается сферы интеллектуальной, она не должна замыкаться в чисто физические рамки и игнорировать даже самые невероятные и смелые гипотезы. В сущности, этнология — это корни, питающие историю, и ни в коем случае нельзя разделять их. Посему предоставим ей ту же территорию, на которой хозяйничает история.

В то же время будем иметь в виду позитивные науки и задавать вопросы, на которые вряд ли ответит человеческий разум. В их числе проблема единства и многообразия. Этот вопрос до сих пор остается невыясненным, и сегодня он скорее забавляет ум, чем просвещает его. Поэтому до наступления лучших времен не будем выдвигать его на первый план и довольствуемся констатацией органичности всех разновидностей, проведя демаркационную линию между ними. Если какие-то причины могут привести к путанице в разных типах, например, если в результате изменения пищи и климата белый человек вдруг становится негром, негр — монголом, тогда весь вид, несмотря на то, что у него несколько миллионов совершенно непохожих друг на друга отцов, следует объявить единым.

Но если, напротив, рассматривать разновидности в их нынешнем состоянии, считая, что они могут утрачивать свои отличительные признаки только через брачные союзы, выходящие за пределы своего круга, если никакое внешнее или внутреннее воздействие не может изменить их основные элементы, если, наконец, они обладают постоянными физическими и моральными качествами, тогда придется признавать следующую неопровержимую истину: даже если они рождены от одной пары, человеческие разновидности живут по закону многообразия типов, и их первородное единство никак не сказывается и не может сказываться на их судьбах. Таким образом, чтобы достойным образом ответить на насущные требования науки, надо направить исследования на достижимые задачи и абстрагироваться от всех причин. Теперь встанем на почву истинной истории, истории серьезной, а не фантастической, основанной на фактах, а не на иллюзиях или досужих мнениях, и еще раз рассмотрим то, что видят наши глаза, слышат наши уши и чего касаются наши руки.

Итак, перенесемся в ту далекую эпоху, которую можно назвать самой древней для всего человеческого рода и которая предшествует всякой истории: на алтайскую возвышенность, где живут три огромных массы племен, постоянно находящиеся в движении и резко отличающиеся друг от друга. Территорию, которая простирается на запад, огибая горы, занимает белая раса, на северо-востоке обитают желтые племена, пришедшие из Америки, на юге — черные племена, чья родина находится в далекой Африке. Белая разновидность, возможно, не такая многочисленная, как ее сестры, наделена живым деятельным характером, который она часто обращает против самой себя и который ее ослабляет, хотя и свидетельствует о ее превосходстве.

В результате отчаянного натиска многочисленных карликов эта благородная раса покидает свою территорию и уходит на юг, где ее передовые отряды попадают в гущу меланийских масс и рассеиваются в них, начиная смешиваться с местными элементами. Эти элементы в высшей степени грубы и непривлекательны, однако благодаря своей гибкости пришельцы приспосабливаются к ним и передают им некоторые из своих качеств или, по крайней мере, лишают их некоторых недостатков. Пришедшая раса придает им способность к сосуществованию, и скоро вместо враждебных племен, постоянно и безрезультатно оспаривающих территорию, здесь появляется смешанная раса, которая распространяется из бактрийских земель по всей Гедросии, к Персидскому и Арабскому заливам, за нубийские озера, доходит до середины африканского континента и движется вдоль северного побережья Африки. На этом долгом пути меланийская разновидность, смешанная в разной степени, в одном месте поглощенная другими элементами, в другом сама поглощающая их, но всюду изменяющая белую основу и сама изменяющаяся под ее воздействием, утрачивает свою чистоту и некоторые из своих примитивных признаков. С этим связаны определенные социальные способности жителей самых глухих уголков африканского мира: это результат древнего союза с белой расой. Эти способности невелики, неопределенны и часто мало заметны.

Во время первых переселений, в эпоху распространения первых поколений мулатов на побережье Африки, аналогичный процесс происходит на Индийском полуострове, особенно за Гангом и Брахмапутрой, вовлекая в свою орбиту черные и желтые массы, которые еще раньше пришли сюда в относительно чистом этническом состоянии. Финны сосредоточились на берегу Китайского моря раньше перемещения белых народов вглубь континента. Им было легче поглотить другую низшую расу, и они смешались с ней. Тогда малайская разновидность начала выходить из этого союза, а первые метисы сначала заняли центральные районы Поднебесной Империи. С течением времени они расселились по всей Восточной Азии, на Японских островах, на архипелагах Индийского океана; они дошли до восточного побережья Африки, заняли все острова Полинезии и оказались, таким образом, напротив Америки, как на севере, так и на юге, вплоть до Курил и острова Пасхи. Небольшими рассеянными группами они возвратились на эту почти пустынную землю, где оставались только остатки арьергарда желтой массы, от которой эти малайцы когда-то унаследовали физический облик и моральные привычки.

На западе, ближе к Европе, меланийских народов нет: там имеет место неизбежный и вынужденный контакт между финнами и белыми. Пока на юге спасающиеся бегством белые племена пытаются подчинить себе местное население, на севере они, напротив, вступают с покоренными аборигенами в брачные союзы. Сомнительно, что негры, имевшие возможность выбора, стремились к такому физическому союзу, зато желтые племена охотно приняли его. Под непосредственным влиянием финского нашествия кельты и особенно славяне, что, в сущности, почти одно и то же, оказались вынуждены постепенно уйти в Европу. Таким образом, волей-неволей они рано начали вступать в союзы с низкорослыми пришельцами из Америки; а когда в ходе своих последующих странствий они встречали в разных западных странах поселения этих карликов, они держались от них подальше.

Если бы белая раса была сразу вытеснена со своей древней территории в Центральной Азии, основной массе желтых племен ничего бы не оставалось, кроме как занять опустевшие земли. Тогда финн построил бы вигвам из веток на развалинах древних памятников и, следуя своей привычке, засел бы в нем, и мир так и не узнал бы эту инертную расу. Но белое семейство не строило массовый исход со своей прародины. Оно раскололось от ужасного столкновения с финскими массами, и рассеялось в разные стороны, однако довольно многочисленные племена остались на месте и, с течением времени соединяясь с желтыми племенами, передавали им энергичность, интеллект, физическую силу, социабельность, которые тем были чужды, и давали им возможность распространять эти элементы на соседние территории.

В результате всех этих масштабных пертурбаций и трансформаций, охвативших все чистые расы, а затем все их сочетания, древняя культура белого семейства исчезла, и на смену ей пришли четыре смешанных цивилизации: ассирийская, индусская, египетская и китайская, а пятая, греческая, уже готовилась выйти на сцену. В то же время уже можно было утверждать, что все социальные принципы будущего определены, потому что последующие общества ничего нового не изобрели.

Самое большое и очевидное достижение этих цивилизаций заключается в том, что они продолжили дело этнического объединения. По мере расширения они включали в свою сферу новые народы, племена и группы, которые прежде жили изолированно, не стараясь привить им свои формы и идеи, хотя и лишая их индивидуальности.

В течение так называемого второго периода, или периода смешения, ассирийцы дошли до границ Фракии, заселили острова архипелага, обосновались в Нижнем Египте, укрепились в Аравии, близко сошлись с нубийцами. Египтяне распространились по Центральной Африке, продвинули свои поселения на юг и запад, частично ушли в Хеджаз и на Синайский полуостров. Индусы конфликтовали из-за территории с арабскими химиаритами, высадились на Цейлоне, колонизировали Яву и Бали и продолжали смешение с малайцами на другом берегу Ганга. Китайцы смешались с народами Кореи, Японии, вошли в соприкосновение с филиппинцами, а черно-желтые метисы, появившиеся в Полинезии и познакомившиеся с соседними цивилизациями, начали распространять то немногое, что они узнали, от Мадагаскара до Америки.

Что касается западного мира — белых племен в Европе, иберийцев, расенов, фракийцев, иллирийцев, кельтов, славян, — они к этому времени уже тронуты финской печатью. Они продолжают ассимилировать соседние желтые племена, затем вступают в союзы друг с другом, с эллинами, семитизированными метисами, которые массами расселяются рядом с ними.

Смешение, повсеместное и постоянное смешение, — вот самое очевидное достижение крупных обществ и мощных цивилизаций, которое пережило своих творцов. Этот не знающий преград поток разливается и поглощает все новые и новые народы и территории, изменяя их природу.

Но для того, чтобы это великое объединяющее движение охватило самые последние расы земного шара, не оставляя никаких пробелов, недостаточно действия цивилизаторской среды: для этого еще необходимо, чтобы в самых разных районах появились постоянные этнические очаги, без которых процесс был бы неполным. Громадные расстояния парализуют распространение самых активных групп. Китай и Европа почти не оказывают влияния друг на друга, хотя промежуточным звеном для них служат славяне. Индия никогда не оказывала большого влияния на Африку, так же, как Ассирия на северную часть Азии; если бы общества оставались на своих территориях, Европа никогда бы не была вовлечена в этот процесс. Она оказалась в нем, потому что на ее территории еще раньше распространились созидательные элементы цивилизации. С ранних времен в лице кельтских и славянских рас она получила два объединяющих потока, которые дали ей возможность в нужный момент вступить в общий процесс.

Под их воздействием в Европе желтая основа и чистая белая сущность полностью растворились. Через посредство семитизированных эллинов, а затем через римские колонии, европейцы все больше сближались с населением западного побережья Азии. Последнее также участвовало в этом эволюционном процессе, и если европейские народы приобретали восточный оттенок в Испании, южной Франции, Италии и Иллирии, то жители Востока и Африки многое брали из романского Запада в Пропонтиде, Анатолии, Аравии и Египте. Наибольший вклад в это сближение принадлежит славянам и кельтам вместе с эллинами. Впрочем, в других регионах процесс этнического сближения почти отсутствовал по причине новых географических границ. Римская цивилизация, шестая по счету, которая может по праву считаться местом объединения этнических принципов западного мира, не имела сил активно действовать после III в. н. э.

Чтобы расширять территорию, на которой уже смешалось столько народов, требовалось участие значительной этнической силы, продукта нового союза лучшей части человечества с уже цивилизованными расами. Одним словом, был необходим приток арийцев в самый главный социальный центр для того, чтобы он мог воздействовать на остальной мир, без чего дальнейшее слияние было невозможно.

Итак, в романском обществе появились германцы. Одновременно они заняли крайний северо-запад Европы, который постепенно превратился в опорный пункт их деятельности. Союз с кельтами и славянами усилил их экспансию и в малой степени подавил их природную инициативность. Появилось современное общество, которое приступило к дальнейшему объединению. Совсем недавно оно открыло Америку, где смешалось с аборигенами или уничтожило их; оно дало толчок России, в результате чего славяне покорили последние племена Центральной Азии; они проникли в среду индусов и китайцев и постучались в двери Японии; по всему африканскому побережью оно вошло в контакт с жителями этого большого континента; короче говоря, новое общество расширило свои территории и распространило по всему миру принципы этнического объединения.

Германская раса вобрала в себя всю энергию арийского семейства, благодаря чему выполнила предназначенную ей роль. После нее белая раса уже не могла ничего предложить в смысле мощи и активности: все, что в ней оставалось, было истощено, деградировано, утрачено. Получилось так, что этим последним посланцам пришлось взяться за самое трудное дело. Они завершили географические открытия и заселили новые земли метисами. Теперь требуется только добавить последние капли арийской крови в различные народы, и эту работу выполнит время.

Исходя из сказанного выше, становится ясным ответ на вопрос, не почему сегодня нет чистых арийцев, а почему они больше не нужны. Потому что их предназначением было сближение и слияние всех разновидностей человечества, невзирая на расстояния: теперь, когда они в основном выполнили свою задачу, им больше нечего делать на земле. Итак, существование самой лучшей разновидности всей белой расы, лучших качеств, сосредоточенных в ней, рождение, развитие и смерть обществ и цивилизаций, великий результат этих качеств, представляют собой вершину и высшую цель истории. Все это появилось для того, чтобы объединить человечество, развивалось, сверкало великолепием и обогащалось для того, чтобы ускорить объединение, и ушло в небытие, когда главный этнический принцип окончательно влился в разнородные элементы. Белый принцип, главным образом арийский, распространившийся на земле, не оставил вне сферы своего действия ни одну расу. Таким образом, жизнь человечества приобретает смысл, который полностью укладывается в космический миропорядок. Я уже сравнивал его историю с огромным узорчатым, разноцветным полотном: ее можно также сравнить с цепью гор, отдельные вершины которой представляют собой цивилизации, а геологическое строение этих вершин — это различные союзы, обусловленные многочисленными сочетаниями трех главных групп и их производных элементов. В этом заключается главный результат человеческого труда. Все, что служит цивилизации, входит в сферу деятельности общества, все, что входит в его сферу, развивает общество, все, что его развивает, географически расширяет его, и последним звеном этой цепочки является усиление или подавление черных или финских элементов в массе уже смешанного населения. Будем считать, что конечная цель трудов и страданий, радостей и побед человечества состоит в том, чтобы в один прекрасный день прийти к абсолютному единству. Исходя из этой аксиомы, мы будем рассуждать дальше.

В абстрактном смысле белая раса навсегда исчезла с лица земли. Пройдя через эпоху богов, когда она была совершенно чистой, эпоху героев, когда процесс смешения еще не достиг высшей точки, эпоху знати, когда ее качества не были полностью утрачены, белая раса подошла к эпохе окончательного слияния всех принципов в результате смешанных союзов. Отныне она представлена только гибридами, больше всего деградировали те ее представители, которые живут на территории первых смешанных обществ. Что касается масс, которые в Западной Европе и Северной Америке представляют собой последнюю возможную форму культуры, в них еще есть остатки силы, особенно по сравнению, скажем, с жителями Йемена. Однако и это относительное превосходство постепенно исчезает, часть арийской крови, многократно разбавленная, которая еще имеется в нашем обществе и является его единственной опорой, каждый день все больше поглощается.

Когда процесс поглощения завершится, наступит эпоха единства. Белый принцип, потерпев поражение в каждом отдельном человеке, будет составлять по отношению к двум другим пропорцию 1:2, а этого вполне достаточно, чтобы почти полностью парализовать его влияние; еще печальнее то, что слияние — это далеко не результат непосредственного смешения трех главных типов в их чистом виде, а неизбежное следствие бесконечной череды союзов. Это последняя степень посредственности во всех смыслах, физической силы, красоты и интеллектуальных способностей. Каждый из людей будет в равной мере нести в себе это печальное наследие, никто не будет одарен в большей степени, чем другой; точно так же, как на островах Полинезии малайские метисы, в течение многих веков замкнутые в своем кругу, в равной мере представляют собой один и тот же тип, в который никогда не попадала новая кровь, так и все люди на земле будут похожи друга на друга. Все будет одинаково: их рост, черты лица, телосложение. У них будет одинаковая физическая сила, одинаковые инстинкты и способности, и, повторю еще раз, этот общий уровень будет являть собой жалкое зрелище.

Народы, вернее, стада людей, погруженные в спячку, будут влачить бесцельное существование, жующие свою жвачку существа на понтийских болотах. Возможно, они будут считать себя самыми умными, учеными и одаренными из живых существ, которые когда-либо жили на земле. А мы сами разве не убеждены в том, что наша неспособность создать такие же прекрасные памятники, какими мы сегодня любуемся в Египте и Индии, служит доказательством нашего превосходства? Наши потомки без труда найдут аргументы, чтобы выразить свою снисходительность к нам и гордиться своим варварством. Вот на что тратили силы наши предки, скажут они, презрительно показывая пальцем на жалкие развалины наших последних творений. И действительно, они будут для них бесполезны, потому что торжествующая природа вновь будет властвовать на земле, и человек будет не хозяином, но гостем, как и прочие лесные и водные обитатели.

Но и эта ситуация продлится недолго, т. к. побочный результат беспорядочного смешения — уменьшение численности населения. Если бросить взгляд на прошлые времена, становится ясно, что тогда на земле жило гораздо больше представителей нашего вида, чем сегодня. В Китае никогда не было так мало жителей, как в настоящее время; Центральная Азия была похожа на человеческий муравейник. По словам Геродота, в Скифии обитало множество народов, а нынешняя Россия напоминает пустыню. В Германии достаточно жителей, но не меньше их было в III—V вв. н. э., когда она щедро поставляла романскому миру массы воинов вместе с их женами и детьми. Франция и Англия не похожи на пустыню, но и в Галлии, и на Британских островах кипела жизнь в эпоху кимрийских переселений. Испания и Италия насчитывают не более четверти того, что они имели в древности. Греция, Египет, Сирия, Малая Азия, Месопотамия кишели людьми, а городов там было не меньше, чем колючек в поле: сегодня они почти безлюдны; Индия сегодня — это только тень прошлой Индии. Западная Африка, земля, которая вскормила Европу и на которой столько метрополий строили свое благополучие, являет собой грустное зрелище редких палаток кочевников и умирающих городов. Остальные районы этого континента, куда европейцы и мусульмане принесли то, что одни называли прогрессом, а другие истинной верой, пребывают в таком же состоянии; только в глубине Африки, куда еще не проникли чужаки, сохраняется компактное население. Но это не надолго. Что касается Америки, Европа вливает туда остатки крови. То есть она беднеет сама, обогащая другого.

Невозможно подсчитать точное число столетий, которые отделяют нас от момента завершения драмы. Но конец недалек. Арийское семейство, вернее сказать, остатки белого семейства, утратили свою чистоту, когда родился Христос. Если считать, что Земля образовалась за шесть или семь тысячелетий до этого события, этого времени было достаточно для того, чтобы искоренить в зародыше сам принцип общества, и когда этот период завершился, причина упадка уже овладела миром. Поскольку сущность белой расы растворилась в двух низших разновидностях, последние претерпели соответствующие изменения, которые для желтой расы произошли намного раньше. За восемнадцать истекших веков процесс слияния еще не завершился, хотя были заложены предпосылки его будущих побед. Появились мощные средства воздействия на будущее, и увеличился этнический беспорядок внутри всех обществ, следовательно, приблизился час окончательного объединения. Таким образом, это время не было потрачено зря: будущая история написана. Человеку на земле осталось царить 12—14 тысячелетий, и этот срок можно разделить на два периода: первый уже в прошлом — он был временем молодости, силы, интеллектуального величия человечества; второй, который начался, приведет человечество к вырождению.

Если задержаться на временах, которые предшествуют последнему вздоху нашего вида, и не думать о периоде умирания, после которого безлюдный земной шар продолжит, уже без нас, свое движение в пространстве, я не знаю, будет ли это большим утешением. Тягостно было бы думать о судьбе горстки существ, наших собратьев, лишенных силы, красоты и ума, если бы не мысль о том, что у них останется последнее средство — вера в Бога. Последнее воспоминание о лучших временах.

Религия не обещает нам вечной жизни, а наука учит, что у нас когда-то было начало, и убеждает, что будет и конец. Так что не стоит ни удивляться, ни тревожиться этому непреложному факту. Печальна не мысль о конце — печально сознание того, что мы придем к нему в столь жалком состоянии, и возможно, даже эта участь, уготованная нашим потомкам, оставила бы нас равнодушными, если бы не тайный ужас оттого, что судьба уже тянет к нам свои безжалостные руки.


Назад к Оглавлению


Скачать PDF!

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 




Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика