ВЕЛЕСОВА СЛОБОДА

 

Опыт о неравенстве человеческих рас. Книга пятая


Жозеф Артюр де Гобино


Joseph Arthur de Gobineau | Жозеф Артюр де Гобино


ОГЛАВЛЕНИЕ
ПЯТОЙ КНИГИ

КНИГА ПЯТАЯ
ГЛАВА I
ГЛАВА II
ГЛАВА III
ГЛАВА IV
ГЛАВА V
ГЛАВА VI
ГЛАВА VII

КНИГА ПЯТАЯ

Семитизированная европейская цивилизация.


ГЛАВА I. Древние жители Европы

Долгое время считалось, что невозможно обнаружить между фракийским Босфором и морем, граничащим с Галицией, и от Зунда до Сицилии ни одного места, где люди, принадлежавшее к желтой, монгольской, угорской, финской расе, т. е. люди с узкими глазами, небольшим плоским носом, невысокого роста, когда-либо формировали постоянные нации. Эго мнение, которое стали в какой-то мере отрицать только в последние годы, не подтверждалось никакими доказательствами. В его основе лежало почти абсолютное незнание фактов. Речь идет о самых разных фактах, которые в совокупности составляют убедительное доказательство [Шаффарик одним из первых доказал очень давнее распространение азиатских финнов в Европе, но он рассматривал только северные земли и утверждал, что желтая раса спустилась гораздо дальше на восток и юг, чем обычно предполагается. Мюллер отмечает следы лапонских поселений в самой южной части Скандинавии вплоть до Шонена. Потт приписывает азиатское происхождение всем финским племенам Европы и полагает, что это семейство продвинулось далеко на юг.].

Определенная группа очень древних и бесформенных памятников, встречающихся почти во всех районах Европы, издавна привлекала внимание ученых. С другой стороны, с ними связано немало легенд. Это либо неотесанные камни в виде обелисков, сложенные посреди поляны или на берегу водоема, либо нечто, напоминающее гранитные своды из нескольких блоков. Эти блоки отличаются гигантскими размерами и не несут на себе следов обработки. К той же категории относятся нагромождения камней или валунов, уложенных таким образом, что они вибрируют при малейшем толчке. Эти памятники, большей частью исключительно впечатляющие даже для невнимательного взора, навели ученых на предположения, связанные либо с никийцами, либо с римлянами, возможно с греками, или кельтами, или даже со славянами. Но крестьяне, хранящие верования отцов, отвергают такие мнения и приписывают эти загадочные объекты феям и карликам. Ниже мы увидим, что крестьяне правы. Согласно Клементу Александрийскому, о них сложены предания столь же легендарные, как греческая философия. Этот отец Церкви сравнивает их с орехами, мало привлекательными по внешнему виду для христианина, но если расколоть их, мы найдем внутри вкусные и питательные плоды.

Архитектура финикийцев, греков, римлян, кельтов и даже славян не имеет ничего общего с упомянутыми памятниками. Мы знаем произведения этих народов разных эпох; мы знаем, для чего они служили, но в данном случае ничто не указывает на назначение этих объектов. Кроме того, камни, поставленные вертикально, пирамиды из камней и дольмены встречаются в тех местах, где никогда не проходили победители Тира и Рима, или торговцы из Марселя, или кельтские воины, или трудолюбивые славяне. Поэтому к этой проблеме следует подойти по-новому.

Если исходить из общепризнанного факта, что все древности Западной Европы, о которых здесь идет речь, по своему стилю предшествуют римским завоеваниям, тогда мы имеем надежную хронологическую базу и ключ к решению проблемы. Я настаиваю на этом обстоятельстве, хотя дело касается только датировки стиля, но ни в коем случае не даты сооружения того или иного конкретного памятника. Вначале необходимо рассмотреть вопрос в общих чертах, а затем конкретизировать.

Поскольку армии Цезарей захватили всю Галлию и часть Британских островов в 1 столетии до н. э., галльские и британские древности восходят к более ранним временам. Но в Испании также есть памятники, идентичные указанным.

Римляне овладели этой землей задолго до того, как пришли в Галлию, а до них сюда принесли свою кровь и свои принципы карфагеняне и финикийцы. Следовательно, народы, которые соорудили испанские дольмены, не могли сделать этого после первых переселений финикийцев. Впрочем, не будем углубляться дальше III в. до Рождества Христова.

Более определенная ситуация - в Италии. Никто не сомневается в том, что сооружения, похожие на галльские. И испанские, не предшествуют римскому и, тем более, этрусскому периоду. Т. е. их надо перенести из III в. по крайней мере в VIII в. до н. э.

Но поскольку сооружения на Британских островах, в Галлии, Испании и Италии относятся к тому же типу, они естественно наводят на мысль о том, что их строители принадлежат к той же расе. При этом возникает желание определить область распространения этой расы исходя из Местоположения памятников, которые свидетельствуют о ее присутствии. Поэтому ученые начинают вести поиски за пределами этих четырех стран, и результат получается поразительным.

Территория, оказавшаяся в центре внимания, простирается от обоих южных полуостровов Европы, охватывает Швейцарию, Галлию, Британские острова, всю Германию, Данию, юг Швеции, Польшу и Россию, переходит через Урал, проходит по северной Сибири, пересекает Берингов пролив, включает в себя прерии и леса Северной Америки и заканчивается в верхнем течении Миссисипи, а возможно, и еще ниже.

Следует признать, что если оставить в покое финикийцев, греков и римлян и соотносить столь обширные территории с кельтами или славянами, тогда надо быть готовыми к тому, чтобы обнаружить и другие аналогичные сооружения. Будь они кельты или славяне, аборигены должны были повсюду оставить следы своей культуры, сравнимые с теми, что мы видим во Франции, Англии, Германии, Дании, России, которые можно приписать только им. Но дело в том, что эта теория ничем не подтверждается.

На тех же землях, где существуют сооружения из каменных глыб, встречается множество построек разных типов, свидетельства человеческого таланта, которые, радикально отличаясь друг от друга в различных местах, со всей очевидностью указывают на существование отличных друг от друга народов. Так, в Галлии есть руины, совершенно не похожие на славянские, которые, в свою очередь, отличаются от сибирских, а те от американских.

Таким образом, становится ясно, что еще до контактов с развитыми нациями с побережья Средиземного моря, финикийцами, греками и римлянами, в Европе жили разные многочисленные племена. Одни из них занимали только некоторые районы континента, между тем как другие оставили следы повсюду, причем задолго до VIII в. до н. э.

Теперь предстоит определить, какие из упомянутых сооружений самые древние, какие встречаются в ограниченных местах и какие распространены повсюду.

Те, что встречаются редко, отличаются определенным мастерством, более высоким техническим совершенством и социальным предназначением, чем памятники, распространенные во многих местах. К тому же последние редко несут на себе следы металлических инструментов, а некоторые относятся к двум эпохам, где бронза и железо предстают в самых причудливых формах, и эти формы не оставляют ни малейшего сомнения в том, что они не принадлежат ни кельтам, ни славянам, потому что это подтверждает классическая литература.

Следовательно, поскольку кельты и славяне были последними хозяевами Европы до VIII в. до н. э., оба периода, которые названы археологами «бронзовый» и «железный» века, относятся и к этим народам. Они охватывают последние времена древней античности наших стран, и более ранний период можно назвать по аналогии «каменным веком». Именно к этой эпохе относятся памятники, о которых мы ведем речь.

Здесь есть один неясный вопрос. Привычка ничего не замечать в Европе докельтовского и дославянского периода убеждает некоторых мыслителей в том, что три века - каменный, бронзовый и железный - знаменуют всего лишь градации в культуре одних и тех же рас. По этой логике это были еще дикие предки умелых рудокопов, талантливых творцов, чьи произведения вызывают наше восхищение. Их варварство объясняют периодом социального детства, когда были неизвестны технические возможности, появившиеся позже.

Эту гипотезу, неприемлемую и по многим другим причинам, безусловно опровергает одно возражение [Кеферштайн пишет: «Если проследить движение науки и искусства в Европе, нигде мы не увидим по степени его развития, а скорее колебания, при которых состояние дел опускается или возвышается подобно морским волнам. Некоторые обстоятельства способствуют прогрессу, другие - упадку. Невозможно обнаружить переход абсолютно диких народов к стадии скотоводов или охотников, затем оседлых людей, наконец, земледельцев и ремесленников. Как бы глубоко мы ни проникали в первобытные времена, за пределы времен героических, мы встречаем только оседлые и социабельные народы, обладающие этими способностями».]. Между бронзовым и железным веками разница только в количестве используемых материалов и в совершенстве результатов труда. Движущая мысль не изменяется: она продолжается, модифицируется, совершенствуется, движется от хорошего к лучшему. Зато между каменным и бронзовым веками видны бросающиеся в глаза контрасты, и в сущности нет перехода одного в другой: созидательный дух преобразуется «изо всего во все». Поэтому каменный и бронзовый века связывают совсем не те отношения, которые имеют место между бронзовым и железным веками. В первом случае существует переход от одной расы к другой, а во втором мы видим просто прогресс внутри рас, если не полностью идентичных, то по крайней мере очень родственных. Поэтому нет сомнений в том, что славяне обосновались в Европе как минимум 14 тысяч лет тому назад. С другой стороны, кельты уже сражались на Гаронне в XVIII в. до н. э. Итак, мы пришли к следующему выводу, математическому результату всего вышесказанного: памятники каменного века, что касается их стиля, предшествуют 2000 г. до н. э. Раса, построившая их, издавна обитала на этих землях, а поскольку они встречаются все чаще по мере продвижения к северо-западу, северу и северо-востоку, эта же самая раса занимала с самых древних времен и эти регионы. Если хотя бы приблизительно определить вероятную эпоху ее расцвета, тогда можно с уверенностью принять период за 3000 лет до н. э., как предлагает один датский ученый [Вот что пишет Вормсааз: «Если кельты имели оседлые жилища на западе Европы более двух тысяч лет тому назад, насколько древнее должен быть народ, который жил здесь до кельтов? Много лет прошло, прежде чем кельты распространились по Западной Европе и сделали землю плодородной. Поэтому без всякого преувеличения можно отнести период 3000 лет тому назад к каменному веку».].

Теперь остается определить этническую природу этих древних народов, в таком большом количестве распространенных в нашем полушарии. Они, конечно, очень близки различным группам желтого вида - невысокие, приземистые, некрасивые люди ограниченных умственных способностей, но обладавшие практичным умом и ярко выраженными «мужскими» инстинктами [Я достаточно говорил о физических характеристиках желтой расы.].

Недавно в Дании и Норвегии обратили внимание на огромные нагромождения ракушек, смешанных с костяными и кремниевыми ножами очень грубой работы. Встречаются останки скелетов оленей и кабанов с удаленными внутренностями. Господин Вормсааэ, анализируя это открытие, сожалеет, что аналогичные находки до сих пор не встречались на побережье Франции. Он считает, что их следует искать прежде всего в Бретани, добавляя: «Всем известно, как много таких скоплений ракушек и костей в Америке. Они содержат в себе грубые орудия на подобие тех, которые обнаружены в Дании и Норвегии, что свидетельствует о поселениях древних племен».

Эти памятники настолько необычны и поражают воображение, что становится понятным, почему они так долго скрывались от глаз. Тем ценнее этот подарок для науки, т. к. это доказывает, что на севере Европы есть следы, аналогичные тем, какие находят до сих пор на побережье нового мира в окрестностях Берингова пролива. Кроме того, это дает возможность интерпретировать другую находку такого же рода, еще более интересную, сделанную совсем недавно под Намюром. Бельгийский ученый Спринг извлек из грота груду обломков, заваленных слоем сталагмита и слоем ила, содержащих фрагменты кальцинированной глины, органического угля, кости быков, баранов, свиней, коз, оленей, зайцев, а также женщин, юношей и детей. Интересный факт, отмеченный в Дании и Норвегии: все мозговые кости раздроблены - как человеческие, так и животные, и Спринг справедливо заключает, что это была кладовая людоедов. Это - черта, совершенно чуждая всем племенам белого семейства, даже самым свирепым, но часто встречающаяся у американских народов.

Что касается других фактов, обнаружены интересные земляные курганы, которые по небрежности исполнения не имеют ничего общего с арийскими захоронениями Верхней Азии, а также пышными могилами в Греции, Трое, Лидии, Палестине, которые свидетельствуют если не о художественном вкусе создателей, то по крайней мере о понимании грандиозного и величественного. Между тем упомянутые выше памятники - это простые нагромождения земли и глины. Под ними находятся не сожженные трупы, рядом с которыми обнаружены следы пепла. Кстати, отсутствие признаков сожжения костей считается одной из особенностей финских захоронений, т. к. кельты и славяне сжигали своих покойников. Часто мертвые тела лежат на ложе из веток. Это обстоятельство напоминает погребальные вязанки аборигенов Китая. Таких примитивных захоронений много по всей Европе. Аналогичные сооружения есть в верхнем течении Миссисипи, и чрезвычайная хрупкость скелетов, которые при малейшем прикосновении рассыпаются в пыль, указывает на их древность.

Эти курганы, всегда похожие друг на друга, насыпанные в Америке, на севере Азии и в Европе, подтверждают мнение, что когда-то на этих территориях жила одна и та же раса и эта раса была желтой. Повсюду курганы соседствуют с длинными земляными валами, иногда двойными или тройными, которые тянутся по прямой на несколько миль. Они встречаются между Вислой и Эльбой, в Ольденбурге, в Ганновере.

Таким образом, из этих достаточно многочисленных и согласующихся между собой фактов следует такой вывод: желтые племена, пришедшие из Америки и скопившиеся на севере Азии, в далеком прошлом заполнили всю Европу, и именно им принадлежат эти грубые памятники из земли или неотесанных камней. Пора отказываться от соблазна видеть в них результаты спорадической культуры кельтских и славянских народов. Теперь, установив этот факт, двинемся вслед за финскими племенами на запад и рассмотрим внимательнее результаты их деятельности, которые сегодня удивляют нас. Одновременно мы узнаем, хотя бы в общих чертах, какой была социальная жизнь первых жителей Европы.

Медленно двигаясь через заснеженные степи и болота северных регионов, их орды большей частью шли ровным и легким путем. Они шли по берегам моря и больших рек, выбирая менее лесистые дороги и удобные переходы в горах и скалах. Они были недостаточно развиты и энергичны, чтобы проложить путь через труднопроходимые препятствия, и единственным их инструментом был кремневый топор, кое-как при вязанный к толстой ветке дерева. Для переправы через реки или болота они пользовались примитивными лодками из толстого ствола срубленного дерева, выдолбленного или выжженного огнем. Такие суда, доходящие до 10 м длиной, обнаружены в торфяниках Англии и Шотландии. Некоторые имеют деревянные ручки с обоих концов, облегчавшие переноску.

Когда требовалось свалить дерево, финны применяли способ, который до сих пор распространен у диких племен их родного континента. Кремниевым топором они выдалбливали небольшие углубления в стволе дуба или сосны, затем долго и терпеливо подкладывали в дупло раскаленный древесный уголь.

Судя по сохранившимся признакам, желтые племена устраивали стоянки на морском или речном берегу, хотя финские следы встречаются и в глубине материка, в маловодной местности. Остатки их поселений есть в центре Франции: в долине Возж, Юра, Лемана. Некоторые сегодня оказались на дне швейцарских озер.

Приведем краткий обзор главных находок, которые могут принадлежать только аборигенам желтой расы и которые все археологи относят к каменному веку. Я уже упоминал нагромождения съедобных ракушек, костей четвероногих и людей вперемежку с ножами из камня, кости и рога, кремниевые топоры и молотки, лодки из стволов деревьев, остатки жилищ на сваях, которые впервые обнаружены на берегах озер Гельвеции. К ним следует прибавить наконечники стрел из острых камней или рыбьих костей, наконечники копий и гарпуны из таких же материалов, пуговицы для кожаных одежд, кусочки янтаря с отверстиями или сплошные, глиняные шарики, выкрашенные в красный цвет, которые нанизывались на нить и служили ожерельями. Наконец, это сосуды часто очень вместительные, т. к. некоторые использовались как гробы.

Но самое большое впечатление производят архитектонические сооружения. Их основная черта, определяющая их особый стиль, заключается в абсолютном отсутствии кладки. В этих постройках использованы только цельные и очень крупные глыбы. Таковы менгиры или пеульвены, называемые по-немецки «Hunensteine» [Слово «huns» вовсе не означает «гунны», как обычно считают. Оно происходит от кельтского «hen», т. е. древний, старый, или от «hun» спящий. Оно перешло во фризский со значением «мертвый». «Hunensteine» переводится как камень «древних», «спящих» или «мертвых», т. е. не имеет никакого отношения к гуннам.] - обелиски из неотесанного камня значительной высоты, на четверть вкопанные в землю, кромлехи, или «Hunenbette», - камни, сложенные в круг или квадрат довольно большой площади. Еще есть дольмены - тяжелые коробчатые сооружения из трех-четырех фрагментов породы, уложенных под прямым углом, накрытые сверху пятой массивной глыбой; внутри они вымощены плоскими, похожими на плитки камнями, иногда к ним при строен коридор такого же типа. Часто эти чудовищные строения открыты с одной стороны, а иногда вообще не имеют входа. Это, наверняка, могильные сооружения. В некоторых районах Бретани они расположены группами штук по тридцать, не меньше их в Ганновере. Большая их часть содержала, когда их обнаружили, несожженные скелеты.

Как по своей массивности (это самые крупные произведения финской расы), так и по своему содержимому! дольмены следует считать одним из самых убедительных свидетельств присутствия желтых народов в той или иной местности. Несмотря на самые тщательные раскопки в них не нашли ни одного металлического предмета, кроме самых примитивных орудий и инструментов – примитивных как по форме, так и по материалу. Дольмены встречаются по всей Европе.

Перейдем к кернам или пирамидальным сооружениям, которые распространены не меньше. Это скопления камней разных размеров. Внутри некоторых находят трупы, причем всегда не обгоревшие, рядом с которыми захоронены костяные или кремниевые предметы. Иногда мертвое тело покоится под небольшим дольменом, сооруженным в центре керна. Чаще всего тело лежит на стене, но иногда голова прижата к согнутым коленям. Последний обычай широко распространен у американских аборигенов. Встречаются сплошные груды камней, очевидно служившие простым памятником или ориентиром. Например, в Ирландии встречаются огромные массы такого типа.

Сочетание дольмена и керна часто подсказано типом местности, так же как сочетание дольмена и кургана [Керны сооружались в каменистой местности. Их много на юго-западе Швеции, зато нет в Дании.]. Такие примеры можно отметить почти повсюду: в Лациуме, около Чивита-Веккия недалеко от Рима, вблизи древнего Альциума и Санта-Мартинелла. Они есть в Кьюзе и около Пратины, на месте Лавиния [Согласно Варрону, все погребальные сооружения, имеющие признаки дольмена, обычно засыпались землей в виде кургана, которые позже разрушались. Это лишнее свидетельство присутствия финских племен в Италии.].

Скелеты, извлеченные из дольменов, позволяют констатировать наличие у первых жителей Европы определенных талантов, которых в них прежде не предполагали. Они умели делать хирургические операции. В американских курганах обнаружены черепа со вставными зубами. В одном дольмене возле Мантуи найден труп взрослого мужчины, у которого сломана берцовая кость, и перелом искусно залечен.

Для нас тем более удивительно обнаружить у желтой расы такие знания, что ничего подобного не отмечено у чистых или смешанных потомков меланийской группы. Последние абсолютно ничего не знают о человеческом организме и его строении. Это связано с ужасом, который внушают им мертвецы: этот ужас порожден суевериями, которые долгое время не давали им вмешиваться в эту опасную сферу. Между тем как желтые народы, защищенные своим флегматичным характером от подобных вывертов воображения, вполне трезво и даже торжественно подходили к останкам побежденных врагов. Антропофагия давала им богатые возможности изучить строение человека и применять эти знания на практике. Подобными навыками отличаются нынешние обитатели южной Сибири. Их анатомические знания настолько же широки, насколько глубоки.

Остается всего лишь шаг от привычки видеть скелеты, дробить кости в поисках мозговой части до умения вылечить сломанный череп или заполнить альвеолу. Здесь не требуется ни выдающегося ума, ни большой культуры. Тем не менее интересно отметить, что финны умели делать такие вещи, которые до сих пор остаются загадкой, например, пломбирование больных зубов у самых древних римлян, о чем есть упоминание в одном из пунктов законоуложения «Двенадцать табличек». Этот медицинский метод, неизвестный жителям великой Греции, заимствован у сабинских племен, или расенов, а те могли перенять его только у первых желтокожих хозяев полуострова. Вот так из зла рождается добро, так остеология берет исток в антропофагии.

Если мы вправе сделать подобные выводы из анализа скелетов, обнаруженных в дольменах, тогда мы имеем право ожидать от них дополнительных данных для физиологической характеристики этнического характера людей, которым принадлежали эти останки. К сожалению, полученные результаты не оправдали ожидания, потому что они чрезвычайно скудны.

Первая трудность в том, что сохранил ось очень мало целых тел. Чаще всего речь идет о трупах, подверженных неизбежным изменениям в результате долгого пребывания в земле. Кроме того, очень часто исследователи, по причине невежества или неловкости, неосторожно обращались с останками. Одним словом, на данный момент физиология не прибавила ничего нового к результатам других дисциплин, изучающих пребывание финнов на всем европейском континенте. Эта наука до сих пор не доказала типичную идентичность скелетов, найденных в разных местах, и даже не может нам помочь в определении численности первобытного населения. Чтобы сформулировать точку зрения на этот счет, необходимо вернуться к свидетельствам памятников, число которых удивительно велико.

Сам факт широкого распространения дольменов позволяет утверждать, что захватчики дошли до центра, до горных районов нашей части мира. У них не было достаточных материальных средств для таких завоеваний, поэтому они должны были использовать подавляющее преимущество в численности, и именно большая численность вынуждала их распространяться вглубь континента.

Этот сильный аргумент подтверждается еще одним материальным фактом, пополнившим список финских памятников.

В Лотарингии, в долине Сейль, где сегодня расположены такие города, как Диез, Марсель, Муайенвик и Вик, в первобытные времена, когда сюда еще не ступала нога человека, простиралось огромное и бездонное болото, образованное многочисленными солеными источниками. В окружении холмов этот уголок был труднодоступен.

Финское племя облюбовало его как надежное убежище от врагов и сумело сотворить на его месте устойчивую сушу.

Переселенцы использовали глину с окрестных возвышенностей и вручную слепили огромное количество островков суши. Еще сегодня на фрагментах, извлекаемых из ила, находят различимые следы человеческих пальцев. Затем эти фрагменты обжигались на огне и превращались в ровные кирпичи размером примерно 25х25 см. Их как попало бросали в грязь без всякого цементирующего вещества. Таким образом, на болоте образовалась мощная корка, которая постепенно отвердела до такой степени, чтобы выдерживать многие города с населением до 30 тысяч человек.

Если осуществить масштабные раскопки на этой территории, можно ожидать открытия впечатляющих свидетельств пребывания финских племен.

Конечно, эти древние жители, чьи следы мы находим главным образом на берегах морей, рек, озер и даже посреди болот, что указывает на их предпочтение воде, должны были отличаться грубыми вкусами, однако им нельзя отказать в социабельности или в энергии, даже если они были лишены чувства прекрасного. Ясно, что искусство не имело никакого отношения к этим народам, судя по примитивным образцам, которые они нам оставили.

В дольменах часто встречаются украшенные орнаментом глиняные сосуды. Почти постоянно мы видим простейшие спиральные линии - двойные или тройные, иногда дополняемые завитками. Эти арабески поразительно похожи на узоры, которыми американские аборигены украшают свою посуду: Эти спирали кажутся пределом воображения финнов, они выполнены не только на горшках и вазах, но и на некоторых архитектурных сооружениях. Вполне вероятно, что эти сооружения относятся к более поздним временам, когда у аборигенов появились соответствующие орудия и инструменты или им помогали кельты, что нередко случается в переходные периоды. Так, большой дольмен в Нью-Гранж, в Ирландии, украшен не только спиральными линиями, но имеет вход в виде стрельчатой арки. На другом, неподалеку от Даута, изображен крест, вписанный в окружность. В музее Клюни хранится кость с выгравированным изображением лошади. Все это дурно выполнено и отличается превосходством воображения над совершенством исполнения, что характерно для произведений меланийского типа. Впрочем, нет уверенности в том, что речь в данном случае идет о финском наследии, хотя этот предмет обнаружен в гроте, который можно отнести к очень древнему периоду.

До сих пор мы обосновывали присутствие желтой расы в Европе в далекой древности только методом сравнения и исключения, но этот метод не совсем убедителен. Поэтому здесь нужны более убедительные и прямые доказательства. К счастью, недостатка в них нет.

Самые древние традиции кельтов и славян, первых белых народов, обитавших на севере и западе Европы, которые лучше всех сохранили в памяти все, что происходило на этом континенте, богаты преданиями о неких существах, совершенно отличных от них. Эти рассказы, передаваемые из уст в уста, из поколения в поколение, неизбежно утратили фактографическую точность и претерпели значительные изменения. Каждый век что-то терял из наследия предыдущего, и финны, которые прежде представляли собой только отдельный исторический фрагмент, превратились в персонажи сказок, в сверхъестественные существа.

Они давно перешли из мира реальности в туманную сферу мифологии нашего континента. Они стали карликами - чаще всего бесформенными, капризными, злобными и опасными, иногда, напротив того, добрыми, мягкими, симпатичными и очаровательными [См. «Сон в летнюю ночь» и «Бурю» Шекспира. См. «Отважный Робин Гуд» в собрании Томаса Переи (Лондон, 1847 г.). Карлики фигурируют в истории всех народов Европы. Если карлики храбрые, добрые, значит, здесь есть влияние скандинавских мифов или восточных сказок. В италийских, кельтских и славянских преданиях отношение к ним совсем иное.], но в любом случае карликами, которые живут в памятниках каменного века, которые днем спят под дольменами, в подземельях, а ночью бродят по ландам, по труднодоступным тропам, по берегам озер и рек, в чащах рощ и лесов.

Крестьяне Шотландии, Бретани, Германии считают, что карлики воруют детей и подменяют их своими младенцами. От них очень трудно уберечься: единственный способ - забить до смерти крошечное существо, которое подложили несчастной матери. Цель этих карликов - дать возможность своему потомству жить среди людей, и, согласно легендам, украденного младенца используют для улучшения породы этих низших существ.

На первый взгляд может показаться, что ими движет не совсем объяснимая зависть к нашему роду, тем более, что в смысле долгожительства и сверхъестественных возможностей они превосходят потомков Адама. Но вопрос стоит так: либо принимать предания такими, какие они есть, либо отвергать их. На мой взгляд, разумнее последнее: этнические амбиции карликов – это не что иное, как ощущение, которое бытует сегодня среди лапонов.

Будучи уверены в своем уродстве и своей ничтожности, представители этих племен получают удовлетворение оттого, что они будут иметь от женщин высшей расы отпрыска, который будет превосходить их во всем.

Память о карликах лучше всего сохранилась в тех странах Европы, где больше кельтских корней. Это - Бретань, Ирландия, Шотландия, Германия. Эта тенденция меньше ощущается на юге: во Франции, Испании, Италии. Она сохраняется у славян, которые подверглись нескольким нашествиям и пертурбациям, хотя эта традиция пропиталась чужеродными понятиями. Такая ситуация объясняется очень просто. Северные и западные кельты, подверженные главным образом германскому влиянию, не могли избавиться от древних воспоминаний. То же самое можно сказать о славянах. Но семитизированные жители южной Европы издавна познакомились с легендами, пришедшими из Азии, которые отличаются от преданий древней Европы и тем не менее оказали на них огромное влияние.

Эти карлики, похитители детей, убежденные в своем ничтожестве по сравнению с белой расой и в то же время обладающие невероятными тайнами, могуществом, мудростью, тем не менее не считаются существами ущербными. Они - работники, чаще всего рудокопы [Шотландские горцы приписывают псевдо-кельтские памятники своей страны таинственному народу, жившему на их земле задолго до них, который они называют «drinnach», т. е. «работники».]. Они могут быть фальшивомонетчиками. В недрах земли они могут изготавливать превосходное оружие, предназначенное не для их расы, но для тех, кто может им пользоваться.

Рассказывают, что деревенские музыканты, возвращавшиеся со свадьбы после полуночи, видели в поле на скрещении двух дорог толпу карликов. Другие очевидцы видели их рядом с дольменами, их обычным обиталищем - карлики таскали гранитные глыбы и, видимо, извлекали из земли золотую руду. Такие случаи чаще всего рассказывают в Германии. Почти всегда отмечалось, что эти трудолюбивые человечки совершенно лысые. Надо сказать, что небольшое количество волос - это специфическая черта большинства финнов.

Иногда за ночной работой заставали уже не рудокопов, а прачек, которые с усердием стирали белье на берегу озера или болота. Ирландским, шотландским, бретонским, немецким, скандинавским или славянским крестьянам необязательно было выходить из дома ночью, чтобы увидеть такое зрелище. Многие карлики работали на ферме, на кухне, в конюшне у селян. Они отличались старательностью, чистоплотностью, исполнительностью и помогали выполнять самые тяжелые и черные работы. Но у них есть недостатки, и немалые. Карликов обычно считают лживыми, коварными, трусливыми, жестокими, исключительно прожорливыми, пьющими до беспамятства и похотливыми, как козы Феокрита. В этом смысле очень убедительны истории о влюбленных русалках - если оставить в стороне литературный орнамент, - которые широко известны и в Германии, и в Шотландии, и в Бретани.

Поэтому карлики по своим достоинствам и порокам являются точным портретом народа рабского духа, эти традиции сформировались в эпоху, когда он большей частью оказался под игом переселенцев белой расы. Это подтверждается, равно как и достоверность легенд и преданий, очевидными и недвусмысленными фактами из истории карликов. Филология, мифология и даже история греков, этрусков и сабинян свидетельствует об этом.

В Европе карлики известны под четырьмя главными именами, такими же древними, как и пребывание белых народов на нашем континенте. Корни их принадлежат к фонду самого древнего языка благородной расы. Если отбросить в сторону незначительные изменения в форме, речь идет о следующих словах: «pigmee», «fad», «gen» и «nar».

Первое мы встречаем в «Илиаде», где поэт, описывая крик и шум в стане троянцев, готовящихся к битве, пишет: «Точно так же поднимаются в небо крики журавлей, когда, спасаясь от зимы и непрестанных дождей, они летят, курлыча, к реке Океан и несут смерть и погибель пигмеям».

Это сравнение, характеризующее поведение троянцев, говорит о том, что во времена Гомера пигмеи были хорошо известны. Эти маленькие существа обитали на берегу реки Океан к западу от страны эллинов, а поскольку журавли в конце зимы летят на север, пигмеи жили и в северных землях, т. е. в Западной Европе. Именно там мы и находим плоды их трудов. В древности о них упоминал не только Гомер. О них пишет Гекатей Милетский как о крошечных трудолюбивых человечках, которые жнут при помощи топора. Евсгахий помещает пигмеев в северные земли, примерно на широте Тулы. По его описанию, это исключительно маленькие люди, которые живут очень долго. Наконец, и сам Аристотель не обошел их вниманием. Он вовсе не считает их существами сказочными, а их маленький рост объясняет, как это ни нелепо, небольшими размерами их лошадей. Поскольку философ жил в эпоху, когда; согласно научной моде, все происходило из Египта, он называет их родиной долину Нила. С его легкой руки и Страбон и Овидий дают об этих существах совершенно фантастические сведения, о которых говорить мы не будем.

Слово «пигмей» означает расстояние от ладони до локтя. Таков должен был быть рост маленького человечка, но нетрудно представить, как искажалось в легендах все, что связано с величиной и количеством. Даже самая точная история не обходится без преувеличений и ошибок такого рода. «Пигмей» - это мальчик-с-пальчик французских сказок и «Daumling» немецкого фольклора. Первобытная утраченная форма слова «пигмей» восходит к санскритскому «pit» (в женском роде «pa»), что значит«желтый», и к местоименным формам санскритского, зендского и греческого языков - «aham», «azem», выражающим абстрактное понятие «существо», от которого происходит готское «guma», т. е. «человек»). Итак, «пигмей» - это значит всего-навсего «желтый человек».

Стоит отметить, что местоименный корень слова «guma» в славянских языках сближается с санскритским «gan», что сохранилось в немецком в виде «gnome». Т. е. «пюм» - это то же самое, что «пигмей» и по названию и по сути.

Разберем слово «fad» в кельтском языке. Галлы так называли людей - мужчин и женщин - одержимых. Это то же самое, что «vates» у италийских народов оккультная способность проникать в тайну, т. е. в «fatum». И сегодня во многих французских диалектах так называют человека, обладающего сверхъестественными способностями, но потерявшего рассудок. «Fada», «fadet» - одновременно и колдун и идиот, т. е. в любом случае существо фатального порядка.

Следуя этой логике рассуждения, мы находим те же самые обобщенные понятия в другой лексикологической форме - у белых аборигенов Италии. Это «faunus» или «fauna» женского рода. Издавна ученые отмечали любопытный факт: эти низшие божества-супруги зовутся одним и тем же именем, чему нет второго такого примера в классической мифологии. Единственное объяснение в том, что речь идет не о людях, а о народностях. Греческая параллель слова «фавн») - это «Пан», или народность «эгипаны», то же самое, что «фавны». Замена «п» на «ф» часто встречается в этих языках.

Фавн, так же как и Пан, - это гротескные, уродливые создания, стоящие ближе к животным; они пьяницы, дебоширы, грубияны, жестокие, хотя знают будущее и предсказывают его. Здесь нетрудно узнать моральный и физический портрет желтой расы, какой ее увидели первые белые переселенцы. - Неискоренимая склонность ко всякого рода суевериям, приверженность к магии, колдовству - вот характерные черты финской расы во всех странах, где она встречается. Кельты-метисы и славяне в эпохи упадка неизбежно впитывали в себя религиозные идеи побежденных и их именем называли своих магов - наследников или имитаторов варварского культа. В похотливости ундин И русалок виден тот порок, в котором всегда преуспевали женщины желтой расы и который, по некоторым гипотезам, обусловил обычай увечить ноги китайских девочек, а там, где нет общественных ограничений, как, например, на Камчатке, он выливается в оргии, которым предавались менады Фракии или неистовые женщины, убившие Орфея. Фавны отличаются неумеренным потреблением вина и обжорством, что характерно для монгольского семейства, и у них ярко выраженная склонность к сельскохозяйственным и домашним занятиям и к материальному миру.

Обе формы - «faunus» и «pan» - этимологически родственны таким словам, как «knorrigan» и «knoridwen» так армориканские крестьяне называют магов-карликов в своих странах [Иногда корриганов называют «duz», т. е. «боги», что происходит от арийского «дэвы».]. Галлы называют их «gwrachan»). У латинян это «genius», у французов «genie».

В этих гениях, низших духах, нетрудно распознать финнов. Древность этого понятия, его обобщенный характер и повсеместное распространение во всех европейских землях - «faunus», «pan», «gen», «genius», «fee», «knorrigan», «fairy» - не оставляют никаких сомнений в том, что оно опирается на достоверные исторические факты.

В заключение разберем слово «nar». Оно идентично с «nanus» и кельтским «пап» (карлик) и в нынешних древнегерманских диалектах означает «сумасшедший». Это трудолюбивое существо, обладающее магическим даром, но глупое, ограниченное, необузданное и жестокое; оно всегда отличалось небольшим ростом и почти полным отсутствием волос.

Из Аквитании отравимся в страну скифов, т. е. в восточную часть Европы, которая простирается от Понта Эвксинского до Балтики. Геродот рассказывает о том, что в этих странах есть колдуны, которые пользуются огромной популярностью, к ним прислушиваются, у них просят совета, и называются они «neures». Кстати, белые, которые жили среди аборигенов, несмотря на очень большое доверие к их предсказаниям, относились к ним с крайним презрением, а иногда с исключительной жестокостью. Если предсказания не сбывались, несчастных сжигали живьем. Сами невры считали,- что их дар обусловлен физическим состоянием, близким к женской истерии. Возможно, это напоминало конвульсивные движения пророчиц-сивилл. Такими недугами чаще страдают желтые народы, чем другие расы. Поэтому им особенно подвержены русские по сравнению с остальными смешанными народами Европы.

Итак, это существо, встречающееся у всех древних наций белой группы в Европе и называемое «пигмей», «гений», «фад» или «нар», имеет одни и те же физические и моральные качества, одни и те же пороки и добродетели; оно действительно существовало в давние времена. Невозможно приписать коллективному воображению стольких народов, которые никогда не имели контактов с незапамятного периода после их разделения в Верхней Азии, такой достоверный образ. Это предположение отвергается элементарным здравым смыслом. Это отвергает и лингвистика. Кстати, в силу родства некоторых звуков - гласных, полугласных и согласных – можно составить следующий лингвистический ряд:

pit - gen, fit - gen, fi - gen, fi - ouen, gan, fiun - fen.

В последнем слове нет ничего мифического. Это древнее название настоящих финнов, о чем свидетельствует Тацит: «У финнов мы наблюдаем удивительную дикость и отвратительную нищету: ни орудий, ни лошадей, ни жилищ. Из пищи - только трава, из одежд - шкуры, вместо кровати - земля. Единственный источник существования - стрелы с костяными наконечниками за неимением железа. Охотой занимаются и мужчины, и женщины, и каждый имеет свою долю добычи. Единственная защита от диких зверей - ветки деревьев».

Сегодня слово «финн» утратило первоначальный смысл, а сами финны - это большей частью германские или славянские метисы. Итак, мы изобразили аборигенов Европы со всеми их физическими и моральными характеристиками. На сей раз у нас не было недостатка в сведениях. Может быть, нам недостает физических портретов этих магов-карликов? Однако они также сохранились.

Между Женевой и горой Салев, на естественном возвышении, находится необработанный каменный блок, который несет на себе грубый барельеф с четырьмя стоящими фигурами - сгорбленными, без волос, с большими плоскими лицами; в обеих руках они держат цилиндрический предмет. Этот памятник связывают с остатками некоторых древних церемоний, которые практиковались во всех кантонах, где было кельтское население.

У этого барельефа есть аналогии - грубые статуи, называемые «бабами», которые сегодня можно видеть на холмистых берегах Енисея, Иртыша, Самарки, Азовского моря, по всему югу России. В обоих случаях перед нами явный монгольский тип. Медная чаша, найденная в кургане в Оренбургской губернии, украшена аналогичной фигурой, а чтобы не осталось никаких сомнений относительно изображенных персонажей, напомню, что в московском музее хранится одна из таких «баб» с головой животного - образ невров, которые обладали способностью превращаться в волков. Эти изображения - чисто монгольской природы, о чем свидетельствуют не только памятник на горе Салев, русские каменные изваяния, но и тот цилиндрический предмет, который мы отмечали выше. В бретонских легендах основным атрибутом корриганов называется небольшой мешок, в котором находятся конские волосы, ножницы и другие предметы магических культов. Если отобрать у них этот мешок, тогда нет предела их горю, и они делают все, чтобы вернуть его. В таких мешках нынешние шаманы хранят свои магические принадлежности.

Таким образом, и каменные «бабы» и женевский камень это неопровержимый материальный портрет первых жителей Европы, которые принадлежали к финским племенам.


ГЛАВА II. Фракийцы; иллирийцы; этруски; иберийцы

Наконец, в южной Европе появляются четыре народа, достойные этого статуса, которые оспаривают у финнов владение этой землей. Невозможно определить, даже приблизительно, эпоху их появления. Можно лишь предположить, что их самые первые поселения предшествуют 2000 г. до Рождества Христова. Что касается названий, их сохранила греческая античность и отобразила в религиозных мифах. Это фракийцы, иллирийцы, этруски и иберийцы. В своих истоках и, возможно, во время их пребывания в Азии, фракийцы представляли собой большой и сильный народ. Об этом свидетельствует Библия, где они названы в числе сыновей Иафета [В Библии они фигурируют как «Фиры». Геродот утверждает, что после индийцев фракийцы — самый многочисленный народ на земле.]. Желтые племена, когда они сохраняли свою расовую чистоту, в целом не были воинственными, причем воинственный дух уменьшается по мере увеличения их крови в том или ином населении, поэтому есть основания считать, что фракийцы не состояли с ними в близком родстве. Греки часто упоминали о них в исторические времена. Они нанимали их вместе с выходцами скифских племен в качестве полицейских и нигде нет упоминания об их внешнем уродстве, характерном для финской расы. Исходя из этого, я прихожу к выводу, что фракийцы не были финнами. Этнический вопрос решался бы проще, если бы сохранились памятники, связанные с ними — хотя бы остатки их языка. Однако в этом смысле мы ничем не располагаем. Судя по скудным лингвистическим следам, фракийцы происходят от арийцев. С другой стороны, у них было большое расположение к греческим нравам и обычаям. Об этом пишет Геродот, который не сомневается в том, что фракийцы — это геты, т. е. несомненные арийцы. Греческие хроникеры с глубоким уважением отзываются о древних фракийцах, таким образом, можно сказать, что, несмотря на непоправимый упадок, вызванный смешением, эти фракийцы были метисами белых и желтых народов; вначале доминировал белый элемент, затем, с течением времени, он уступил место мощному кельтскому наступлению и славянским элементам.

Не меньше трудностей при определении этнического характера иллирийцев, однако, они совсем другого рода и требуют иных средств для их преодоления. Иллирийцы сегодня называются арнаутами, или албанцами, т. е. от них остались и народ, и его язык.

Прежде всего, поговорим о физической индивидуальности. Албанец в своих чисто национальных чертах значительно отличается от населения соседних стран. Он не похож ни на сегодняшнего грека, ни на славянина. У него осталось мало сходства с валахом. Многочисленные союзы, физиологически сближающие его с соседями, сильно изменили его первородный тип, однако не смогли уничтожить самые характерные черты. Во-первых, у него высокий рост, хорошее телосложение, костистое лицо, отличающееся от калмыкского типа, хотя и несет на себе его следы. Можно сказать, что албанец имеет такое же отношение к монголу, как последний к турку и особенно к венгру. Выступающий нос, большой, четко очерченный подбородок, красивые, хотя несколько грубоватые черты, как у мадьяра, т. е. никакого сходства с утонченным греческим типом. А поскольку доказано, что мадьяр имеет в своих жилах монгольскую кровь, т. к. происходит от гуннов, я утверждаю, что албанец — это результат аналогичного смешения.

К сожалению, изучение языка не может подтвердить эту точку зрения, т. к. он сильно искажен и до сих пор мало исследован. Прежде всего из него следует исключить слова, заимствованные из тюркского, современного греческого, славянских наречий, которые проникли в иллирийский недавно и в большом количестве. Затем пришлось бы отбросить эллинские, кельтские и латинские корни. Остается основа, которую все равно трудно анализировать и о которой до сих пор нельзя сказать ничего определенного, за исключением того, что этот язык не родственен древнегреческому. Поэтому нельзя отнести его к арийской группе. Но тогда, возможно, что он имеет какое-то отношение к финским языкам. Этот вопрос не решен и поныне. Так что в настоящий момент лучше отказаться от поспешных филологических выводов и ограничиться теми, которые мы уже сделали в области физиологии. Итак, я заявляю, что албанцы — это белый народ, арийцы, непосредственно смешанные с желтыми, а если он и принял от соседей язык, не являвшийся для него родным, то в этом нет ничего необычного: такое случалось со многими народами и племенами [Иллирия очень часто меняла размеры своей территории и свои границы. В нее входили самые разные народы, объединенные одним названием. В самом начале это была страна на берегу Адриатики, между Неретвой и Дриной на юге. На востоке она граничила с трибаллийцами. Затем ее территория расширилась до Эпира и Македонии. После II в до н. э. она включала в себя много провинций, в том числе Фракию. Константин исключил из нее Фракию и Мэсию, зато включил Македонию, Фессалию, Ахайю, оба Эпира, Прэваллис и Крит — всего 16 провинций Возможно, по этой причине иногда считают фракийцев и иллирийцев одним народом.].

Фракийцы и иллирийцы в достаточной степени сохранили свои арийские корни, а первые принимали активное участие во вторжении арийцев-эллинов в Грецию. Вторые, смешавшись с греками-эпиротами, македонцами и фессалийцами, помогли им овладеть Передней Азией. Если в исторические времена обе группы — фракийцы и иллирийцы, — несмотря на свою энергию и ум, занимали подчиненное положение и ограничивались тем, что поставляли (в особенности вторые) множество своих лучших представителей вначале в Грецию, а затем римлянам и византийцам и, наконец, в Турцию, это обстоятельство следует отнести за счет их раздробленности, относительной слабости групп и пребывания в среде плодовитых племен, которые вытесняли их на горные и неплодородные территории. В любом случае фракийцы и иллирийцы, если рассматривать их отдельно от примесей, представляли собой две ветви человечества, одаренные, сильные и благородные, в которых четко прослеживается арийская сущность.

Теперь отправимся на другой конец южной Европы к иберийцам, тогда мы увидим, что исторический туман несколько рассеивается. Не стоит упоминать, сколько сил было потрачено для того, чтобы определить происхождение этого загадочного народа, представителями которого — справедливо или несправедливо — считаются нынешние эскарийцы, или баски. Название этого народа встречается на Кавказе, и были попытки найти дорогу, которой он прошел из Азии в Испанию. Кстати, Эвальд полагает, что кавказские иберийцы должны принадлежать к эбрийской ветви. Но все эти гипотезы слишком запутаны и неоформлены. Лучше известен тот факт, что иберийское семейство наводнило полуостров, населило Сардинию, Корсику, Балеарские острова, некоторые области на западном побережье Италии. Их дети овладели югом Галлии вплоть до устья Гаронны, включая Аквитанию и часть Лангедока.

Иберийцы не оставили ни одного материального памятника, и было бы весьма трудно определить их физиологический характер, если бы не Тацит [Есть и другие свидетельства о том, что жители Испании — блондины. Надо сказать, что в римскую эпоху в Испании было самое разнообразное население, и уже тогда было трудно встретить иберийца чистой расы.]. По его мнению, они были смуглые и низкорослые. Нынешние баски не сохранили этих черт. В основном это белые метисы, напоминающие соседей. И это неудивительно. Ничто не могло гарантировать чистоту крови горцев в Пиренеях, и я не собираюсь получить из рассмотрения этого вопроса такие же результаты, как в случае с албанским воином. В нем я вижу резкое отличие от соседних народов. Невозможно спутать арнаутов с турками, греками, боснийцами. И напротив того, очень трудно спутать эскарийца с французом и испанцем. В лице баска нет ничего примечательного. У него великолепная кровь, хорошая энергетика, но в нем очевидна смесь, вернее, целое сочетание смесей. В нем отсутствует черта однородных рас — сходство людей, — что в высшей степени характерно для албанцев. Да и как пиренейский ибериец мог бы принадлежать к чистой расе? Целая нация была поглощена кельтскими, семитскими, римскими, готскими элементами. Что касается ядра, укрывшегося в высокогорных долинах, известно, что туда же периодически уходили в поисках убежища многочисленные группы побежденных. Поэтому оно не могло уцелеть в большей мере, чем аквитанцы и руссильонцы.

Язык эскара не менее загадочен, чем албанский [Римлян очень отталкивала его грубость.]. Ученых поражало упорство, с каким он сопротивлялся какому бы то ни было воздействию. В нем нет ничего хамитского и мало арийского. В нем, видимо, есть родство с желтыми языками, но оно скрытое и определимое только приблизительно [В языке эскара находят несколько финских корней.]. Единственный достоверный факт в том, что своим полисинтетизмом, своей тенденцией к переходу слова из одного в другое он близок к американским языкам. Это открытие привело к появлению немалого количества романов — один фантастичнее другого. Люди с буйным воображением поспешили вслед за иберийцами переправиться через Гибралтарский пролив, направить их вдоль западного побережья Африки, сотворить для них Атлантиду и послать бедняг на берег нового континента. Я же считаю, что американские черты языка эскара имеют своим источником механизм, издавна общий для всех финских языков. Но поскольку этот вопрос еще недостаточно разъяснен, я предпочитаю не касаться его.

Поэтому обратимся к тому, что может рассказать нам история об обычаях и нравах иберийской нации. Здесь мы найдем больше ясности. История свидетельствует, что иберийцы не были варварами, они имели законы и создавали организованные общества. Они были немногословные и сдержанные люди. Одевались в темные одежды и не питали страсти к нарядам, как меланийцы. Их политическая организация не отличалась устойчивостью: захватив значительную часть страны, эти народы, изгнанные из Италии и с островов, лишились большой территории Испании под давлением кельтов, а позже их без особого труда изгнали финикийцы и карфагеняне [В эпоху Страбона много говорилось об интеллектуальном развитии жителей Бетикии, о том, что у турдетов были поэмы и законы, созданные 6000 лет назад. Но вряд ли можно приписывать иберийцам эту замечательную литературу. Она опиралась на очень древнюю семитизированную основу и представляет собой копии ханаанских или пунических произведений.].

Наконец, самый главный аргумент: они отличались большим талантом в горнорудном деле. В далекой древности Испания за несколько лет получила 400 пудов золота, т. е. столько же, сколько было добыто в Бразилии и на Урале, вместе взятых, в самые плодотворные периоды.

Разумеется, эта область деятельности требует от человека большого искусства. Ни один черный народ не способен на это. Из белых народов этим отличались те, которые, живя в Азии, больше соприкасались с желтыми. К ним можно отнести славян.

Получается, что иберийцы были славянами. Еще раз приведу свои аргументы: меланхоличные люди: предпочитающие темные одежды, маловоинственные, хорошие рудокопы, обладающие прагматичным характером. Все эти признаки мы видим сегодня у населения северо-востока Европы [Раск считает иберийцев финнами и обосновывает свою точку зрения лингвистикой.].

Переходим к расенам [Это самоназвание данного народа, по мнению О. Мюллера. Деннис, напротив, утверждает, что это название относится к победителям-тирренцам. Я не считаю это утверждение обоснованным.] или, иначе говоря, к этрускам первого поколения. В результате нашествий пеласгов этот народ, заслуживающий особого рассмотрения, в эпоху, предшествующую X в. до н.э., состоял из двух главных элементов, один из которых, пришедший последним, придал нации цивилизаторский толчок. Я пока не буду касаться этого второго периода. Мы рассмотрим только самую большую долю крови, которая одновременно является самой древней, и только она в этом качестве должна учитываться у древних жителей — фракийцев, иллирийцев, иберийцев.

Разумеется, расенов было намного больше, чем их цивилизаторов. Впрочем, это обычная ситуация при любых завоеваниях. Их язык также одержал верх над языком завоевателей и стер в нем почти все первородные черты. Этрусский язык в том виде, в каком он сохранился в древних надписях, довольно далек от греческого и даже латинского. Римляне называли его варварским, чего они не говорили ни о сабинском, ни об оскском, может быть потому, что не понимали его. Этрусский отличается гортанными звуками и грубостью. До сих пор безрезультатны все попытки интерпретировать то, что от него осталось. Гумбольдт склонен считать его чем-то переходным от иберийского к остальным италийским наречиям. Это мнение разделяет Мюллер.

Некоторые филологи высказали мысль о том, что его остатки можно найти в романском диалекте, на котором говорят в Ретских горах. Возможно, они правы; однако все три диалекта, используемые в кантоне Гризон в Швеции, состоят из латинских, кельтских, немецких, итальянских осколков. Они содержат немного слов из других источников, исключая географические названия.

Осталось много этрусских памятников разных эпох. И каждый день находят новые. Кроме развалин городов и замков, ценные физиологические сведения дают могилы. Расенец, изображенный на крышке саркофагов из камня или обожженной глины, — человек небольшого роста, с большой головой, толстыми короткими руками, грузным телом, узкими глазами, смуглый, светловолосый. Подбородок сильный, выдается вперед, лишен растительности. Лицо полное и круглое, нос короткий, приплюснутый. Великий латинский поэт кратко нарисовал портрет этрусков следующим образом: «Obesos et pingues Etrusos» [Виргилий: «Жирные и скаредные этруски».].

Однако характеристика поэта и изображения, о которых сказано выше, относятся не к чистым расенам, а к этрускам римской эпохи, т. е. к метисам. Это еще одно доказательство того, что цивилизаторское влияние было незначительным, потому что оно лишь немного изменило первобытную природу населения. Достаточно этих двух фактов — сохранение языка, чуждого белой группе, и физиологическая конституция, — чтобы сделать следующий вывод: кровь побежденной расы оказалась сильнее крови победителей. Об этом свидетельствует культура этрусков. И опять я не имею в виду расенско-тирренскую смесь — речь идет об истинной природе первобытного расенского населения.

У них была своеобразная религия. Их боги, в отличие от богов семитизированных эллинов, никогда не спускались на землю. Они никогда не показывались людям и сообщали свою волю знаками или через посредство таинственных существ [По мнению Мюллера, этруски не знали культа местных героев, по этому у них не было эпонимов, как у их завоевателей, тирренцев или греков. Выше всех своих божеств, даже самой великой богини Тинии, они почитали сверхъестественных существ, которых римляне называли «dii involuti», т. е. «скрытые боги».]. Следовательно, основным занятием жрецов было толкование непонятного выражения высшей воли. Предсказания и знание природных явлений, таких как гроза, молния, метеоры, были в центре внимания жрецов и служили основой суеверий, еще более темных, изощренных и абсурдных, нежели астрология семитов, которая, по крайней мере, имела дело с обширным миром и с тайнами высшего порядка. Если халдейский священник, забравшийся на одну из башен, которыми щетинились Вавилон и Ниневия, следил пытливым взором за движением бесчисленных звезд, рассеянных в небе, и постепенно познавал тайны их орбит, то суеверный этруск — толстый, низкорослый, широколицый, мрачный и пугливый, — с ужасом прислушивался к шуму леса; бледнеющий от вспышки молнии, дрожащий от шума листьев и от пролетавших птиц, пытался истолковать все мимолетные движения окружающего мира. Мысли семита плутали в абстрактных дебрях, но охватывали природу во всей ее целостности и уносили его воображение на крыльях вдохновения. Расен направлял все свои помыслы на самые элементарные моменты существования, а его антипод пытался связать ход планет с капризной игрой событий, которые определяли его повседневную жизнь. В этом заключается различие между индусским мышлением, высшим выражением арийского гения, смешанного с черной кровью, и китайским образом мысли, типичным для желтой расы, подверженной воздействию белого элемента. Следуя этой логике, которая наводит в конечном счете на мысль о слабоумии первых и о скудоумии вторых, мы видим, что расены попадают в ту же категорию, что и желтые народы, и отличаются слабым воображением, детским восприятием и боязливостью.

Слабость воображения подтверждается тем, что этрусская нация, которую в чем-то ставят в пример и которая обладает способностями к историографии [Этруски дали римлянам образец исторических анналов, но это скорее всего лишь каталоги фактов, лишенные хронологической последовательности и повествовательного таланта. Веррий Флакк и император Клавдий использовали этрусские хроники для своих сочинений.], ничего не дала литературе, кроме трактатов пророческого характера. Если прибавить сюда ритуалы, в которых скрупулезно сформулирован процесс религиозной службы, это будет все, что занимало интеллектуальный досуг этого народа, пропитанного духом формализма. В области поэтической он довольствовался гимнами, в которых больше имен божеств, чем искренних излияний души. В более позднюю эпоху в этрусском городе Фесений мы видим образчики сочинений, написанных в виде драм, которые долго восхищали римлян. Но даже эти удовольствия указывают на грубые вкусы. Фесенийские стихи — это нечто вроде просторечного катехизиса, набор инвектив, единственным достоинством которых является язвительность, и в них полностью отсутствует полет мысли. Наконец, даже этот скудный образчик поэтического таланта нельзя целиком отнести на счет расенов, потому что их города в основном были населены чужестранцами, в частности сикулами.

Таким образом, достоинства расенов надо искать в другой области. Они были неплохими земледельцами, ремесленниками, моряками, строителями акведуков, дорог, крепостей и других полезных сооружений. Простые удовольствия и материальные интересы — вот что в основном заботило, их. В далекой древности они были знамениты страстью к еде и к чувственным наслаждениям [Этруски использовали своих женщин в культовых обрядах и церемониях. Это также финский обычай.]. Они не были героическим народом, но сегодня они первыми из народов прошлого поняли бы утилитарную сторону нашей нынешней жизни и быстрее всех привыкли бы к ней. А еще больше этому способствовало присоединение к финской империи.

Во всяком случае этруск кажется отпрыском этого народа. Например, у него ярко выражена характерная черта желтой расы — глубокое почтение к чиновнику. Оно сочетается со стремлением к индивидуальной свободе в той мере, в какой это относится к чисто материальной сфере. То же самое можно сказать об иберийцах, между тем как иллирийцы и фракийцы понимали независимость по-иному: для них она должна была быть абсолютной. Расены всегда находились под властью аристократов другой расы и не участвовали в правлении. Однако у них нет примеров крайнего и жестокого деспотизма, как это имело место в семитских государствах, и подданные пользовались относительными привилегиями, в частности, материальными благами и правом на образование. В какой-то мере это обусловлено стремлением финнов к изоляции в отличие от тенденции черной расы к коллективному проживанию.

Исходя из вышесказанного, я считаю, что расены, если убрать чужеродный элемент, привнесенный тирренийцами, были почти целиком желтым народом, или, если хотите, славянским племенем с небольшой примесью чистой белой крови [Этрусков ошибочно называли пеласгами, расшифровывая этот непонятный термин как «примитивные эллины». Геродот считал местных этрусков лидийским народом, с ним согласно большинство историков. О. Мюллер видит в них отдельную расу среди италийских племен. По мнению Лепсиуса, их составным элементом были умбрийские племена, которые одержали, в конечном счете, верх над своими завоевателями-пеласгами и создали новое этническое сочетание, из которого вышли этруски. Сэр Уильям Бетхэм уверяет, что расены, тирренийцы и некоторые другие группы — всего лишь народы-призраки. В Европе он видит только кельтов, т. к его задача в том, чтобы породнить с ирландцами эти знаменитые народы.].

Такое же заключение я делаю в отношении иберийцев, отличающихся от этрусков численностью и степенью смешения. Иллирийцы и фракийцы, обладающие специфическими нравами, имеют большое сходство с финнами. Это лишний раз доказывает, что первородная основа населения была желтой. Ясно, что этот этнический элемент не встречается в чистом виде ни у иберийцев, ни даже у этрусков первого поколения. Социальный прогресс, пусть и довольно скромный, какого достигли эти народы, указывает на присутствие цивилизаторского зародыша, не имеющего отношения к финнам, и что финский элемент способствовал этому в малой степени.

Итак, иберийцев, затем расенов, иллирийцев и фракийцев — все более или менее монголизированные народы — следует считать авангардом белой расы в ее движении к Европе. Они имели прямые контакты с финнами и приобрели характерные черты, которые отличают население нашего континента от жителей южных регионов земного шара.

Первая и вторая волны эмиграции — иберийцы и расены, вынужденные двинуться на крайний запад, поскольку юг Азии уже был занят арийцами, — шли сквозь плотные слои финских племен. В результате неизбежного смешения они скоро сделались метисами, и в них стал доминировать желтый элемент.

Иллирийцы, затем фракийцы, в свою очередь двигались вдоль Черного моря. Поэтому у них было меньше разрушительных контактов с желтыми ордами. Отсюда их более внушительный вид и большая энергичность. Если иберийцам и расенам было с ранних времен предначертано рабство, то фракийцы долго этому сопротивлялись и поздно влились в массу окружающего населения, причем сделали это с достоинством. Что касается иллирийцев, они до сих пор остаются уважаемым народом.


ГЛАВА III. Галлы

Поскольку переселение иберийцев и расенов, иллирийцев и фракийцев предшествовало появлению всех других групп белого семейства на юге Европы, нужно считать доказанным тот факт, что когда иберийцы прошли Галлию с севера на юг, а расены дошли до Паннонии и края Ретских Альп, на их пути не было ни одного народа благородной расы. Иберийцы и расены являлись лишь отрядами, отколовшимися от основной массы славян, уже обосновавшейся на севере континента, которые начинали тревожить другие родственные народы, в частности галлов.

Славяне не играли большой роли в античную эпоху, поэтому пока нет смысла говорить о них. Достаточно отметить их присутствие в Испании и Италии и добавить, что они укрепились на побережье Балтики, в районах между Крапакскими горами и Уралом, а немного позже некоторые из их племен влились в кельтский поток. За исключением этих деталей, о чем мы поведем речь позже, этот народ останется в тени до того момента, когда история выведет его на сцену.

Определить, даже приблизительно, эпоху продвижения галлов на север и запад практически невозможно. Вот что можно сказать об этом: в XVII в. до н. э. галлы пытаются перейти Пиренеи, защищаемые иберийцами. Это первое историческое свидетельство об их появлении на западе. Однако они уже занимали земли между Гаронной и Рейном и берегом Дуная задолго до этой эпохи. С другой стороны, нет сомнения в том, что, покидая Азию, они двинулись на запад, хотя этот путь был менее привлекателен, чем на юг, потому что южные дороги были для них закрыты арийцами, перемещавшимися к Индии, Передней Азии и Греции. Поэтому их появление в Западной Европе произошло после появления арийцев на гималайских хребтах и семитов в Армении. Теперь мы приблизительно установили время этого появления — около 5000 г. до н. э. И в промежутке между этой датой и примерно 2000 г., т. е, на протяжении 3000 лет, следует искать эпоху расселения кельтов на западе.

Война между иберийцами и галлами на берегах Гаронны в XVII веке стала предметом первой исторической хроники западного мира. Это лишнее подтверждение тому, что история всегда рождается только из столкновения интересов белых народов. Иберийцы, трудолюбивые, но сравнительно слабые племена, столкнулись с храбрыми энергичными воинами, которые долгое время задавали тон в нашей части земного шара.

Название этих воинственных племен происходит от слова «gall», т. е. «сильный». Оно связано с древним корнем языка белой расы, который остался в санскрите — «wala» или «walya» — и имеет то же значение. Сарматские племена, а затем готы, сохранили верность этой форме и назвали галлов «walah». Славяне переделали это слово в «wlach». Греки произносили его как «кельты», это произношение заимствовали у них римляне — «Celtae». Наконец, оно приняло нынешнюю форму — «Galli». Кроме этого имени у галлов было еще одно — «Gomer», запечатленное в библейской генеалогии как имя одного из сыновей Иафета.

В качестве отступления будет уместно отметить следующие интересные факты. Армяне, вписывая это слово в свои хроники, превратили его в «Gamer». Я не могу сказать, откуда оно у них появилось, но, возможно, сами они были родственниками кельтов. Этому можно найти косвенное подтверждение в Библии, где армяне называются племенем, отколовшимся от этих «гомеров» или «гамиров». В Бытии (X, 3) они зовутся «Фогарма» — сыновьями Гомера. Обратимся к иафетской генеалогии. Надо сказать, что она весьма фрагментарна, в ней нет речи ни о зороастрийских народах в их совокупности, ни об индусах. Самый первый из сыновей Иафета — Гомер. По библейским меркам, это самый значительный народ, вышедший из семейства Иафета, и по численности, и по могуществу. Во времена Иезекииля он еще находится в Иерусалиме. Таким образом, для евреев народом Иафета являлись кельты, соединившиеся с армянами. (Пророк их называет: «Гомера со всеми отрядами его, дом Фогарма, от пределов севера, со всеми отрядами его, многие народы с тобою». Иезекииль, XXXVIII, 6). Затем идет Магог. Это — народы Кавказа, возможно, арийцы: «Gog» — семитская транскрипция арийского «kogh». Священное Писание ставит их в оппозицию к Гомеру, т. к. вождь, который должен вести киммерийские армии, называется Гог. Между Гогом и Магогом вражды нет (Иезекииль, XXXVIII, 2, 3,4). В Магоге я вижу народ, географически близкий к киммерийцам, т. е. славян. За этими народами следует Мадай: это мидийцы, самая древняя группа зороастрийцев и единственная, какую знали черные хамиты и первые семиты. Естественно, что Книга Бытия упоминает только их. После Мадая идет Яван. По моему мнению, Яван не означает ни ионийцев, ни греков, а просто жителей западной части Палестины, что можно понимать и как север, и северо-запад, и просто запад. За Яваном следует Фубал. Комментаторы видят в нем небольшой народ в Понте — тибарейцев. То же самое можно сказать о Меше-ше — это народ, живший между Иберией, Арменией и Колхидой. Список первого поколения Иафета завершает Фирас, т. е. фракийцы. За ними следуют сыновья Гомера и Явана, т. е. самые малоизвестные ветви семейства. Сыновья Гомера — это Фагарма, Ашкенас и Рифат. Ашкенас пока не поддается истолкованию. Некоторые видят в нем племя, жившее между Арменией и Черным морем. Поскольку ашкеназы — сыновья Гомера — настоящие кельты, их логичнее поместить на западе: возможно, это славяне. Что касается Рифата, жителей Рифейских гор, — это тоже кельты, которые на Карпатах смешиваются с ашкеназами.

У Явана четыре сына: Элиша, жители континентальной Греции, Элиды или Элевсии, не эллины, а скорее всего аборигены — кельты и славяне (см. подробнее главу IV); Фаршиш, иберийцы Испании и, возможно, соседних с ней островов; Киттим, жители Кипра и греческих островов. И наконец, Доданим, жители Эпира, т. е. иллирийцы.

Из этого отступления сделаем следующие выводы. География Иафетидов в Книге Бытия, основанная на древних сведениях хамитов и халдейских семитов, не охватывает все белые народы Севера. Арийцы представлены только мидийцами, народами Кавказа, фракийцами и иллирийцами, второстепенными представителями семейства. Достоверно можно сказать следующее: 1) Гомер, Магог, Фубал, Мешеш, Фирас и Ашкенас — это родовые названия народов; 2) Яван, Киттим и Доданим — это собирательные названия народов, полученные ими после первых переселений; 3) Мадай, Рифат, Фогарма, Элиша и Фаршиш — географические названия земель.

Таким образом, мы установили древнюю иерархию могущественной ветви белого семейства. В ту очень древнюю эпоху семиты еще обитали вместе в горах Армении, а, находясь вблизи Кавказа, они, конечно, могли иметь прямые связи с кельтами или Гомерами, многочисленные племена которых жили тогда на северном побережье Черного моря. Однако вполне вероятно, что кельты имели контакты с семитами еще до этой эпохи. Редакторы Книги Бытия опирались в основном на космогонические и исторические сведения ханаанеян, но могли дополнять их более близкими им воспоминаниями, истоки которых восходят к периоду, когда все белое семейство проживало совместно в глубине Верхней Азии.

Эти Гомеры, издавна известные ханаанским племенам юга, еще лучше были известны ассирийцам. В конце XIII в. между двумя народами имели место и конфликты и союзы. Кельты не оставили потомкам памятников своего триумфа и забыли их, но их более аккуратные соперники из Азии сохранили следы подвигов, которые они приписывали себе. Подполковник Роулинсон в клинописных надписях часто встречал название «гумирийцы» (Gumiris), в частности, в Бисутуне. Значит, именно в Западной Азии встречаются первые упоминания о народе, которому предстояло распространиться в Европе.

Кроме Библии и ассирийских свидетельств, о кимрийском вторжении во времена Ксиаксара говорит и греческая история. Начиная с этого времени, мы проследуем за кимрийцами, или гумирийцами, за Эвксин, поднимемся с ними к западу и северо-западу, не теряя их больше из виду. Они проникли в земли, соседствующие с Черным морем, и принесли туда свое имя «кимбры» [Кельтская национальность древнейших кимбров неоспорима. Оке ан, на берегу которого они жили, они называли Мори-Маруза. Эти два слова означают «Мертвое море». Когда они напали на Мариуса, одного из их вождей звали Бойорикс, т. е. «боийский вождь», а боийцы были настоящими галлами. Рядом с этим Бойориксом фигурирует некий Луций, или Лук: это имя, хорошо известное латинянам, пришло к ним от умбрийцев-кельтов италийского полуострова, т. е. оно было галльским.]. Они заняли Галлию, и эта земля узнала кимрийцев. Они поселились в долине По и распространили там славу умбрийцев, или амбронов [В кельтских языках согласные «к» и «g» произносятся одинаково.]. Например, в Шотландии существует клан Камерон, в Англии — Кэмбрий, во Франции — города Кэмпер, Камбрэ. Считалось, что слово «гумиры» («кимры», «кимбры») может означать ветвь кельтского семейства, отличающуюся от галлов, а в кельтах не признавали последних. Но достаточно вспомнить, как часто оба эти названия — «галл» и «кимриец» — употребляются для обозначения одних и тех же племен и народов, чтобы отвергнуть это различие. Кстати, оба слова имеют очень близкое значение: «галл» значит «сильный», а «кимриец» — «отважный».

В действительности не существует никакой причины делить кельтские народы на две различные части, но не меньшей ошибкой было бы считать, что обе ветви абсолютно схожи между собой. Эти массы людей, собравшиеся на берегах Балтики от Северного моря [Я не утверждаю, что кельтский поток остановился в Дании. Вормсааэ считает, что кельты жили в южной Скандинавии, и за не имением исторических сведений иногда путает оружие, орудия тру да и украшения из бронзы и золота, найденные в северных курганах, с находками, сделанными в Англии и Франции. Это мнение разделяют и датские историки.] до Гибралтарского пролива и от Ирландии до России [Шаффарик, описывая перемещения славянского семейства, дает точную характеристику расселению кельтов, основных соперников вендов. Главный вывод заключается в том, что во многих местах очень трудно различить эти две группы.], значительно отличались друг от друга, и степень различия зависела от того, с кем у них было больше родства: со славянами, фракийцами, иллирийцами и, в особенности, с финнами. Истоки всех этих племен лежат в одной ветви, но часто мы наблюдаем у них отдаленное сходство в языке, что связано с бесконечными изменениями в диалектах. Впрочем, иногда они вели себя как соперники и враги, а позже австразийские франки с ожесточением воевали против невстрийских франков. Они постоянно создавали политические союзы, направленные друг против друга [Золотые монеты, которые чеканили кельтские государства, имели хождение только на территории конкретного народа. Хотя это замечание относится к IV в. до н. э., к эпохе полной независимости кельтских народов, я считаю, что в нем содержится лишнее подтверждение общности разных кимрийских народов.].

Но повторяю, нет никаких сомнений в том, что все они принадлежали к белой расе по самой своей сути. Их воины отличались высоким ростом, могучим телосложением, у них были голубые или серые глаза, белокурые или рыжеватые волосы. Это были люди необузданных страстей, их исключительная жадность и любовь к роскоши часто заставляли их браться за оружие. Они обладали быстрым умом, ненасытным любопытством, гибкостью перед лицом трудностей и, в довершение всего, опасным непостоянством настроения — результат органической неспособности к долгой привязанности к чему бы то ни было [Такими же словами Цезарь описывает галлов. Страбон более снисходителен к ним. Он находит галлов доброжелательными и бесхитростными людьми, не злоупотребляющими своей силой и легко поддающимися убеждению.]. Имея такие черты, галльские народы очень рано построили довольно развитое социальное государство, достоинства и недостатки которого отражали и благородные истоки, и финскую примесь, изменившую их природу [Шаффарик считает кельтов первым белым народом, который обосновался в Европе, и добавляет, что с незапамятных времен они были не только очень богаты и могущественны, но и чрезвычайно цивилизованны. Они занимали треть Европы и с III по II в. до н. э. дошли, с одной стороны, до Вислы, а с другой, заселили нижнее течение Дуная до самого Днестра.].

Их политическая организация представляет собой такую же картину. Мы видим у них чисто феодальную систему и слабое правление в лице избранного вождя наподобие той, что имела место у древних индийцев, иранцев, гомеровских греков, самых древних китайцев. Неустойчивость власти и гордыня воинов часто парализовали деятельность исполнительного органа. В системе правления галлов, как и у остальных народов семейства, нет и следов беспредельного деспотизма, характерного для семитских республик. Законы были довольно зыбкими и исполнялись плохо. Одним словом, кельтский гений сохранял те права происхождения, которые черные народы уничтожали всюду, куда они проникали.

Я не собираюсь приписывать эти инстинкты и эту неустойчивую организацию их варварству. Стоит бросить взгляд на политическую ситуацию нынешней Африки, чтобы убедиться в том, что самое явное варварство не исключает самого чудовищного деспотизма.

Быть свободным и быть рабом одновременно — часто эти черты в народе проистекают из череды долгих исторических комбинаций, но естественная предрасположенность к свободе или к рабству всегда заложена в этнической сущности. Об этом свидетельствует распределение социальных идей среди различных рас.

Рядом с политической системой естественным образом стоит система военная. У галлов было настоящее воинское искусство. Их армия по примеру армий арийцев-индусов состояла из четырех элементов: пехоты, усиленной искусными лучниками, конницы, боевых колесниц [На боевой колеснице гомеровских греков и индусов, как у ассирийцев, находился воин, и управлял ею возничий Часто воин, метнув свои дротики и копье, сходил на землю и сражался врукопашную. Точно такая же тактика применялась в Азии.] и боевых собак, занимавших место слонов. Конечно, их стратегия уступает тому, что мы видим у римских легионов, но не имеет ничего общего с единым порывом толпы, рвущейся к добыче. Об этом можно судить по организации крупных кельтских походов и по системе администрации, которую завоеватели устанавливали в покоренных странах. Особенно это очевидно у галло-греков.

Кимрийцы обычно сражались оружием из металла; если они иногда употребляли каменное оружие, оно было искусно обработано бронзовыми или железными инструментами. Скорее всего каменные мечи и топоры, найденные в могилах, несли эмблематический смысл или предназначались не для сражений, а для сакральных целей. К этой же категории относятся мечи из обожженной глины, богато украшенные и искусно выполненные. Впрочем, вполне возможно, что самые бедные пользовались любым оружием, доступным для них. Но это совершенно не означает, что галлы не умели получать и обрабатывать металлы, потому что в их языках есть слова, относящиеся к этому роду деятельности и не заимствованные ни из греческого, ни латинского, ни финикийского. Если некоторые слова имеют сходство с эллинскими эквивалентами, это не значит, что их принесли массалиоты. Это сходство доказывает, что эллинские арийцы, отцы фосийцев и предки кельтов, вышли из одной и той же расы.

Например, существуют чисто галльские названия металлов, которые свидетельствуют о том, что кимрийцы в древности знали горнорудное дело. Впрочем, было бы странно, если бы таким талантом не обладали галлы, которые последними пришли на эти земли с северо-востока — на земли, где этим ремеслом успешно занимались и иберийцы, и местные этруски.

Памятники бронзового и железного веков содержат огромное количество различных инструментов и орудий труда, указывающих на высокий уровень выплавки металлов у кельтских народов. Это мечи, топоры, наконечники копий, алебарды, шлемы и многие другие предметы, сделанные из золота, бронзы, серебра, свинца, цинка.

Галлы вели оседлую жизнь. Они жили в больших селениях, которые быстро превращались в города. До римской эпохи некоторые столицы кельтских народов стали весьма влиятельны. Например, Бурж в те времена насчитывал 40 тысяч жителей [Кельты Буржа в начале своего восстания за один день сожгли двадцать своих городов, которые они не могли защищать.]. Можно также назвать Отун, Реймс, Безансон в Галлии, Карродунум в Польше и другие [Карродунум находился рядом с Краковом. Другой кельтский го род Паннонии называется Карнунтум в память о племени карнутов.].

Латинская античность оставила нам много архитектурных памятников и во Франции, и в южной Германии. Некоторые достигают ста шагов по периметру. Обычно они круглой формы и всегда сдвоенные: одна половина служила жилищем, вторая амбаром. Часть из них, видимо, была окружена каменной стеной, на которой возвышалась постройка из досок и самана, часто оштукатуренная. В строительстве галлы охотно сочетали камень и дерево. Эти старые дома, широко распространенные почти во всех наших провинциальных городах, а также в Германии, с каркасными стенами, промежутки которых заполнены камнем или землей, построены по кельтскому типу.

Нет никаких указаний на то, что кельтские строения имели несколько этажей или отличались роскошью. Кельты ценили благополучие больше, чем красоту. У них была добротная, аккуратно сделанная мебель, бытовые предметы из кости и красного дерева — гребни, заколки, ложки, игрушки, кубки из рога, конская сбруя, украшенная медными и бронзовыми пластинками, самая разнообразная посуда и т. д. Они широко пользовались стеклянными предметами — прозрачными, расписными, окрашенными в синий, желтый и оранжевый цвета. Из цветного стекла они делали бусы и сакральные украшения для друидов. На широкую ногу было поставлено изготовление тканей. В могилах находят остатки льняных покрывал тонкой работы, в частности, хорошо сохранившиеся шотландские ткани — тартаны, о которых пишет Тацит.

Такая любовь к материальным радостям сделала кельтов хорошими работниками, а трудолюбие, в свою очередь, обусловило вкус к торговле. Массалиоты процветали потому, что окружавшие их племена отличались такими же способностями к торговым обменам. В их распоряжении были надежные транспортные средства. Кельты имели морской флот. Это не были утлые финские пироги, а добротные суда с высоким бортом, оснащенные мачтами и парусами из искусно выделанных кож. По свидетельству Цезаря, они были лучше приспособлены к морским плаваниям, чем римские галеры. Полководец использовал их для завоевания Британского острова и имел возможность по достоинству оценить их в войне против венетов.

Таким образом, кельты имели на море мощный инструмент для проведения своей политики. Поэтому их города, не отличавшиеся особым блеском, были большими, многолюдными, заваленными всевозможными товарами. Многие из них были хорошо укреплены, и не только посредством ограды или рва, но по всем тогдашним канонам фортификационного искусства. Цезарь отдал должное таланту галльских аквитанцев, которые использовали подкопы при осаде городов. Вполне естественно, что кельты, как и иберийцы, искусные в рудокопстве, употребляли свои знания и в военном деле. Не зря Цезарь отказался от штурма Суассона, увидев широкие рвы и мощные крепостные стены. А в Бурже крепостные башни для прочности были покрыты кожей.

Еще более древние любопытные находки обнаружены в некоторых местах в Шотландии и Франции. Речь идет о толстых стенах, поверхность которых была специально обожжена огнем, в результате чего образовалась остекленевшая корка необычайной прочности. Долгое время сомневались, что это — дело рук человеческих, и приписывали эти стекловидные поверхности действию вулканов, забыв о том, что в данной местности никаких вулканов не существовало. Причем все это относится к очень глубокой древности. Подтверждение я вижу в том факте, что во времена римлян Шотландия находилась в упадке, и подобные сооружения уже были ей не под силу. Следовательно, их придется отнести к более ранней эпохе, когда каледонское население еще не было в такой разрушительной мере смешано с финскими племенами. В I в. до н. э., собственно говоря, Англия имела два типа кельтского населения: одно, считавшее себя автохтонным и жившее в глубине острова, и другое, которое было связано с переселением бельгийцев и германизированных галлов. Именно этим завоевателям принадлежат кельтские монеты Англии, аналогичные тем, что встречаются от Шельды до Реймса и Суассона. Кельты, обитавшие во внутренних землях Англии, превратились в варваров. Они одевались в звериные шкуры, у них была распространена полиандрия, т. е. многомужие. У бельгийских переселенцев они переняли обычай раскрашивать свое тело, хотя последние стояли гораздо выше их во всех отношениях. На более низкой ступени стояли ирландцы. Можно предположить, что в очень давние времена на их острове появились финикийцы и карфагеняне. В древнеирландском галльском языке есть семитские элементы. Между прочим, считается, что этот язык был единственным, который так и не смог выучить дьявол. Возможно, имела место также иберийская, вернее, кельтиберийская, иммиграция. Как бы то ни было, Страбон считает ирландцев каннибалами, которые поедали своих престарелых родителей. Об этом пишут Диодор Сицилийский и Святой Жером. Все эти истории, связанные с Парфоланом, пятым потомком Магога, сына Иафета, с Канной и Кемихидом, родителями этого героя, с Фир-Болгами, выходцами из Фракии, наконец, с Милесинцами, сыновьями Миледа, пришедшими из Египта в Испанию, а из Испании в Ирландию, слишком приукрашены библейскими и классическими авторами, чтобы относить их к далекой древности и, следовательно, считать достоверными. Это подобно историям о Франции, которая началась с Франкуса, сына Гектора. По всей очевидности, остров начал выходить из варварства только в IV в. н. э. Именно тогда у ирландцев появился морской флот.

Однако вернемся к достижениям кельтов. Их каменные постройки дают основание предполагать у них знание основ архитектуры. В отличие от желтых племен, кельты не просто складывали друг на друга огромные глыбы: они укладывали многогранные блоки, оставляя их необработанными, чтобы сохранить прочность. В этом исток системы, известной как пелагийская и циклопическая. Такие памятники встречаются во Франции, Греции, Италии. К ним относятся развалины, обнаруженные в провинциях Франции, и погребальные помещения во многих курганах, которые абсолютно отличаются от финских построек, где блоки не образуют стену. Кеферштайн отмечает, что в Англии и Скандинавии очень мало кельтских сооружений, выполненных методом кладки. Это замечание совпадает со словами Цезаря о том, что британцы, живущие в глубине острова (не путать с бельгийскими переселенцами), называют городом поселок, состоящий из хижин, сделанных из веток и стоящих на сваях.

Итак, эти каменные сооружения выдержали испытание временем. Римляне использовали их как основу для своих построек. Позже средневековые рыцари возводили на них свои замковые башни. Кроме камня и дерева, галлы применяли кирпич. Они соорудили внушительные башни, часть из которых сохранилась до сих пор. Одна из них стоит на Луаре: возможно, она использовалась в культовых целях.

Города, надежно построенные и защищенные, со значительным населением, имевшим в своем распоряжении мебель, утварь, предметы роскоши, сообщались между собой посредством хороших постоянных дорог и мостов. Римляне не первыми организовали сообщение в кимрийских странах: они увидели готовые дороги, отремонтировали их и поддерживали в хорошем состоянии. Что касается мостов, Цезарь сам отмечает, что не все они построены римлянами [Вместо римской мили во Франции пользовались кельтским лье. Кельтские мосты были в Орлеане и Париже.].

Помимо обычных путей сообщения, кельты организовали экстренные способы связи. У них был настоящий телеграф. Они расставляли людей, которые криком передавали важную новость. Таким образом, сообщение, вышедшее на восходе солнца из Орлеана, поступало в Овернь около 9 часов вечера, пройдя расстояние в 80 лье.

Деревни были населены не меньше, чем города. Об этом можно судить по большому количеству кладбищ, обнаруженных в разных районах кельтской Европы. Их размеры обычно достаточно велики. Погребальных курганов не встречается. Подобные сооружения, если они дополнены дольменом, принадлежат первым жителям, т. е. финнам, и не о них сейчас речь. Если в захоронении есть погребальное помещение с выложенными из камней стенами, значит, оно предназначалось для князей, знати и богатых людей. А кладбища служили последним пристанищем простого народа. Это обычные могилы, иногда с насыпанным холмиком. Мертвые тела почти всегда сжигались. В этом заключается разница между захоронениями самых первых жителей, которые ни сжигали умерших, и кельтскими. Во всяком случае в курганах с погребальными помещениями, пелагийскими и циклопическими, возможно, современниками кладбищ, никогда не встречаются целые скелеты, а только остатки сожженных костей в урнах.

Можно отметить еще одно различие между захоронениями, которые относятся к «национальной» эпохе, и теми, которые появились в римский период: предметы, обнаруженные в последних, имеют смешанный характер, где всегда легко увидеть латинские эллинизированные элементы. Такое кладбище есть недалеко от Женевы.

Обилие чисто кельтских кладбищ не только свидетельствует о большом количестве населения, которое ими пользовалось, но наводит на некоторые другие мысли. Забота, с какой оборудовались кладбища, расходы, связанные с ними, их количество и богатство предметов, содержащихся в могилах простых людей, — все это свидетельствует об общем благополучии народа. Итак, вряд ли можно согласиться с давним мнением об абсолютном варварстве галльских племен, причем это мнение было основано на ложном предположении, что финские памятники — дело рук кельтов.

К сказанному следует добавить, что кельты, искусные в самых разных областях, не могли не понимать ценности человеческого труда и не вознаграждать своих творцов. Они имели систему счета и за триста лет до прихода Цезаря чеканили деньги для внешних торговых связей. У них были монеты из золота, серебра, сплава золота, серебра и меди, из меди и свинца, из железа, из чистой меди; круглые, квадратные, радиальные, вогнутые, сферические, плоские, толстые, тонкие, с вдавленным и рельефным рисунком. Очень многие монеты несут на себе массалиотскую, македонскую или римскую печать. Но другие не дают никакого повода заподозрить такое родство. Конечно, это самые древние: они восходят к глубокой древности. Есть радиальные монеты, имеющие аналоги в Этрурии: либо местные жители получали их от умбрийцев, живших по соседству, либо имела место оживленная торговля между двумя народами, в чем нет никаких сомнений, учитывая большое количество янтаря в тосканских могилах древнего периода [Такие радиальные монеты этрусского происхождения с изображением колеса найдены в Позене и Саксе вместе с эгинскими и афинскими медалями VIII в. до н. э.].

Наряду с денежной системой кельты имели письменность. Надписи на кельтиберийских медалях, до сих пор не расшифрованные, указывают на очень отдаленную эпоху.

Со своей стороны, Тацит отмечает один факт, относящийся к такому же почтенному возрасту. В его время считалось, что в Германии и в Ретских Альпах существуют античные памятники, покрытые греческими надписями. Считалось, что эти памятники воздвиг Улисс во время своих северных путешествий, о которых не осталось никаких свидетельств. Сообщая об этом, Тацит выражает логичное сомнение в том, что сын Лаэрта вообще когда-либо путешествовал в Альпах или по берегам Рейна, но факт наличия надписей остается фактом [Доказано, что до римской эпохи письменность была распространена за пределом Альп и Роны вплоть до Дуная.].

К этим словам Тацита следует добавить свидетельство Цезаря, который после победы над жителями Гельвеции нашел в их лагере подробный перечень пришлого населения, включая воинов, женщин, детей и стариков. Интересно то, что он был написан по-гречески.

В другом месте «Комментариев» диктатор пишет, что во всех своих общественных и частных делах кельты пользовались греческими буквами. По необъяснимой причине друиды ничего не записывали — ни свои доктрины, ни ритуалы — и заставляли учеников учить их наизусть.

Это правило строго соблюдалось. Судя по этим сведениям, прежде чем оказаться под римским влиянием, кельтские народы привыкли к графическому изображению своих мыслей, и что самое интересное, их система резко отличалась от того, что нам оставили великие азиатские народы древности. У последних письменность предназначалась главным образом для жрецов и считалась чем-то вроде религиозной тайны, поэтому она с таким трудом проникала в обиход, и вплоть до эпохи Писистрата не записывались даже поэмы Гомера, хотя они и вызывали всеобщее восхищение. У кельтов против алфавита выступали священники, а в частной и государственной жизни он употреблялся, например, для того, чтобы обозначать достоинство денег. Одним словом, у кельтов письменность, лишенная всякой религиозной тайны, является светской наукой.

Но и Тацит, и Цезарь добавляют, что этот распространенный алфавит, по поводу существования которого в Германии уже нет никаких сомнений [Это относится ко всем землям за Дунаем.], был в ходу и на Апеннинах, и в Галлии, и в Гельвеции, и в нем нет ничего национального, т. е. он полностью заимствован у греков. Объясняя этот факт, ученые, которые склонны видеть повсюду только принесенные извне цивилизации, обращаются к массалиотам. Это их единственный аргумент, когда они не могут закрыть глаза на реальность — на факты, не укладывающиеся в наличие варварства в кельтских странах. Но их гипотеза не выдерживает никакой критики.

Если бы массалиоты могли воздействовать на идеи галльских народов до такой степени, чтобы распространить на них свой алфавит, тогда они тем более передали бы им соблазнительные формы своего оружия и своих орнаментов. И такая победа была бы убедительнее всего. Однако они в этом не преуспели. Когда народы Галлии решили копировать греческие деньги, ими двигал только прагматизм и очевидное преимущество денежной системы, но что касается искусств, у них это получалось неуклюже и грубо. Когда одна раса заимствует у другой алфавит, она берет у нее еще что-нибудь — религиозные воззрения, например; а друиды не желали и слышать о письменности. Между тем у кельтов письменность не несла в себе никакой догмы. Иногда, за неимением теологических доктрин, предметом заимствования может быть литература. Но следов этого мы не видим ни у одного писателя античности [Страбон утверждает, что галлы писали свои тексты на греческом, причем не только греческими буквами, но и на языке Эллады. Но, несмотря на авторитет Страбона, с этим вряд ли можно согласиться. Если бы у кельтов были настолько дружественные отношения с греками, чтобы они сделали греческий язык своим повседневным инструментом, их не называли бы варварами Скорее всего Страбон или кто-то другой видели у массалиотских торговцев какие-то греческие тексты.]. Наконец, каким образом этот распространенный алфавит, укоренившийся даже в нравах галльских народов, которые почти не имели контактов друг с другом, мог перейти от жителей Гельвеции к населению Кельтиберии? Если бы кельтам пришло в голову заимствовать у чужаков средство хранить память о фактах и событиях, они, конечно же, обратились бы к финикийцам. Итак, знаки, выгравированные на местных медалях, распространенных на полуострове, не имеют никакого отношения к ханаанскому или греческому алфавиту.

На этом закончим дискуссию о материальной идентичности двух алфавитов. И если это не доказано для кельтиберийцев, тогда нельзя этого утверждать в отношении большинства остальных кимрийских племен. Тем не менее, я не хочу сказать, что у них был один и тот же алфавит. Кстати, Моммсен насчитал до девяти различных алфавитов, которые он собрал на севере Италии и в Альпах. Он приводит следующий топографический перечень: Тоди, Прованс, Этрурия, Вале, Тироль, Стирия, Конжелиано, Верона, Падуя. У них идентичная система строения, хотя различия между ними вполне очевидны.

Можно задаться вопросом, как могло оказаться, что Цезарь, хорошо знающий греческие произведения, ошибся в текстах из Гельвеции и увидел греческие буквы там, где их не было? А вот мой ответ: Цезарь, возможно, держал в руках эти манускрипты, но их содержание объяснил ему переводчик. По свидетельству очевидца, они были написаны греческими буквами, т. е. буквами, очень похожими на греческие, но язык был галльский. Завоевателя обмануло внешнее сходство, а поскольку он был уверен, что италийские и этрусские алфавиты происходят из греческого, он пришел к ошибочному выводу. Кстати, этому есть подтверждение: на недавно обнаруженных памятниках есть буквы, которые еще до римлян употреблялись салассами Прованса, кельтами Сен-Бернара, горцами Тессина и которые только отдаленно напоминают греческий алфавит.

Древнегреческий алфавит, который по мнению специалистов первым использовался арийцами-эллинами, состоял из 16 букв. Они действительно носят семитские названия и очень похожи на ханаанские и еврейские буквы, но нет никаких указаний на то, что и те и другие произошли из местного источника, а не были занесены с северо-востока первыми переселенцами белой расы. Вообще вопрос о происхождении алфавитов далеко не решен. Он тесно связан с этническими вопросами, а кроме того, осложнен одной априорной концепцией, появившейся в XVIII в. По мнению так называемых философов истории, письменность началась с рисунка, от рисунка перешла к символическому изображению, а на третьей стадии породила фонетические системы. По правде говоря, это стройная теория, и жаль, что она граничит с абсурдом. Фигуративные системы, например, у мексиканцев и египтян, с первых дней своего изобретения стали идеографическими, потому что, отражая форму дерева, плода или животного, требовалось выразить графически «материальную» идею, которая мотивировала изображение этих вещей. Таким образом, выпадает один из этапов перехода. Что касается третьего, он не представляется необходимым, поскольку ни мексиканцы, ни китайцы, ни египтяне не создали на базе своих иероглифов собственно говоря алфавита. Способ, который использовали два последних из названных народов для передачи имен собственных, служит убедительным доказательством того, что принцип, на котором строится их система воспроизведения языка, не в состоянии преодолеть невидимые препятствия. Поэтому идеографическая письменность обязательно должна быть символической, а с другой стороны, она не имеет никакого отношения к методу элементарного разложения и абстрактного представления звуков. Но можно ли также сказать, что фонетические алфавиты, которыми мы пользуемся, не происходят от забытых идеографических систем? Я понимаю, что сама постановка такого вопроса есть посягательство на узаконенные аксиомы. Обычно финикийский тип берут за парадигму, за источник всех фонетических систем письменности и строят соответствия между изображением и обозначением, а таковых при желании можно найти сколько угодно.

Кстати, последние исследования ассирийских алфавитов открыли новый графический метод, который, с какой бы стороны к нему ни подходить, никак нельзя связать с символическим изображением. Кроме того, можно назвать такие виды письменности, которые не являются ни идеографическими, ни фонетическими, ни силлабическими, а просто мнемоническими, где элементы не имеют иного значения, кроме того, какое им дал автор. Такова, например, «ленниленапская» система.

Итак, мы имеем 4 категории графических средств, употребляемых людьми для сохранения своих мыслей. Они совершенно разные по своему достоинству, что связано с особыми способностями их создателей комбинировать движения мысли и формулировать отношения между вещами. Их изучение может привести к интересным результатам и дать много информации и об обществах, которые их используют, и о расах, из которых состоят эти общества.

Однако вернемся к самому древнему греческому алфавиту. Греки писали то справа налево, то слева направо, и нынешний метод утвердился не сразу [Оскские, умбрийские и этрусские надписи также идут справа налево, а сабеллийский алфавит, известный по двум текстам, имеет змеевидную форму.]. И в этом нет ничего необычного. Например, руны записаны разными способами: справа налево, слева направо, снизу вверх или по кругу.

16 букв греческого алфавита не передавали все звуки смешанного языка, в котором присутствовали местные, семитские и арийско-эллинские элементы. Эти буквы скорее могли удовлетворять потребности наречий Передней Азии. Но, возможно, еще лучше они подходили для наречия тех первых жителей страны, которых обычно называют «пеласгами» и которым я приписал кельтское или славянское происхождение. Достоверно одно: северные руны, которые Гримм не считает имеющими отношения к тевтонским диалектам, также состоят из 16 букв, а их недостаточно для передачи всех модуляций голоса у готов. Сравнивая руны со знаками, обнаруженными на арийских памятниках на Енисее, Гримм видит в них первоначальный тип. Он связывает с колыбелью белой расы истоки всех наших современных алфавитов. Я не сомневаюсь в том, что эта точка зрения в будущем станет исходной для изучения древней истории.

Следуя путем Гримма, Кеферштайн проницательно заявляет, что в рунах отсутствуют некоторые буквы, основные в готских диалектах. Исходя из этого наблюдения он заключает, что руны — это портрет алфавитов, которыми пользовались кельты. Рунические знаки в таком случае фазу находят аналог у народа той же расы: это очень древний ирландский алфавит, называемый «bobelot» или «beluisnon». Как и древние прототипы, он состоит только из 16 букв и поразительно напоминает руны.

Не следует забывать, что система всех этих типов письменности абсолютно такая же, как в древнегреческом, и что общность их форм никогда не переставала существовать. Италийские алфавиты — умбрийский, эвганейский, мессалийский и этрусские алфавиты, близкие к греческому по форме, восходят к очень раннему периоду и, несмотря на различия, отличаются общим сходством. Они имеют буквы, в которых нет ничего эллинского, и таким образом обладают своим национальным лицом. Все они, кроме этрусского, являются кельтскими, как мы увидим ниже.

Памятники, которые сохранили их для нас, большей частью предшествуют вторжению эллинов на италийский полуостров. Поэтому можно сказать, что эти европейские алфавиты, родственные друг другу, родственные греческому, не сформировались по типу последнего. Они, как и греческий, имеют более древнее происхождение. Как и кровь белых рас, они берут исток в первобытных поселениях этих рас в глубине Верхней Азии. Как и народы, которые пользовались ими, они совершенно самобытны и совершенно свободны от имитации греческого алфавита на европейской территории; наконец, кельтские народы не заимствовали свою социальную культуру, религию и свою кровь у греков и также не обязаны им своими графическими системами [Говоря, что кельты пользовались греческими буквами, Цезарь сам доказывает неточность этих сведений. Он рассказывает о том, как он написал письмо одному из своих военачальников, осажденному бельгийцами, не на «греческом языке, но греческими буквами», чтобы его не смогли прочитать по дороге. Следовательно, греческие буквы были неизвестны его врагам.].

Больше всего поражает утилитарное использование выраженной на письме мысли. Мы не встречали ничего подобного у «женских» обществ, достигших определенного уровня цивилизации. В данном случае мы имеем дело с людьми, которые обладают более «сухой» рассудочностью и подчиняются приземленным потребностям.

Кельтские народы были, конечно, воинственными, но не в такой степени, как это обычно считается. Их воинская слава опирается на несколько удачных походов на соседние народы. Однако это были редкие случаи, а в течение долгих веков кельтские государства жили с соседями в мире. Дело в том, что их социальная организация сама нуждалась в отдыхе для своего развития. Главным образом они были земледельцами, промышленниками и коммерсантами. Иногда им случалось, как впрочем всем нациям на земле, вести с кем-нибудь войну. Чаще всего они пасли свои огромные стада коров и свиней на просторных полянах среди дубовых лесов, покрывающих страну. Они не имели равных в копчении и засолке мяса, а их окорока были известны даже в Греции. Задолго до прихода римлян они торговали на италийском полуострове и на рынках Марселя льняными тканями и кожами. Кроме того, они торговали солью, рабами, евнухами, охотничьими собаками; они считались признанными мастерами в каретном деле. Одним словом, кимрийцы, как я уже говорил, входят в категорию прагматических народов, т. е. относятся к «мужскому» типу. С воинской точки зрения, они превосходят иберийцев, но не в смысле умственных упражнений. Роскошь у них сводилась к утилитарным вещам: красивое оружие, добротная одежда, хорошие лошади. Кстати, последнее увлечение доходило у них до страсти, и они приобретали дорогих скакунов из заморских земель.

Однако при всем этом у них, очевидно, была и литература, поскольку существовали и барды, и песни. В этих песнях излагаются знания, приобретенные их расой, и хранятся космогонические, теологические и исторические традиции. Современная критика не располагает исследованиями этих письменных произведений, восходящих к эпохе национального самосознания. Но в общей сокровищнице у германских народов есть особое место для кельтов. Произведения в прозе и в стихах, написанные на местных диалектах, есть у ирландцев, горцев северной Шотландии и у бретонцев Арморики.

Специалисты внимательно изучают эти произведения народной музы, и иногда им попадаются следы кимрийцев. К сожалению, не все они относятся к далекой античности. Самое позднее их можно датировать V в., поэтому нам трудно судить о кельтской литературе предримской эпохи, когда и дух, и политика этого народа были независимы. Кроме того, надо отметить, что хотя подлинность сочинений галльских, армориканских, ирландских или гельских бардов не вызывает сомнений, поражает их сходство с римскими и германскими сочинениями того же периода. Это бросается в глаза при самом поверхностном сравнении: идентичны и ход мысли, и материальные формы поэзии. Тот же вкус к загадочному, к сентенциозности, пророческой непонятности, аллитерации и причудливому соединению фактов. Эти характерные черты можно отнести к раннему влиянию, которое оказал нарождавшийся германский мир на кельтский гений. Все свидетельствует о том, что в области морали арийцы-германцы намного превосходили кимрийцев. Но, принимая эту исходную точку зрения, можно допустить, что литературные формы и обычаи, ставшие к тому времени общими, могли войти в обиход кельтов в результате военных походов в V в.

Кимрийцы четырех первых столетий христианства растеряли многое из того, что имели. Римское влияние исключительно сильно изменило их интеллектуальную жизнь, лишило ее самобытности, так же как и кровь большинства этих народов.

В Галлии мы наблюдаем иную картину. Сочинения оватов исчезли почти бесследно. С ними не произошло того, что произошло с сочинениями этрусков, которые, несмотря на то, что древние сабиняне считали их язык варварским, сохранили и свое значение, и свое достоинство благодаря вкладу в историю. С ними вынуждены считаться и историки, и антиквары, их переводят и включают, пусть даже с изменениями, в сокровищницу древней литературы. Галлии в этом отношении не повезло. Ее народы покорно отказались от своего прошлого и быстро научились презирать его: они всеми средствами старались сделаться латинянами. Жаль, что в памяти народа не сохранились древние песни — тот фонд, который был кельтским, но с литературной точки зрения перестал быть таковым, потому что выжил лишь благодаря отказу от своих форм. Поэтому, начиная с римской эпохи, кельтские народы Галлии, Германии, Гельвеции, Ретии утратили древний дух и сохранили в себе только некоторые традиции, оставшиеся в новой этнической среде в той мере, в какой оставалась кимрийская кровь, и сыгравшие свою роль в том смысле, что новые поколения однажды вспомнили дух галльской расы.

Итак, континентальные кельты оказались на обочине истории задолго до появления германцев, и нам остается посмотреть, что сохранилось у кельтов Британских островов и Ирландии от интеллектуального богатства их семейства и что они смогли передать своей армориканской колонии.

Цезарь считает аборигенов «большого острова» очень невежественными. Но еще более невежественными и грубыми были ирландцы. Вообще эти земли назывались священными, и местные святилища высоко почитались друидами. Но иератическая наука и светская наука — это разные вещи. Ниже я объясню, почему я считаю, что теология британцев издавна утратила свои достоинства. Что касается светских наук, они мало культивировались: не потому, что эти островитяне жили в лесах в хижинах из веток, не потому, что их грубые нравы разрешали людоедство, но потому, что их исконные традиции имеют очень мало самобытного. У них очевидно преобладание классических идей. Этот факт бросается в глаза, и в нем нет ничего латинского. Эти идеи имеют христианскую форму в германо-романском духе. Добросовестный наблюдатель не может не признать, что набожные сенобиты VI в. если и не сочиняли сами, то много способствовали сочинениям даже языческого характера. Во всех их книгах рядом с Цезарем и его воинами встречаются библейские истории: Магог и сыновья Иафета, фараоны и земля Египетская, отражение современных событий: саксонцы, величие Константинополя, могущество Атиллы. Я не хочу этим сказать, что в их литературе вообще нет следов древнего прошлого, но вся эта литература по своим формам и по своему фонду относится к эпохе, когда на этих землях жили уже не только местные племена, когда их раса перестала быть чисто кельтской, когда христианство и германская мощь завоевывали все больше позиций и подчиняли себе самых ярых противников.

Все это доказывает, что народы, говорившие с начала христианской эры на кельтских диалектах, уже давно утратили самобытность. Это также доказывает, что если германский гений с самого начала обогатился кимрийским элементом, то именно благодаря ему, благодаря его влиянию на гельские, гальские и бретонские народы, к V в. сформировалась литература, которая с тех пор имеет право называться современной. Она является продуктом многих течений, т. е. не оригинальной. Я не буду вслед за филологами повторять, что кельты Англии на заре феодальной эпохи имели песни и романы, обошедшие всю Европу, напротив, я хочу сказать, что, подобно ирландским монахам, скальды были блестящими теологами и обладали поистине прозелитской энергией, чуждой эгоистичным привычкам галльских племен, а их поэты, испытывавшие такое же чужеземное влияние, в столкновении идей и нравов, в богатстве самых разных традиций, наконец, в скромном и темном наследии, которое досталось им от отцов, черпали вдохновение для произведений, которые действительно получили признание по всей Европе, но которые обязаны своим успехам именно тому, что они выражали сущность не какой-то одной расы, а всю совокупность кельтской, романской и германской идей — отсюда их огромная популярность.

Такое мнение, конечно, противоречило бы всем положениям данной книги, если была бы доказана расовая чистота, которую приписывают населению, все еще говорящему на кельтском языке. Но единственным аргументом в данном случае служит сохранность языка. Мы уже не раз отмечали, в частности на примере басков, насколько малоубедительны такие рассуждения. Жители Пиренеев не считаются выходцами примитивной расы, а еще меньше чистой расы: этому противоречат самые элементарные физиологические факты. Точно так же нет оснований считать ирландцев, шотландских горцев, галлов, жителей английского Корнуэла и бретонцев типичными народами, не имеющими примесей. Разумеется, среди них, особенно среди бретонцев, встречаются лица, отмеченные специфической печатью, но нигде не видно общего сходства черт, что присуще если не чистым расам, то по крайней мере расам, чьи элементы давно слились в нечто однородное. Я не настаиваю на больших различиях, которые обнаруживаются при сравнении неокельтских групп. Следовательно, сохранность языка — это еще не гарантия чистоты крови. Это результат местных обстоятельств, в особенности географического положения.

То, что расшатывает физиология, низвергает история. Хорошо известно, что плавания и расселение датчан и норвежцев вокруг Великобритании и Ирландии начались очень давно. Например, Тацит утверждает наличие германской расы среди жителей Каледонии, хотя это не значит, что все каледонцы были германцами. Дублин принадлежал жителям и королям датской расы, и один авторитетный автор доказал, что в средневековье вожди и знать шотландских кланов происходили от датчан, что их борьбу с короной поддерживали датские короли из династии Оркадов, а их поражение в XII в. последовало за поражением этой династии.

Диффенбах отмечает наличие скандинавских и даже четко выраженных саксонских элементов у шотландских горцев. Датский элемент присутствует в некоторых местных наречиях, а в языке одной провинции, население которой считалось в основном кельтского происхождения, обнаружены столь очевидные и многочисленные следы саксонского, что его назвали «саксонизированный кельтский».

По-моему мнению, эти факты достаточно убедительно показывают, что нельзя считать, что сочинения на галльском, ирландско-гельском и бретонском языках отражают идеи или нравы кимрийского населения европейского Запада. Чтобы разобраться в этом вопросе, лучше прибегнуть к абстракции. Возьмем романские и германские труды в целом, затем посмотрим, что пишут историки и лингвисты о кельтах, и только тогда придем к следующим выводам.

Литература галлов не отличалась экзальтацией, как это было на Востоке. И в исторических сочинениях, и в мифах она предпочитала точность, а при ее отсутствии — утвердительные и точные формы Она больше занималась фактами, нежели ощущениями, и, в отличие от семитской, стремилась вызвать эмоции только через содержание Она была позитивной, описательной и, что вполне естественно, учитывая финскую кровь, эллиптической и лаконичной. Такая строгость формы придавала ей смутную меланхолию, которая составляет прелесть народной поэзии в наших странах.

Я надеюсь, что такая оценка оправданна, если вспомнить, что литература всегда есть портрет народа, который создает ее, результат его этнического состояния, если сравнить вытекающие из этого выводы со всеми достоинствами и недостатками культуры кельтских народов.

Разумеется, кимрийцы имели совсем другой интеллект, чем южные меланизированные народы. Это относится и к литературным произведениям и к пластическим искусствам. Мы восхищаемся разнообразием, богатством и добротным совершенством того, что нам оставили галлы в этой области и что найдено в их могилах, но форма не вызывает особого восхищения. Она вульгарна и явно не стремится понравиться требовательному вкусу и взору. Любопытно, что Цезарь, который благожелательно отзывается обо всем, что увидел у галлов, и высказывает беспристрастные суждения, остается равнодушен к художественной ценности увиденного. Он видит города с большим населением и удачно задуманные и мастерски выполненные укрепления, но ни разу не упоминает ни одного красивого храма [Тот факт, что кельты устраивали свои святилища в городах, в частности, в Тулузе, доказывает, что дольмены не принадлежали к их культу.]. Что касается святилищ, которые он видел в селениях, они не вызвали у него ни похвалы, ни досады, ни любопытства. Скорее всего эти сооружения, как и многие другие, были предназначены для определенной цели и не более того. Мне кажется, что такое же безразличие испытывает посторонний наблюдатель при виде наших современных зданий, которые не скопированы ни с греческого, ни с римского, ни с готского, ни с арабского и никакого иного стиля.

Кроме оружия и посуды обнаружено совсем немного фигурных изображений человека и животных. Очевидно, художники не испытывали вкуса к таким вещам. Орнамент на вазах, предметах из бронзы или железа, на золотых и серебряных украшениях также лишен всякого вкуса, если только речь не идет о греческих или римских копиях. До римской эпохи у кельтов был широко распространен рисунок из простых и двойных спиральных линий. Мы видели, что такой рисунок чаще всего встречается на резных украшениях самых красивых дольменов финской постройки. То же самое мы видим на многих домах кельтского периода в окрестностях Франкфурта-на-Майне. Подобные заимствования имеют место только среди родственных народов, так что можно сказать, что помимо желтой примеси, которую кельты получили во время своего переселения через всю Европу, они имели тесные контакты с создателями дольменов в большинстве стран, где они останавливались. Об этом свидетельствуют убедительные факты.

Существуют и другие свидетельства, более важные, чем простые детали художественного порядка. Остановимся на них подробнее. Говоря о том, что у галлов была аристократическая система, я не отметил, что в таком случае у них должно было существовать и рабство. Их система правления была довольно сложной и заслуживает отдельного разговора: избираемый вождь, знать — наполовину жрецы, наполовину военные, — средний класс и в самом низу сервильное население.

Напомню, что в Индии в древние времена рабы у арийцев были черной расы. В Египте низшие касты почти целиком состояли из негров, т. е. они также оказались в рабстве в результате завоеваний. В хамито-семитских государствах, в Тире, Карфагене, дело обстояло так же. В Греции лакедемонянские илоты, фессалийские пенесты и другие категории крестьян, принадлежащих к плебсу, были выходцами из завоеванных аборигенов. Эти примеры показывают, что существование сервильного населения, несмотря на разное обращение с ним, всегда отражает исходные различия между местными расами.

Рабство, так же как и все остальные институты, основано не только на насилии, но и на других факторах. Конечно, этот институт можно считать результатом злоупотребления правом; развитая цивилизация может иметь философские основания, помимо этнических, чтобы уничтожить его, но известно, что в определенные эпохи рабство имеет свое оправдание, например согласие раба и моральное или физическое превосходство господина.

Невозможно, чтобы между двумя людьми, равными по интеллекту не возникало бы протестов против такого нелогичного положения вещей. Но мы имеем полное право сказать, что такие отношения возникают между сильным и слабым, причем оба осознают свое положение и убеждены в его справедливости Рабство никогда долго не продержится в обществе, в котором различные элементы хоть как-то связаны друг с другом. Задолго до того, как пройдет полное их слияние, ситуация меняется, затем искореняется. Еще менее возможно, чтобы одна половина расы заставила другую повиноваться, а та согласилась бы с этим. Здесь можно возразить, сославшись на пример России и Польши, где рабство появилось недавно. Но дело в том, что, во-первых, положение крестьянина Российской империи вряд ли можно назвать рабством, а во-вторых, оно постепенно движется к полной свободе: свидетельством тому служит то, что оно всегда вызывало протест. Следовательно, это лишь нечто преходящее, естественный результат сосуществования рас, одаренных в разной степени. Еще дело в том, что в Польше, так же как и в России, знать принадлежала к чужеземным завоевателям. Сегодня этническая демаркационная линия стирается или уже стерлась, и рабство больше не имеет оснований для своего существования

Итак, добровольного рабства не бывает, и всюду, где существует рабство, существуют и расовые различия. Есть победители и побежденные, и угнетение тем тяжелее, чем больше отличаются расы друг от друга. У галлов рабами, побежденными были финны. Я не буду терять время на то, чтобы возразить тем, кто видит в сервильном населении Галлии собственно говоря иберийские племена. Нет никаких указаний на то, что это испанское семейство проживало севернее Гаронны. Кроме того, между галлами и хозяевами Испании не было таких больших различий, чтобы последние согласились на роль рабов. Когда кимрийские набеги на полуостров нарушали прежние отношения, происходило смешение, и часть местного населения уходила в другие места, но как только восстанавливался мир, обе стороны устанавливали отношения, опять-таки основанные на определенном равенстве [Кельтиберийцы, смесь двух народов, возможно, превосходили своих предков Я уже отмечал, что такое обычно случается в результате смешения низших или стоящих на средней ступени племен].

Точно такой же была ситуация в других наполовину белых группах населения, близких родственников иберийцев, а затем галлов Эти группы состояли из славян, которые жили во всех кельтских странах рядом с кимрийцами. Те же самые причины, которые помешали испанским иберийцам, завоеванным кельтами, сделаться рабами, помогали вендам, оказавшимся далеко от основной массы своей расы, сохранить независимость. В Арморике они сформировали особую народность и передали ей свое родовое имя «венеты». В стране галлов у венетов была своя территория — Венедотия. Одно из галльских племен, родственников венетов, — осисмии — имело порт под названием Виндана [По-бретонски Гвенет или Венет Там, где эллины ставили дигамму, а нынешние греки букву «С», кельты, латиняне и славяне употребляют «W» В готских диалектах и даже в санскрите вместо «W» употребляли «Н» Сегодня во Франции корень «венд» сохранился во многих географических названиях на западе Вандом, Вандея и т д. Страбон еще называет веннонов, живших рядом с ретами, следовательно, недалеко от венетов Адриатики.] Далеко от этих мест, в Адриатике, по соседству с эганийскими кельтами, жили венеты и энеты, чья национальная принадлежность является историческим фактом, но хотя они и говорили на особом языке, у них были абсолютно те же нравы, что у их соседей галлов. Другие славянские племена, кельтизированные в разной мере, жили на северо-востоке Германии и вдоль Крапакских гор рядом с галльскими народами.

Все эти факты доказывают, что славяне Галлии и Италии, как и иберийцы Испании, находились на достаточно высокой ступени развития и составляли часть населения кимрийских государств. Итак, рабскую, т. е. сервильную расу, приходится все-таки видеть в финнах. Контакты с ними всегда оказывали на завоевателей, их сородичей, отрицательное влияние. Примеров тому достаточно. В первую очередь следует назвать человеческие жертвоприношения в той форме, в какой они практиковались, и с тем смыслом, какой им придавался. Если инстинкт разрушения является неотъемлемой чертой всего человечества, да и всей природы, то ярче всего он проявляется у самых низших разновидностей человеческого рода. В этом смысле желтые народы обладают им в той же мере, что и черные. Но, учитывая, что первые проявляют его особым образом, этот инстинкт у галлов, пораженных финской кровью, выражался иначе, чем у семитских народов, смешанных с меланийским элементом. В кельтских кантонах не было того, что происходило на берегах Евфрата. Там друидские ритуалы умерщвления людей никогда не совершались на помостах, в центре городов, залитых ярким солнечным светом, при большом скоплении публики, и никогда такие акты не были чем-то яростно-торжественным и вызывающим восторг зрителей. Мрачный культ европейских жрецов не стремился поразить воображение жестоким спектаклем. Людям, знавшим толк в искусстве пыток, не нужно было аплодисментов. Ум, запутавшийся в суевериях и предпочитавший уединенные жестокости, требовал более таинственной, но от этого не менее трагической, сцены. Для этой цели все племя уводили в чащу леса, где ночью, под аккомпанемент истошных завываний невидимого хора, под сводом листвы, намокшей от дождя, через которую с трудом пробивался свет тусклой луны северо-западного полушария, жрецы подводили жертву к гранитной глыбе, заимствованной из древних варварских ритуалов, и в полном молчании вонзали ей в грудь или в бок бронзовый кинжал. Иногда жрецы набивали гигантские манекены, сплетенные из ивы, пленниками или преступниками и сжигали их на большой поляне.

Эти ужасы совершались как бы в тайне, и если хамит покидал такие иератические бойни, пьяный от увиденного, одуревший от запаха крови, который щекотал ему ноздри и туманил мозг, то галл возвращался с таких окутанных тайной церемоний, потрясенный ужасом. В этом и заключается разница: в одном случае активная обжигающая жестокость меланийцев, в другом холодное и мрачное изуверство желтой расы. Негр убивает, потому что приходит от этого в экстаз, и приходит в экстаз, потому что убивает. Желтокожий убивает бесстрастно, для того, чтобы удовлетворить мимолетную потребность ума. Я уже говорил о том, что в Китае появление некоторых жестоких обычаев, например, закапывать женщин и рабов вместе с умершим господином, совпало с притоком новых желтых племен в империю.

У кельтов вся культовая система также указывает на это влияние. Дело не в том, что догмы и некоторые ритуалы были совершенно лишены того, чем они должны были быть в самом начале существования белого семейства. В мифах встречаются поразительные аналогии с индийскими идеями, особенно космогоническими. Жреческая каста, занимавшаяся созерцанием и науками, привыкшая к суровым будням и трудам, не бравшая в руки оружие, стоявшая в стороне от светской жизни или над ней, имевшая право руководить ею — вот типичный образ пурохит. Но последние не гнушались никакой наукой и всеми способами совершенствовали свой ум. А друиды предпочитали науки, недоступные непосвященным и далекие от традиционных форм. Кроме этого, они ничего не хотели знать и тем более ничего не хотели сообщать другим, и жуткие предметы, которыми они окружали свои святилища, были все-таки не такими отталкивающими, как те барьеры, которые они воздвигли против тех, кто хотел проникнуть в их знания. Над ними довлели те же факторы, которые привели к деградации хамитских жрецов.

Они боялись письменности. Вся их доктрина была рассчитана на то, чтобы храниться в памяти. Отличавшиеся от пурохит в этом кардинальном вопросе, они опасались всего, что могло открыть непосвященным их идеи. Они считали себя единственными, кто мог видеть будущее. Вынужденные признать религиозное невежество порабощенных масс, а позже окружавших их метисов, они не остерегались, что это невежество коснется их самих, потому что сами они были метисами. Они упустили из виду то единственное, что могло поддержать их авторитет и власть перед лицом светской жизни, т. е. они не организовались в настоящую касту и не обращали внимания на этническую чистоту своих рядов. По прошествии некоторого времени варварство, от которого они надеялись оградиться глухим молчанием, поглотило их, и все глупые и жестокие принципы их рабов проникли в святилища, столь тщательно охраняемые, и впитались в их собственную кровь. Т. е. случилось то, что должно было случиться.

Подобно всем остальным социальным институтам религия народа формируется в соответствии с этническим состоянием. Так, католицизму пришлось приспособиться к инстинктам, идеям, вкусам своих приверженцев. Религия деградирует вместе с населением и скоро начинает благословлять общие ошибки, нелепости и даже преступления. Лишний раз демонстрируют эту истину человеческие жертвоприношения, которые практиковали друиды.

Среди галльских племен континента больше всех были привержены этому чудовищному ритуалу армориканцы. Арморика — это страна, в которой больше всего финских памятников. На ее равнинах, на берегах ее рек и многочисленных болот долго сохранялась независимость местных жителей желтой расы. Однако в этом смысле еще больше повезло нормандским островам, Великобритании, Ирландии и островам архипелага [Вполне вероятно, что во времена Цезаря острова в устье Рейна еще населяли чисто финские племена. Цезарь описывает их исключительно грубыми и жестокими людьми, которые питаются только рыбой и птичьими яйцами О деградации кельтов западных островов можно судить по тому, что некоторые местные племена называли себя «фенийцами», т. е. желты ми. О смешении свидетельствует также характерное имя Фингал.].

В нижних регионах Англии кельтское население во всех отношениях стояло ниже галлов [Страбон пишет, что некоторые народы Великобритании, имея много молока, не умели делать из него сыр. Это деталь, характерная для желтой расы.], затем часть этих жителей переселилась в Арморику, и эта колония сохранила название страны кимрийцев. В некоторых нижне-бретонцах, судя по их невысокому росту и коренастой фигуре, круглому лицу, серьезному и обычно грустному виду, по часто раскосым узким глазам, любой наблюдатель может заметить сильную дозу финской крови. Именно эти смешанные племена, как в Англии, так и в Арморике, дольше всех держались за кровавые суеверия своей первобытной религии. Остальные группы семейства давно отказались от таких ритуалов и забыли их. Даже сегодня у этих племен сохраняется право грабить судно, потерпевшее кораблекрушение, почерпнутое из морального кодекса их древних соотечественников, киммерийцев Тавриды.

Не случайно друиды охотнее всего жили среди армориканцев и находили в них самых верных учеников [По мнению друидов, все кельты происходят от Плутона. Эту идею подхватили римляне и воплотили в своих формах. Кстати, она близка образу жизни финнов, низкорослых людей, связанных со скалами, пещерами, рудниками.]. Подчиняясь самому стойкому инстинкту белой расы, они допустили женщин в первые ряды толкователей божественной воли. Это было бы невозможно сделать в Южной Азии, где преобладали меланийские понятия, но оказалось осуществимо в Европе. Финские народы, обрекая своих матерей и дочерей на безысходное рабство, охотно использовали их — и сегодня используют — для магических ритуалов. Нервность и раздражительность этих созданий делает их незаменимыми в таких делах. Я уже говорил, что из всех трех рас, составляющих человечество, эти женщины больше всего подвержены внушению и истерии. Поэтому в религиозной системе всех кельтских народов мы видим женщин-друидов, пророчиц, которые либо уединяются в каменной башне, либо собираются на островке, затерянном в северных морях, куда нет доступа непосвященным, либо вступают во временные браки или занимаются проституцией, и все это для того, чтобы поразить воображение людей и властвовать над ними посредством страха.

При помощи таких способов жрецы, провозглашая превосходство желтого простонародья над менее деградированными классами, поддерживали свою власть, опираясь на инстинкты, которые они поощряли и идеализировали. Поэтому неудивительно, что в народной традиции память о друидах ассоциируется с кромлехами и дольменами. У кимрийцев религия была очень тесно связана со строителями этих мрачных памятников. Кроме того, первобытное невежество пропитало нравы кельта. Как у иберийца, этруска, фракийца и славянина, чувственность кельта, лишенная воображения, обычно толкала его к обжорству и пьянству, благодаря чему кельт ощущал избыток физического благополучия. Тем не менее, как свидетельствуют документы, эта привычка особенно проявляется в галлах, принадлежащих к низшим классам [Такое злоупотребление не следует путать с любовью к материальному избытку, которым славились арийцы-эллины и скандинавы. У последних это было признаком силы героев. Нигде нет указаний на то, что результатом этого было пьянство или что пьянство поощрялось.]. Высшие классы этим не злоупотребляли. В народах, сильно ассимилированных с рабским населением, часто встречались люди, которые по причине постоянного пьянства впадали в полный идиотизм. Еще в наши дни у желтых народов есть поразительные примеры этой животной привычки. Очевидно, галлы приобрели ее через связи с финнами, и она проявлялась у них в зависимости от степени смешения [Из народов нынешней Европы пьянство особенно распространено у славян, остатков кимрийской расы, славянизированных немцев южных районов и скандинавов, смешавшихся с финнами. Но первенство принадлежит лапонам.].

К этим моральным или иным следствиям надо прибавить то, что произошло в языке кимрийцев в результате связей с языками желтой расы. Несмотря на то, что внешний облик галлов, близкий к тому, что мы видели позже у германцев, сохранил в себе неизгладимую печать родства с белой расой, лингвистика очень поздно пришла к такому же выводу. Кельтские диалекты настолько упорно сопротивлялись ассимиляции с арийскими языками, что некоторые ученые даже заговорили о том, что они происходят из другого источника. Однако после тщательного изучения первые трудности были разрешены. Сегодня установлено, что бретонский, галльский, древнеирландский гельский, шотландский гельский — все это ветви одного большого арийского дерева и родственники санскрита, греческого и готского [Считается, что кельтский язык превосходит все европейские языки по обилию слов индогерманского происхождения. А для обозначения грамматических отношений он не имеет новых, не индогерманских форм, и ничего не приобрел в этом смысле у языков, чуждых санскриту. И все языковые особенности обусловлены только искажениями и потерями.]. Но насколько же должны были исказиться кельтские языки, если потребовалось столько усилий для доказательства этого факта! Сколько разнородных элементов примешалось к их основной сущности, если их внешняя форма настолько отличается от формы всех остальных языков семейства! Мощный приток чужих слов, многочисленные и причудливые изменения — вот причины самобытности кельтских языков.

Таковы разрушительные последствия для крови, верований, привычек, языка кельтов влияния желтого населения, которое они вначале подчинили и которое затем вовлекло их в свое регрессивное движение. Это население недолго оставалось одиноким в своем падении. Кельты по причине брачных связей с желтой расой рано вступили на путь деградации и, возможно, благодаря этому сформировали новые способности, которые в свою очередь служили и будут служить одной из движущих сил истории человечества. Столкновение и смешение этих гибридных сил способствовало и социальному прогрессу и временному или окончательному упадку. Так же, как в физической природе, крупные столкновения выносят на поверхность особые качества желто-белой смеси и формируют энергичное противодействие плодам смешения белой и черной рас. Там, где имеет место такое смешение, у подножия роскошных тронов, все поражает воображение — и искусства, и поэзия, а на их творцов сыплются высшие почести. Происходит всеобщий головокружительный карнавал безумств, оргий, жестокостей. А в сфере смешения белого и желтого элементов взгляду не на чем остановиться — здесь все спокойно и тихо. Здесь царит рассудочность — как среди мужчин, так и среди женщин. Здесь редко встречается безграничный деспотизм, который у семитов даже не считал нужным маскироваться или оправдываться. Здесь нет устремления к возвышенному. Человеческие амбиции по-прежнему ненасытны, но все они направлены на мелкие повседневные дела. То, что зовется наслаждением и счастьем, сводится к вещам сугубо материальным. Торговля, производство, средства обогащения и накопления для удовлетворения потребностей населения — вот основная деятельность бело-черной разновидности. В разные эпохи война и насилие, ее следствие, нарушали размеренную жизнь этого общества и спокойствие и счастье этих утилитарных рас. Для них такая ситуация всегда была нетерпима. Против этого восставали все инстинкты и мобилизовались все силы.

Таким образом, будучи совершенно различны по своей природе, обе крупные смешанные группы определили свою судьбу Активность, концентрация сил, практичность действий, стремление к победе и организованности, в конце концов, стали действенными инструментами в руках людей, которые именно благодаря своему узкому кругозору трезво смотрели на вещи, которые во всех своих делах руководствовались расчетом, приземленным, но точным и ведущим прямо к цели, и упорно добивались ее, между тем, как их соперники тешили свое тщеславие безумными и бессмысленными идеями.

Если обратиться к самым популярным моралистам обеих групп, поражаешься огромной дистанции между их точками зрения. Для азиатских философов истинная мудрость заключается в том, чтобы подчиняться сильному, не противодействовать неизбежному, довольствоваться тем, что есть. Человек живет в своих мыслях или в своем сердце, он приходит на землю подобно тени, проходит по ней равнодушно и покидает ее без сожаления.

Мыслители Запада не проповедуют такие истины своим ученикам. Они призывают их вкушать земное существование в полной мере и как можно дольше. Неприятие нищеты — вот первое положение их закона. Вторым являются труд и деятельность. Остерегаться безумств сердца и ума — главная максима; наслаждаться — первая и последняя заповедь.

Семитская философия делает из богатой земли пустыню, чьи пески, каждодневно наступая на плодородную почву, вместе с настоящим поглощают и будущее Противоположная доктрина гласит, борозди землю плугами, а море кораблями, затем, в один прекрасный день, презрев разум с его призрачными радостями, сотвори рай здесь, на земле и, в конце концов, сойди в нее.


ГЛАВА IV. Автохтонные италийские народы

В предыдущих главах показано, что основные элементы европейского населения — желтый и белый — еще в древности переплелись между собой в самых причудливых комбинациях. Если просто указать на доминирующие группы, назвать финнов, фракийцев, иллирийцев, иберийцев, расенов, галлов, славян, совершенно невозможно определить нюансы, обнаружить особенности, уточнить пропорции смеси в отдельных народностях. Единственное, что можно констатировать со всей уверенностью, — так это тот факт, что таких народов было уже великое множество в доисторические времена, и одного этого вполне достаточно, чтобы понять, насколько естественно, что лингвистическая неразбериха отражает этническую анархию крови, из которой они вышли, именно это обстоятельство искажает языки галлов и затрудняет классификацию эскара, иллирийского, остатков фракийского, этрусского и даже италийских диалектов

Эта проблематичная ситуация с языками еще более осложняется при рассмотрении самых южных областей Европы Иммигранты, двигаясь в этом направлении и скоро встретившись с морем и с невозможностью идти дальше, возвращались назад по своим следам, вступали в схватки и контакты друг с другом и, в конце концов, перемешались в этническом и языковом смысле

Мы уже наблюдали такую ситуацию в континентальной Греции. Но самым большим тупиком в этом отношении было суждено стать Италии. Если в Испании происходило столкновение народов, то это были крупные и этнически цельные племена, между тем как в Италии речь идет о разношерстных группах, собравшихся со всех сторон. Из Италии они проникали в Испанию, но довольствовались там небольшими редкими колониями. Из Испании в Италию перемещались большие массы, так же как из Галлии, Гельвеции, дунайских земель, Иллирии, не говоря уже о континентальной и островной Греции. По своим размерам Италия была удобным местом для всех европейских народов, которые могли найти здесь убежище, и этим обстоятельствам, скорее всего, они широко пользовались

Когда завершился период, отведенный для владычества финских групп, на сцене появились расены, а вслед за ними другие племена, которые сформировали первый слой белых метисов и стали хозяевами земель от Альп до Мессинского пролива. Они разделились на несколько групп различной численности, состоявших из разных племен. Племена, как и группы, носили разные имена, среди которых выделялись пеласги из Древней Греции. Вскоре за ними пришли другие пеласги, выходцы из Эллады. Таким образом, ни в каком другом месте нет такой благоприятной возможности глубоко изучить эти племена, которые в глазах греков и римлян представляли собой малоразвитый, кочевой и воинственный народ.

Название «пеласги» не несет в себе этнического смысла и не предполагает обязательной общности происхождения, которую им приписывают. Возможно, такая общность и существовала, но она не относилась ко всем пеласгам в целом, следовательно, это не название конкретной нации [Описывая пеласгов Додона, Геродот отмечает, что боги для них были просто безымянными регулирующими силами вселенной, но ни как не ее творцами. В этом чувствуется арийский «натурализм». А пеласги, видимо, были иллирийцами-арийцами.]. Однако с определенной точки зрения оно имеет качественный смысл. Как и его синоним «абориген», оно употреблялось древними историками как название белого или наполовину белого населения Греции и Италии, считавшегося автохтонным [Эта раса является самой древней и в Италии, и в Элладе, о чем свидетельствует не только основа обоих языков, которые очень близки друг другу, но и памятники самой древней архитектуры.]. Поэтому в нем содержится географическое значение, что могло бы прояснить вопрос о происхождении этой расы. Впрочем, оно мало что проясняет" и в этом отношении.

В Греции пелагийское население находилось в угнетенном положении: сначала перед лицом семитских колонизаторов, затем арийско-эллинских переселенцев, хотя это нельзя назвать полным рабством. Покоренный и угнетаемый абориген являлся просто сельским жителем страны. Он возделывал землю для своих победителей и работал на их благо. Но он оставался хозяином части своих трудов и в достаточной мере сохранял свою индивидуальность. Несмотря на такое подчинение, его положение во многих отношениях было несравнимо с гражданским истреблением желтых народов. Кроме того, пеласги Греции не были закрепощены: большинство семитов, а затем арийцы-эллины, обосновавшись в местных селениях, часто сохраняли их древнее название и вместе с покоренными жителями через некоторое время создавали новую народность. Таким образом, пеласги не считались дикарями. Над ними господствовали, но их не истребляли. Им отводилось место, соответствующее их знаниям и богатствам, которые они вносили в общую копилку общества. А этот вклад был совсем немалым: речь идет о способностях к сельскому хозяйству и о сельскохозяйственных трудах. Этих аборигенов воспевал Гесиод, который не имел отношения к их расе. Эти скотоводы умели также строить большие стены и погребальные помещения и возводить впечатляющие сооружения из камней, которые не следует путать с арийско-эллинскими постройками из обработанных камней. Аналогичные памятники существуют во всех кельтских странах, в том числе во Франции и Англии, которые созданы руками первых белых метисов.

Греческие авторы, которые исследовали религиозные идеи аборигенов, отмечают их глубокое почтение к дубу, дереву друидов, которое долго сохранялось у сельских жителей Аркадии. Аборигены верили в провидческую силу этого патриарха лесов и в его зелени искали божественное начало. Это чисто галльские обычаи и понятия. У пеласгов был еще обычай верить предсказаниям посвященных женщин, пророчиц, подобных «алрунам», которые осуществляли абсолютную власть над людьми. Эти пророчицы были матерями сивилл, а на более низком уровне — предками фессалийских колдуний. Не следует забывать, что суеверия, менее всего присущие азиатскому духу, всегда были распространены только в северных районах Греции Огры, лемуры, вход в Тартар — вся эта мрачная фантасмагория ограничена Эпиром и Хаонией, территориями, куда семитская кровь проникла гораздо позже и где аборигены дольше всего сохраняли свою чистоту. Но если последних можно причислить к кельтским народам, этого нельзя сказать о других племенах.

Геродот рассказывает, что в доэллинскую эпоху между Мале и Олимпом население говорило на нескольких языках. Историк немногословен на этот счет, и его слова дают возможность разного толкования. Возможно, он имел в виду, что на этой территории существуют ханаанские и кимрийские диалекты. Тем не менее, такое толкование является гипотетическим и может иметь другой, не менее правдоподобный смысл.

Религиозные обычаи самой Древней Греции отличаются некоторыми особенностями, совершенно чуждыми кимрийским, например, тем, которые существовали в Пергаме, на Самосе, в Олимпии: жертвенники строились из пепла жертв, смешанного с остатками обожженных костей. Иногда эти памятники достигали более 30 метров высоты. Ни в Азии у семитов, ни в Европе у кельтов мы не встречали такого обычая. Зато он есть у славянских народов. У них нет ни одного храма, где не было бы ритуального пепла, и часто святилищем служит куча пепла, окруженная стеной и рвом. Вполне вероятно, что среди кимрийских аборигенов жили и славяне. Эти два народа, часто встречающиеся рядом, заняли место финнов, смешавшись с ними в разной пропорции [Жертвенных холмов славянского происхождения много до самой Сербии Господин Труайон считает, что они относятся только к V—VI в. н. э. Во всяком случае, это очень древние сооружения, напоминающие жертвенники в Олимпии и на Самосее.]. Поэтому я не вижу ничего невероятного в том, что во время пертурбаций, вызванных появлением семитских поселенцев и арийских титанов, затем арийцев-эллинов, местные жители славянской расы могли в различные эпохи прийти в Азию и принести туда вендское название «энеты». Эти пеласги, славяне, кельты, иллирийцы или другие смешанные белые племена под давлением превосходящих сил, эмигрировали во все стороны и, в свою очередь, становились грабителями или, если угодно, завоевателями, которые наводили ужас на страны, куда заносил их воинственный дух.

Италийскую землю населяли люди, подобные им и также называемые пеласгами или аборигенами, которые считаются творцами массивных сооружений из необработанного или грубо обработанного камня Они занимались в основном сельскохозяйственными работами, внимали пророчицам или сивиллам, т. е. во всех отношениях походили на пеласгов. В целом эти италийские аборигены, видимо, принадлежали к кельтскому семейству. Тем не менее, не только они обитали на греческих землях. Помимо расенов, чья принадлежность к славянам очевидна, там были и другие группы вендского происхождения, например, венеты. Между прочим, Геродот путает их с иллирийцами. Их территория на юге простиралась до устья Эча, а на западе до возвышенности, которая тянется от этой реки до Бачильоне. Теперь есть все основания приписать иллирийское происхождение пелинийцам.

Однако Овидий включает этот народ в число сабинянских племен. Обе точки зрения правомерны, а пелинийцы, как и большинство италийских народностей, могут быть результатом многочисленных смешений, и в эту категорию можно поместить иллирийских эмигрантов, возможно, либурнийцев. Чтобы продемонстрировать, насколько тернист путь этнографии нации, на котором приходится не отбрасывать, а скорее примирять даже самые далекие друг от друга традиции, напомню то, что Тацит пишет о евреях, когда пытается добраться до их истоков (см. книгу V, главу II его «Истории»). Он приводит четыре точки зрения. Первая: евреи пришли с Крита, отсюда «иудеи» от названия горы Ида. Сторонники этой гипотезы включают всех жителей в одну расу, это справедливо по отношению к филистинцам, но не касается Авраамидов. Вторая: евреи пришли из Египта, т. е. это потомки прокаженных, которых изгнали из этой страны. В этой гипотезе нет никакой логики, если оставить в стороне межнациональную вражду. Однако она не исключает правдоподобие третьей гипотезы, согласно которой евреи представляют собой жителей эфиопской колонии. Только Тацит под этим словом понимает абиссинцев, а мы знаем, что в далекой древности так называли ассирийцев. Из этого вытекает четвертая гипотеза, которую цитирует римский историк: евреи происходят от ассирийцев. Это соответствует действительности, учитывая, что они халдеи.

К этому же семейству, скорее всего, относились япигийцы, пришедшие на юго-восток Неаполитанского царства около 1186 г. до н. э. Со своей стороны, Вильгельм фон Гумбольдт приводит логичные аргументы о том, что иберийское население подверглось значительному воздействию. Что касается троянцев Энея, вопрос еще более запутан. Кажется вполне вероятным, что мысль о родстве с легендарной ветвью пришла римлянам лишь в результате их связей с греческой колонией Кум.

Итак, с самого начала мы видим здесь большое разнообразие этнических элементов. Но самый распространенный из них — это, конечно, кимрийцы или аборигены, которые, по мнению этнографов, принадлежали к одной и той же расе. Когда греки решили дать этим аборигенам имя, привязанное к географии, они сначала назвали их «авсонийцами». Они состояли из разных народностей: энотрийцев, осков, латинян, а те, в свою очередь, подразделялись на группы. Так, название «оски» объединяло самнитов, луканийцев, апулийцев, калабрийцев, кампанийцев. Но поскольку греки первое время поддерживали связи только с южной Италией, термин «авсонийцы» обозначал совокупность населения, жившего в этой части страны, и не распространялся на жителей средней части. Последним досталось имя «сабеллины». Дальше к северу жили латиняне, затем расены и умбрийцы.

Как бы ни была произвольна эта классификация, ее достоинство заключается в том, что она значительно ограничивает употребление расплывчатого термина «абориген». В любом случае речь идет не о народах, уже классифицированных — авсонийцах, сабеллинах, расенах, латинянах и умбрийцах, — и в особую категорию входят те, которые остались аборигенами только потому, что с ними не поддерживалось тесных контактов. В их число входили эки, волски и несколько сабинянских племен.

Эта система отличается очевидными недостатками. Самниты, включенные в одну группу вместе с осками, и сами оски вместе со всеми вышеназванными народностями, а также мамеритинцы и другие не были чужими для сабеллинов. Эти группы тяготели к сабинянской ветви. Следовательно, они были в родстве с жителями средней Италии и, что примечательно, все они переселились из северной части Апеннинских гор.

Таким образом, если оставить в стороне расенов и перемещаться с юга на север полуострова, мы подойдем к границе умбрийцев. Раньше полагали, что умбрийцы появились на полуострове только после покорения Белловезе и что они вытеснили население, носившее отличное от них имя. Сегодня эта точка зрения отвергнута. Умбрийцы заняли долину. По и южные склоны Альп задолго до вторжения кимрийцев из Галлии. В расовом отношении они были близки народам, которые продолжали называться аборигенами или пелагийцами, т. е. пеласгами, так же как оски и сабеллины, и их даже считали ветвью, из которой вышли сабиняне, а вместе с последними и оски.

Таким образом, умбрийцы — это истоки сабинян, т. е. осков и авсонийцев, они приходятся близкими родичами сабеллинам и другим племенам, называемым аборигенами, поэтому можно утверждать, что вся масса аборигенов, спустившихся с севера на юг, относилась к умбрийской расе, опять-таки исключая этрусков, иберийцев, венетов и части иллирийцев. Они распространили на полуострове один и тот же архитектурный стиль, исповедовали одинаковую религию, имели одни и те же нравы — привычку к земледелию, скотоводству и ратным трудам, — так что вышеизложенная аргументация солидно обоснована, и не стоит подвергать ее сомнению. Однако это еще не все: последние сомнения на этот счет снимает анализ италийских языков.

Моммсен считает, что язык аборигенов имеет структуру, которая появилась раньше греческой, и объединяет в одну группу умбрийские, сабеллинские и самнитские наречия, которые он отделяет от этрусского, галльского и латинского. Впрочем, он добавляет, что между этими особыми языковыми группами существовали многочисленные диалекты, которые, проникая друг в друга, формировали множество связей и объединяли их в единое целое. Исходя из этого принципа, он вносит поправку: оски говорили на языке, очень близком латыни. Кстати, этот язык употреблялся в Риме на театральной сцене несколько десятков лет после начала христианской эры, о чем свидетельствует Страбон. Оскские надписи встречаются также на развалинах Помпей.

Мюллер отмечает в этом составном языке поразительное сходство с умбрийским, а вышеназванный датский археолог объясняет этот факт тем, что из всех италийских языков оскский остался ближе других к истокам, и кроме оскского, больше всего родственен умбрийскому Вольский язык. Другими словами, оскский, как и латинский, ведет свою родословную из тех времен, когда происходило интенсивное этническое смешение, между тем как географическая ситуация давала возможность умбрийскому охранять себя от греческих и этрусских элементов, поэтому он сохранил большую чистоту. Следовательно, он может считаться прототипом италийских диалектов.

Сделаем следующий вывод: аборигены Италии, за указанными выше исключениями, в основном являются умбрийцами, а сами умбрийцы, как указывает их название, представляют собой выходцев из кимрийской ветви, возможно, принявших определенную дозу финской крови. Трудно ждать от умбрийского языка подтверждения этому факту. От него мало что осталось, а то, что удалось расшифровать, относится к группе языков белой расы, искаженных пока еще неизвестными факторами. Прежде всего, обратимся к географическим названиям, затем к единственному италийскому языку, доступному для нас — латыни. Этимологию слова «Италия» следует искать в кельтском — «talamh», «tellus», т. е. «земля». Два умбрийских народа — эвганийцы и тавриски — носят чисто кельтские имена. Обе горные системы, разделяющие и ограничивающие Италию — Апеннины и Альпы, — имеют названия, заимствованные из того же источника, «а pen gwin» — «белая гора», «alb» или «alp» — «возвышенность», «холм» [Олбани (Albany) — горная страна в Шотландии, Албания — иллирийские горы, Албания — часть Кавказа, Альбион — «остров с высокими скалами». «Alb» означает также «белый».]. Таких примеров можно привести множество и не только из области географии. Остановимся только на слове «дуб», т. к. у кельтов Южной Европы, у аборигенов Греции и Италии это дерево играло большую роль и в своем религиозном смысле оно отражает самые сокровенные идеи всех трех групп: бретонское слово «cheinigen», учитывая взаимозаменяемость «п» и «г», становится «chergen», от которого недалеко до латинского «quercus».

Не углубляясь в лингвистику, отметим следующий доказанный факт: латиняне, частично происходящие от умбрийцев, — близкие сородичи галлов, как указывает их название, и аборигены Италии в той же мере, что и первородные греки, большей частью принадлежат к этой группе народов. Только таким путем объясняется тот однородный налет, который в героические эпохи покрывает все, что нам известно о деяниях людей, называемых пеласгами, о тех, чье настоящее имя — кимрийцы.

Италийские расы были не в состоянии сохранить свою чистоту. Иберийцы, этруски, венеты, иллирийцы, кельты, втягиваясь в непрерывные войны, ежеминутно теряли или завоевывали позиции. Это было обычное положение вещей. И ситуация ухудшалась под действием совокупности социальных нравов, которая обусловила мощную причину этнического слияния, известную как «Весна священная». В силу определенных обстоятельств то или иное племя вручало какому-то богу своих юношей, вкладывало им в руки оружие и отправляло на завоевание новой родины. И бог должен был помогать им. Отсюда непрекращающиеся конфликты, которые, в конце концов, завершились великими событиями, имеющими исток далеко на северо-востоке континента.

Неспокойные галльские племена, возможно, вытесненные другими галлами, которых то и дело тревожили славяне, в свою очередь теснимые арийцами или желтыми народами, перешли большую пограничную реку, навалились на своих сородичей, овладели частью их территории и в результате стычек и битв дошли до Гаронны, где их авангард силой внедрился в среду покоренных народов. Последние, не желавшие терпеть все более усиливающееся давление, двинулись большой массой к Пиренеям, перешли через них и вдоль Гасконского залива обрушили на иберийцев точно такое же давление, какое до этого испытали сами.

В свою очередь всколыхнулись и недовольные иберийцы. После недолгого сопротивления, частично смешавшись с завоевателями, они поняли, что территория недостаточна для возросшего населения, и ушли, вместе с кельтиберийцами, на другую сторону гор по берегу Средиземного моря и около 1600 г. до н. э. распространились по приморским землям Руссильона и Прованса. Затем проникли в Италию через генуэзское побережье, появились в Тоскане и, наконец, расселившись всюду, где могли, они дали этим территориям свои названия — Лигурия и Сикулы. Потом, смешавшись с различными местными племенами, сформировали элемент или, скорее, этническое сочетание, которому было суждено сыграть значительную роль в будущем. Таким образом, они явились еще одним звеном, соединившим к тому времени италийцев с трансальпийским населением.

Их появление привело к большому смятению во всех уголках полуострова. Этруски, изгнанные на умбрийские земли, вступили в контакты с местными племенами. Та же участь постигла многих сабеллинов, или сабинян, и авсонийцев, и лигурийская кровь распространилась повсюду, тем более, что массы этих переселенцев обосновались главным образом в районе Рима и не смогли создать для себя стабильную родину. Они были вынуждены жить в неустойчивом состоянии на землях, где укрепились аборигены и этруски. Лигурийцы, в конце концов, смешались с основной массой. Пока они улаживали свои отношения с местными народами, чей покои они нарушили, на другом конце, на самом юге полуострова, происходила другая, почти незаметная революция. К X в. до н. э. семитизированные эллины начали создавать там свои колонии, и хотя в сравнении с лигурийцами или сикулами их численность была невелика, они настолько превосходили и недавних пришельцев и аборигенов в цивилизованности, что им заранее была обеспечена победа. Они сполна воспользовались ею. Они основали города. Они обращались с италийскими пеласгами так же, как их отцы обращались с родителями последних в Элладе. Они покоряли их или заставляли уйти, не смешиваясь с ними. Оски, рано вступив в контакт с семитизированными эллинами, сохранили память об этом периоде в обычаях и в языке. Многие их племена исчезли, вернее, перестали быть, собственно говоря, аборигенами. С ними произошло почти то же самое, что позже, в середине II в. до н. э., произошло с жителями Прованса, попавшими под власть римлян. Это событие называют вторым появлением осков.

Но большая часть пелагийских народов претерпела более суровые испытания. Эллинские колонизаторы изгнали их с родных земель, и им ничего не оставалось, кроме как двинуться на сикулийские племена, жившие севернее, в Лациуме, с которыми они смешались [Некоторые авторы утверждают, что аборигены Лациума были кельтами.]. Заключенный между ними союз постепенно укреплялся за счет новых греческих колонов. В конце концов, эти массы людей, теснимые со всех сторон главным образом сабинянами, которые оставались кимрийцами в большей степени, нежели остальные, и, следовательно, превосходили в военном искусстве и семитизированных осков, и полуиберийских сикулов, и наполовину финских расенов, двинулись, незадолго до начала христианской эры, в поисках убежища в Сицилию.

Таковы были самые первые перемещения древнего населения Италии, которое в целом нельзя упрекнуть в варварстве, но которое по примеру северных кельтов ограничивалось поиском материальной пользы. Множество войн разделили их, однако они продолжали возделывать землю и выращивать хлеб. Несмотря на трудности, связанные с переходом через горы, леса и реки, они развивали торговые связи с самыми северными районами континента. В их могилах часто встречаются кусочки янтаря, грубые или обработанные, а сходство между некоторыми расенскими и галльскими монетами неопровержимо доказывает наличие постоянных связей между двумя группами [По мнению Аристотеля, существовал путь из Италии в страну кельтов и Испанию.].

В ту далекую эпоху их сближали еще свежие этнические воспоминания европейских рас, сходство потребностей и привычек, а также тот факт, что они не знали о существовании южных стран. От Балтики до Сицилии цивилизация пребывала в незавершенном состоянии, однако она была реальна и всюду одинакова, за исключением этнических нюансов, обусловленных спорадическими браками между группами двух ветвей — белой и желтой. Эту аморфную систему потрясли азиатские тирренийцы; они помогли поселенцам великой Греции приобщить Европу к цивилизации, которую создали народы, жившие на восточном побережье Средиземного моря.


ГЛАВА V. Тирренийские этруски. Этрусский Рим

На первый взгляд кажется маловероятным, что исторические воспоминания об Этрурии восходят только к началу X в. до н. э., а это нельзя назвать глубокой древностью. Этот факт можно объяснить двумя обстоятельствами, не исключающими друг друга. Во-первых, появление белых народов в западных землях мира имело место позже их прихода в южные страны. Во-вторых, смешение белых с черными привело к созданию цивилизации, которую можно считать очевидной, тогда как союз белых с финнами вылился в нечто латентное, скрытое, утилитарное. Они долго принимали видимость за реальность и видели социальный прогресс только во внешних формах. Но поскольку невозможно отрицать, что иберийцы и кельты имеют право считать, что у них было цивилизованное общество, надо признать их законное место в иерархии культурных народов на западе и севере первобытной Европы.

Тем не менее, я не склонен игнорировать то, что мы назвали «вопросом формы»: я не могу взять за тип человека социального ни удачливого промышленника, ни торговца, и всегда буду ставить выше них либо священника, либо воина, художника, администратора, либо то, что сегодня называют «светским человеком», поэтому я всегда предпочту Святого Бернара Папэну или Ватту, Боссюэ маршалу Тюренну, Ариосто или Корнеля всем прославленным финансистам; точно так же я не могу назвать активной цивилизацией, цивилизацией высшего порядка, такое общество, которое не довольствуется прозябанием или удовлетворением материальных нужд своих граждан и по медленной спирали движется к усовершенствованию, как это происходит в Китае. До тех пор, пока белый народ ограничивается смешением с желтым элементом, он поневоле вовлекается в общий поток «женских» элементов и стремится только к преходящему.

Если бы западные народы ограничились сочетанием их первых этнических принципов, более чем вероятно, что они могли бы достичь состояния Поднебесной Империи, однако не обрели бы того же покоя: слишком много различных потоков влились в их русло, особенно белых элементов. Поэтому у них был бы невозможен умеренный деспотизм китайских императоров. Воинственные страсти без конца потрясали бы это общество, обреченное на невысокую культуру и долгие бесплодные конфликты.

Однако вторжения с юга принесли европейским нациям то, чего им недоставало. Не разрушая их самобытность, эта счастливая примесь воспламенила их душу, стала факелом, который осветил им путь и привел их в лоно других народов мира.

За 250 лет до основания Рима группы семитизированных пеласгов проникли морем в Италию и, построив посреди завоеванных этрусских земель город Тарквиний, сделали его центром своей державы. Отсюда они начали распространяться по всему полуострову. Эти цивилизаторы, называвшие себя «тирренийцы», или «тирсенийцы», пришли с ионийского побережья, где они многое заимствовали у лидийцев, с которыми были тесно связаны [На этрусских картинах эти тирренийцы явно принадлежат к белому типу. Они были похожи на кельтов и греков, и это сходство тем более знаменательно, что с ними смешались древние расены, относящиеся к финскому типу.]. Они предстали перед расенами закованными в арийские доспехи, вступающими в битву под звуки труб, имеющими флейты для увеселения и заимствовавшими многие элементы незнакомых доселе народов.

Вместо того, чтобы имитировать мощные, но грубые сооружения италийских племен, прибывшие оказались более умелыми, т. к. происходили от более развитых народов, и научили своих подданных вести строительство на возвышенностях и на гребнях горных хребтов; это были хорошо укрепленные города, неприступные крепости, из которых их владычество распространялось на соседние территории [Возможно, этот самый яркий их талант объясняет их имя «тирренийцы», корень которого следует искать в слове «turs», т. е «укрепление» и происходит от "tur" или "ton", т. е. «возвышенность», «гора».]. Они первыми на Западе, пользуясь отвесом, обтесывали каменные блоки, которые укладывали друг на друга, получая таким образом мощные стены, пережившие столетия.

Создав гигантские укрепления, пугавшие и подданных, и врагов, тирренийцы украсили свои города храмами, дворцами, а храмы и дворцы — статуями и вазами из терракоты: все это называется древнегреческим стилем, т. е. стилем, пришедшим с азиатского побережья. Таким образом, пелагийская группа через свои контакты с семитской кровью принесла расенам то, чего у тех не было.

Возможно, что численность тирренийцев была невелика по сравнению с расенами. Поэтому победители придали обществу внешние формы, однако им не удалось привести их к полной ассимиляции с эллинизмом. Кстати, они сами обладали эллинским духом в слабой мере, поскольку были не эллинами, а всего лишь кимрийцами, славянами или греческими иллирийцами. Затем они без труда передали им некоторые идеи, которые не уничтожил в них семитский элемент, содержавшийся в их крови. Отсюда утилитарный дух в этрусской расе, отсюда преобладание античного культа и древних верований над новой мифологией, отсюда живучесть славянских привычек и обычаев. Основа народа, за исключением незначительных различий, осталась той же, что до завоевания. Однако завоеватели, несмотря на уступки и последующие союзы с местным населением, так и не слились с ним, и частые разногласия между ними готовили почву для раскола.

Тирренийцы, которые называли себя «ларсы» [Это слово не из этрусского языка. Его заимствовали из кельтского либо сами тирренийцы, либо оно пришло к ним через расенов и италийских кимрийцев.], «лукумоны», т. е. «благородные», забыли свой родной язык, заменили его на язык подданных и смешались с ними, перестав существовать как отдельный народ, однако, будучи «благородными», сохранили вкус к греческим идеям и оставили за собой город Тарквиний Тарквиний стоял на скалах у моря, но не был приморским городом- портом, последним служило селение Гравискэ Еще долго после краха Этрурии он использовался римским флотом, в частности, во время Второй Пунической войны.]. Этот город служил средством общения с греческими народами [Тит Ливий полагает, что дом Тарквиния имеет эллинское происхождение Существуют многочисленные следы ассирийского влияния в вазах, в настенных росписях и надгробиях, и это влияние могло осуществляться только через эллинов.]. Его можно считать оплотом новой культуры и аристократии Этрурии.

До тех пор, пока расены оставались в плену собственных инстинктов, они не представляли угрозу для остальных италийских племен. Они предавались сельскохозяйственным и промышленным делам и стремились к миру с соседями. Но когда их воинственная знать дала им в руки оружие и построила мощные крепости, расены вступили на авантюристический путь славы и приступили к завоеваниям

Италия еще не стала спокойным регионом. В период непрестанных стычек италийских аборигенов, иллирийцев, лигурийцев, сикулов, в эпоху перемещения племен в результате колонизации великой Греции этруски вышли на авансцену истории. Воспользовавшись смутой, они увеличили свое влияние и расширили свои территории в долине По за счет умбрийцев. История приписывает им создание трехсот городов по всей стране. Затем они повернули свои войска с севера на юг, отбросили в горы остатки местных племен и дошли до Кампаньи, сделав своим западным пределом нижнее течение Тибра. Таким образом, они вышли к обоим морям. Тирренийские памятники существуют на Корсике и в Сардинии, а также на южном побережье Испании. Расенское государство стало самым могущественным на полуострове и одним из самых влиятельных в цивилизованном мире той эпохи. Оно не ограничилось континентальными завоеваниями: расены захватили несколько островов и колонизировали берег Испании. По примеру финикийцев и греков, они заполнили моря торговыми и пиратскими кораблями.

При таких впечатляющих успехах этруски, уже будучи метисами в значительной степени, тем не менее не убереглись от дальнейшего смешения. Они разделили судьбу всех завоевателей и в результате каждого победоносного похода вступали в новые контакты с побежденными массами: с ними смешивались умбрийцы, сабиняне, иберийцы, сикулы, возможно, многочисленные греки и постоянно изменяли природу и наклонности рождающегося общества.

В отличие от того, что мы наблюдаем в других случаях, этрусская природа изменилась к лучшему. С одной стороны, кровь италийских кимрийцев, смешиваясь с расенскими элементами, становилась более активной, а с другой, семитизированная арийская основа, которую принесли с собой греки, придавала обществу дух авантюризма, пусть и слишком слабый, чтобы вовлечь его в безумства эллинского или азиатского типа, но достаточный для того, чтобы компенсировать чрезмерный прагматизм, присущий западным мотивам. К сожалению, эти трансформации происходили главным образом в средних и низших классах и не способствовали поддержанию политического равновесия и абсолютного могущества аристократии.

Кроме того, такое массовое смешение этнических элементов приводило к образованию множества фрагментарных союзов и небольших обособленных групп. В обществе появился антагонизм, аналогичный тому, что имел место в Греции, и этрусская империя так и не смогла обрести единство. Этруски были настолько искусны в военном деле и неукротимы в битвах, что позже римляне не нашли ничего лучшего, кроме как заимствовать у них организацию своих легионов и вооружение, но у них никогда не было централизованной власти. В критические моменты они, следуя кельтскому обычаю, доверяли власть императору, который командовал объединенными отрядами, обладая абсолютными, но временными полномочиями. В спокойные времена они имели конфедерацию основных городов, в орбиту которых добровольно включались малые селения. Каждый политический центр служил резиденцией нескольких крупных групп, управлявших культом, общественными делами, толковавших законы, ведавших военными делами и распоряжавшихся казной. Когда одно из семейств приобретало явное превосходство над соперниками, образовывалась система, напоминающая королевство, которая всегда несла на себе печать нестабильности, что составляло главный порок тирании в Греции. В течение продолжительного времени недостатки такого федеративного устройства компенсировались той ведущей ролью, которую все этрусские города добровольно передали Тарквинию. Но это не могло продолжаться бесконечно, и система рухнула от первого толчка. Народы, как правило, дольше сохраняют уважение к династии, личности, имени, нежели к месту, огороженному крепостными стенами. Таким образом, тирренийцы укоренили в Италии некоторые пороки, характерные для республиканских государств семитского мира. Но поскольку у них не было возможности полностью реформировать дух населения по такому типу, они не смогли искоренить финский элемент, который, в частности, проявлялся в том, что этруски питали безграничное почтение к вождям и чиновникам.

Ни у арийцев, ни у семитов не было ничего подобного. В Передней Азии власть почитают безмерно, даже превращают ее в идола, жители готовы выносить все капризы и притеснения, освященные законом. Если речь идет о царе или родине, люди готовы пожертвовать ради них всем. Дело в том, что они боятся насилия и простираются ниц перед абстрактным принципом абсолютной власти. Что же касается личности, облеченной властью и прерогативами этого принципа, она не имеет никакого значения. Это общее понятие у всех сервильных народов: они считают чиновника простым носителем власти, и когда он лишается своего поста, он сразу низводится до положения последнего из людей и теряет право на почитание. Отсюда восточный принцип, согласно которому все достается султану живому и ничего — мертвому, точно так же нынешние революционеры выражают показное уважение к представителю власти, осыпая его за глаза ругательствами и проклятиями.

Напротив, этруски сурово осудили бы Аристофана за нападки на Клеона, руководителя государства, или на Ламаха, предводителя армии. Они относились к самой персоне, представляющей закон, как к чему-то настолько священному, что сама природа государственных функций была от него неотделима. Я подчеркиваю этот момент, потому что такое почитание было источником добродетели, которым позже — и справедливо — восхищали нас римляне.

Эта система предполагает, что сама по себе власть настолько благотворна и заслуживает поклонения, что дает такие же прерогативы ее носителю. Поэтому ее представитель никогда не мог бы опуститься до уровня простого смертного: он участвовал в управлении людьми и по этой причине навсегда оставался выше их. Признать такой принцип означало включение государства в сферу бесконечного поклонения и служение ему до самоотречения.

Этрусская нация достигла высокого уровня сельского хозяйства и промышленности, расширила свои завоевания, укрепилась на двух морях [Тирренийцы успешно занимались пиратством и держали флот, способный соперничать с греческими городами. По этой причине массалиоты боялись плавать по западным морям и делали это только под сильной охраной Этрурия заключила с Карфагеном договоры о навигации и торговле, которые действовали еще в эпоху Аристотеля, т. е. через 430 лет после основания Рима.] и теперь через город Тарквиний и южные границы впитывала в себя интеллектуальную мощь эллинской расы, используя все свои материальные достижения на благо искусств, правда, не поднимаясь в этом отношении выше копирования. Этруски, исполненные стремления к чувственным удовольствиям, составляли славу Италии, и им, казалось, ничто не угрожало, если не считать изъяна федеративного устройства и давления массы кельтских народов, чья энергия в будущем должна была причинить этрускам огромные неприятности.

Если бы речь шла только об этой угрозе, вполне вероятно, что они с ней справились бы, а кельты Галлии после нескольких попыток, в конце концов, уступили бы более развитому народу.

В целом этруски создали нацию, превосходящую кимрийцев, потому что желтый элемент у них был облагорожен союзами не всегда лучшего свойства, но по крайней мере более прогрессивными в смысле культуры. Поэтому единственным аргументом кельтов была их численность. Этруски завоевали почти весь полуостров и имели достаточно сил для сопротивления, так что им было бы нетрудно отразить нападение из-за Альп. В таком случае мы раньше бы увидели то, что сделали римляне. Все италийские племена, встав под сень этрусских орлов, за несколько веков до Цезаря перешли бы горы, и покорение Галлии осуществилось бы раньше. Но такая слава не была суждена народу, который породил в своей среде семя, вскоре погубившее его.

Этруски, опьяненные ощущением собственной мощи, хотели продолжать свое развитие. Они видели на юге яркий свет, который греческие колонизаторы разожгли во многих великолепных городах, и туда стремились помыслы тирренийской конфедерации. Они искали более тесных контактов с родственной цивилизацией морским путем. Лукумоны уже двинули свои армии на Кампанью и продвинулись далеко на восток. На западе они остановились перед Тибром. Теперь они планировали форсировать реку и подойти к проливу, чтобы овладеть Кумом и Вултурнумом. Это было нелегкое предприятие. На левом берегу находились земли латинян, относившихся к сабинянской конфедерации. Латиняне доказали, что они способны на яростное сопротивление, и открытая сила вряд ли могла сломить их. Поэтому, прежде чем начать войну, этруски предприняли хитрую тактику, знакомую всем цивилизованным народам, жадным до чужого [Италийское население боялось, что этруски перейдут реку. На этот счет существовал договор между латинянами и тирренийцами.].

Для этого они воспользовались двумя латинянами-авантюристами, по некоторым сведениям незаконными детьми дочери предводителя одного из племен. Их звали Ромул и Рем. В сопровождении этрусских советников и небольшого этрусского отряда они обосновались в трех глухих селениях, существовавших на левом берегу Тибра [Вергилий называл это место «Tuscum Tiberim». Вероятно, близнецы укрепились на Авентинском холме радом с латинянским селением. Другое латинянское поселение находилось на вершине Палатина. Позже этруски овладели Кэлием.], а не на берегу моря, т. к. им не нужен был порт в верхнем течении реки, потому что они не собирались создавать торговый центр, который позже мог бы связать север и юг Центральной Италии, а в любом другом месте, которое было легче захватить — главное заключалось в том, чтобы перейти реку. Затем они могли развить свой первый успех [Многие историки справедливо называют Рим тирренийским городом.].

Поскольку теперь требовалось расширить три поселка, которым было суждено превратиться в город, основатели стали созывать со всех сторон авантюристов, не имевших ни кола, ни двора. Это были в основном бродяги-сабиняне и сикулы, которые и составили ядро новых граждан. Но основатели не могли допустить, чтобы чужестранцы овладели мостом, переброшенным в Лациум. И они поставили во главе этого скопища бродяг этрусскую знать. Религиозный элемент сочетался в них с воинскими талантами, что отвечало понятиям семитизированных тирренийцев, кардинально отличавшихся от галльских идей. Наконец, в руках патриархата находилась и юридическая власть, и, согласно замыслу основателей, у царских династий, кроме временного деспотизма в кризисные эпохи, остались только административные функции [Цари не обязательно были выходцами из города.].

Если система правления была организована в чисто этрусском духе, такой же была и внешняя форма цивилизации и даже облик нового города. Этруски построили по тирренийскому типу каменную крепость, Капитолий, систему сточных канав и общественные здания, каких не знало латинское население. Для богов, принесенных с собой, они сооружали храмы, украшенные терракотовыми вазами и статуями. Появился класс чиновников, носивших те же знаки отличия, что и в Тарквинии, Фалерии, Вольтерре. Рождающийся город получил эмблемы, стандарты, воинские титулы и, в конце концов, культ — одним словом, Рим отличался от расенских городов только тем, впрочем, важным фактом, что его население имело другой состав и было энергичнее и активнее [Речь вдет о тунике, диктаторском жезле из слоновой кости с изображением орла, верховых выездах и т. д. По мнению Тита Ливия, единственным неэтрусским божеством был покровитель города Альба. Впрочем, историк из Падуи скорее всего имеет в виду официальный культ, т. к. люди разных рас, населявшие Рим, хранили в жилищах своих национальных богов.].

Местный плебс совсем не напоминал мирную и податливую массу, которую прежде покоряли тирренийцы, иначе колонизаторы осуществили бы свои хитроумные планы. В этом населении, возможно, специально перемешанном, чтобы сделать его слабым за счет отсутствия однородности, существовал еще один элемент. Если такой замысел действительно был в основе формирования населения, тогда политика этрусков шла вразрез с их желанием обеспечить для себя более спокойное владычество. Потому что именно она заложила в первых жителей инстинкты свободы, семена будущего величия города, причем это произошло совершенно уникальным образом, который не повторяется в истории дважды.

В числе бродяг из различных племен, призванных стать жителями города, были сикулы. Представители этого смешанного, полукочевого народа имелись повсюду. В некоторых городах Этрурии они составляли большинство плебса, в большом количестве они жили в Лациуме и в стране сабинян. В какой-то степени эти люди служили путеводной нитью, которая вела эллинский элемент, более или менее семитизированный, в новый город. Именно они, смешав свой язык с сабинянским, создали собственно говоря латынь, начали придавать ей сильный греческий оттенок и, таким образом, препятствовали проникновению этрусского языка через Тибр [Интересно, что этрусский язык, всегда считавшийся для римлян и позже, в эпоху императоров, священным, так и не распространился среди них. Однако еще во времена Юлиев патриции изучали его в качестве инструмента цивилизации, позже его использовали прорицатели. Но он никогда не был популярным.]. Новое наречие, будучи щитом от нашествия языка захватчиков, всегда рассматривалось римскими грамматиками как тип, вариантами которого стали оскский и сабинянский, но римляне сторонились языка лукумонов, считая его варварским. Таким образом, сикулы, составлявшие низшие слои Рима, особенно сопротивлялись гению основателей, поскольку распространение их языка представляло собой наибольшую помеху принятию расенского диалекта.

Конечно, нет нужды подчеркивать, что речь идет только об инстинктивном органичном антагонизме между сикулами и этрусками, но не об открытой вражде, тем более что она не имела никаких шансов на успех. Сама Этрурия невольно направляла рождающийся Рим на путь политических потрясений. С самого первого дня маленькая колония была объектом неприкрытой ненависти со стороны жителей Лациума. Несмотря на то, что этрусская организация и цивилизация их патрициев привлекли в город некоторые слабо развитые племена, в частности, албанцев, истинные хозяева сабинянской земли косо смотрели на Рим. Они считали его основателей людьми, не имеющими родства и никакого права на новую родину, которую они приобрели воровством и силой. Таким образом, Рим оставался в одиночестве вне конфедерации, главным городом которой был Амитернум, на левом берегу Тибра, под угрозой возможных нападений, которые он не мог бы отразить без посторонней помощи.

По этой причине он изо всех сил цеплялся за этрусскую конфедерацию, и когда внутри этой политической системы начались гражданские раздоры, Риму не пришлось сохранить нейтралитет: он встал на сторону своих активных союзников.

Этрурия находилась на той политической стадии, когда цивилизаторские племена нации деградируют в результате союзов с покоренным населением, а последнее, в свою очередь, поднимается на ступень выше. Наступление кризиса ускорило приток большого количества кимрийских элементов, в той или иной степени эллинизированных и способных оспаривать власть у выходцев тирренийской расы. Вследствие этого в расенских городах возникло либеральное движение, которое объявило войну аристократическим институтам с целью замены родовых привилегий доблестью и другими достоинствами.

Обычная черта любого социального разложения заключается в отрицании превосходства по рождению. Только мятеж принимает различные формы в зависимости от уровня цивилизации бунтарей. У греков взбунтовались богатые и заняли место знати, у этрусков поднялись самые храбрые и отчаянные. Расено-тирренийские метисы, смешавшись с плебсом, с умбрийцами, сабинянами, самнитами, сикулами, потребовали раздела верховной власти. Революционные доктрины завоевали большее число сторонников в городах центральной части страны, где преобладало древнее покоренное население. Оплотом бунтовщиков стал город Вольсиний, а Тарквиний превратился в цитадель аристократов, потому что тирренийская кровь оставалась там более однородной. Страна разделилась на две партии. Вполне вероятно, что в каждом селении были люди, поддерживающие и ту и другую партии. Активное участие в этом движении принимал Рим.

Нетрудно догадаться, на чью сторону встал будущий великий город. Характер его жителей как нельзя лучше соответствовал либеральным взглядам. Этрусский сенат, в котором, впрочем, заседали и сабиняне, оказался не в состоянии склонить общественное мнение на сторону аристократов Тарквиния. Амбициозный и мятежный дух сикулов, квиритов и албанцев проявился в полной мере. Большинство поддержало реформаторов, и царь Сервий Туллий попытался осуществить революцию, подтолкнув Рим к антиаристократическим доктринам. Режим Сервия удовлетворил требования масс, призвав под свои знамена всех, кто мог носить оружие. Конечно, знатным людям пришлось кое-чем поделиться, однако не в такой мере, как это было при тимократии на греческий манер. Скорее, речь шла о цензе наподобие того, что в средние века был установлен для буржуа. В последнем случае цель состояла не в том, чтобы дать гражданам гарантию могущества или влияния, а только в обеспечении политической морали. Что касается плебеев Рима, задача была еще проще: набрать воинов, которые могли сами себя вооружить и накормить в походе.

Такая организация, пользующаяся всеобщей симпатией, заняла место рядом с тирренийскими институтами, но сокрушить их не смогла. Слишком сильна была связь военных и жрецов с законодателями. К тому же этот натиск продолжался недостаточно долго, чтоб отобрать власть у благородных рас. Возможно, этого удалось бы добиться посредством грубого насилия. Но, очевидно, враги не хотели использовать такое средство против людей, которым жречество придало священный характер. Активное общество больше всего не терпит безбожности и дольше всего избегает богохульства.

Сервий Туллий и его сторонники, не имея достаточных сил для полной победы над этрусской знатью, удовлетворились тем, что рядом со старым воинским кодексом установили новый, предоставив другим расенским городам самостоятельно продвигаться дальше в этом направлении. Этим надеждам не суждено было сбыться. Вскоре либеральная оппозиция в Этрурии, разбитая аристократической партией, вынуждена была смириться. Вольсиний был взят штурмом, а один из самых видных вождей бунтовщиков, Келий, бежал в поисках убежища для себя и самых преданных своих соратников. Этим убежищем мог быть только этрусский город, который после Вольсиния проявил больше преданности делу революции и был расположен в глуши, на другом берегу Тибра, откуда было легче проповедовать и осуществлять доктрины. Итак, в Риме укрылись Мастарна и его люди, и город, приютив изгнанников, расширил свои границы и превратился в укрепленный лагерь, открытый для всех, кто искал себе родину и отрицал всякую национальную принадлежность.

Но появление Мастарны в не меньшей степени, чем реформа Сервия Туллия [Латинское происхождение Сервия, узурпация им этрусской династии, заигрывание с народом — говорят о том, что он умело использовал все, что было враждебно тирренийскому господству.], вызвало недовольство победившей реакции. Лукумоны не хотели, чтобы город, призванный открыть им путь в юго-западную Италию, стал крепостью их внутренних врагов. Знать Тарквиния решила задушить мятежный дух в его последнем прибежище. Они были корифеями партии, которая основала цивилизацию и создала национальную славу, и они оставались самыми чистыми представителями и самыми рьяными поборниками своего этноса. Благодаря постоянным связям с Грецией и Малой Азией они превзошли остальных этрусков богатством и культурой. Им предстояло завершить примирение и уничтожить дело уравнителей колонии за Тибром. Им это удалось. Система Сервия Туллия была свергнута, старый режим восстановлен. Сабинянская партия в сенате и смешанное население, составлявшее плебс, вернулись в пассивное состояние, в котором его всегда хотели видеть этруски [Сенат был обновлен, а его вожди, назначенные Туллием, изгнаны. Плебеи снова оказались бесправными, как и прежде.], и тарквинийцы провозгласили себя верховными арбитрами и вершителями восстановленного правления. Так пришел конец последнему оплоту либерализма [Партия, которая вершила дела в Тарквинии, была самой сильной в этрусском мире. Она держала в руках и столицу, и Рим, и Вейес, Кере, Габий, Тускулум, Антиум, а на юге пользовалась поддержкой Кума, эллинской колонии, которая не без удовольствия смотрела на усилия, предпринимаемые для сохранения семитизированной цивилизации на полуострове.].

Мы мало знаем о последующей борьбе этой партии на остальной расенской территории. Однако очевидно, что она подняла голову после периода упадка. Этнические причины, которые обусловили появление этой партии, становились все более определяющими по мере того, как покоренные расы завоевывали новые позиции и постепенно подавляли тирренийскую кровь. Тем не менее, поскольку расенская раса не играла большой роли в национальном составе, потребовалось бы много времени для того, чтобы осуществился эгалитаризм, даже при наличии покоренных племен умбрийцев, самнитов и других. Таким образом, в древних городах аристократическое сопротивление имело все шансы продолжаться неопределенное время [Так оно и было на самом деле, и даже во время войны с Ганнибалом власть в большинстве этрусских городов оставалась в руках знати. Вольсиний, преимущественно демократический город, сумел сохранить революционное правление в руках плебса, начиная с кампании Пирра вплоть до Первой Пунической войны.].

Но в Риме мы видим обратное. Кроме того, что этрусская знать, уроженцы города, даже при поддержке тарквинийцев составляла меньшинство, против них было население, которое стояло бесконечно выше расенского плебса. Революционные идеи продолжали победное шествие, опираясь на идеи независимости, и Рим шел к неизбежному свержению ига. Если бы Популония, Пиза или любой другой этрусский город, глубоко пропитанные не только тирренийской, но и расенской кровью, одержали победу над аристократическими принципами, тогда любой из этих победивших городов ограничился бы изменением внутреннего политического устройства, а в остальном сохранил бы верность своей расе, общей родине и этрусскому миру.

Что касается Рима, у него не было никаких оснований останавливаться на этом. В объятия либеральной партии его толкали те же причины, которые заставили жителей осуществлять либеральные идеи и сделаться оплотом революции; эти причины в силу своей весомости вели его далеко за пределы простой политической реформы. Если он не признал власть ларсов и лукумонов, то прежде всего потому, что те, имея больше прав считать себя его основателями, воспитателями, хозяевами, благодетелями [В войне между Ромулом и сабинянами Квирума римского царя от крыто поддерживала этрусская армия под командованием лукумона Солония.], не имели права считаться римскими согражданами. С самых первых дней он видел большую пользу и даже необходимость в их поддержке, однако кровь римлян не смешалась с их кровью, их идеи не стали достоянием Рима, их интересы не были его интересами. В сущности он был сабинянским или сикулийским, он был эллинизированным, кроме того, он был географически отделен от Этрурии, т. е. чужим для нее, поэтому реакция тирренийцев имела здесь более кратковременный успех, чем в остальных по-настоящему этрусских городах, поэтому после свержения тирренийской аристократии следовало ожидать, что в Риме начнутся такие события, каких не предполагали либералы Этрурии. Скоро мы увидим, как эмансипированный город вернулся к либеральным теориям, к истокам своей независимости, и аристократия восстановила в полном объеме свои права и привилегии. Впрочем, революции полны такими неожиданными событиями.

Таким образом, Рим после владычества тарквинийцев сумел подняться с колен [Вообще, владычество тирренийцев принесло большую пользу Риму При них он стал краше, они строили здания из четырехугольных каменных блоков без цемента. Они расширили и укрепили территорию города и завезли сюда умелых мастеров из всех городов Этрурии. Они поставили Рим во главе латинянской конфедерации, которая распалась после поражения аристократической партии.]. Римляне изгнали их вместе с сенатом, который был с ними заодно. С тех пор тирренийский элемент начал постепенно исчезать из своей колонии, и от него осталось лишь моральное влияние. Рим перестал быть орудием этрусской политики, стремящейся уничтожить независимость остальных италийских народов. Наступил период, когда городу предстояло жить самостоятельно. Отныне его отношения с основателями будут служить его величию и славе, о которых в ту эпоху никто и не подозревал.


ГЛАВА VI. Италийский Рим

Я уже отмечал, что если бы этрусская аристократия сохранила свое влияние на полуострове, все равно произошло бы то, что произошло: я имею в виду Римскую империю. Тарквиний, в конце концов, лишил бы независимости остальные города федерации, а поскольку инструменты его давления на соседние страны, а также на Испанию, Галлию, Грецию, народы Азии и северной Африки, были бы теми же, что позже использовал Рим, конечный результат оказался бы таким же. Только цивилизация сформировалась бы раньше.

Не надо забывать о том, что первым следствием изгнания тирренийцев было значительное снижение социального уровня в неблагодарном городе [В то время впадения Рима ограничивались Яникулом. Все остальное было потеряно. Сервий разделил народ на 30 племен, в 271 г. от основания города их оставалось не более 20.].

Посмотрим, кто занимался науками, политикой, юриспруденцией, военным делом, религией, предсказаниями? Только этруски благородного происхождения и больше никто. Они руководили строительством в императорском Риме, и многие сооружения стоят до сих пор и намного превосходят все, что есть в столицах остальных италийских народов. Они возводили храмы, вызывавшие восхищение современников, они ввели ритуалы поклонения богам. Без них в республиканском Риме не было бы ни домов, ни законов, ни храмов. Что касается повседневной и социальной жизни, их вклад остался настолько бесценным, что даже при императорах, когда уже давно не было Этрурии, когда римляне, пропитанные греческими идеями, забыли этрусский язык, его все еще употребляли жрецы. Изгнание основателей государства лишило его важнейших элементов общественной жизни, и после ликования по поводу приобретенной свободы населению пришлось привыкать к нищете и восхвалять ее во имя добродетели. Вместо богатых одежд, которые носили знатные люди императорского Рима, патриции Рима республиканского заворачивались в грубые ткани. Вместо красивой металлической посуды и роскошной еды они довольствовались скудным пропитанием и скромным столовым убранством.

Вместо великолепных зданий население, включая консулов и сенаторов, обитало в убогих жилищах вместе со свиньями и курами [Кстати, больше всего римские жители негодовали на Тарквиния Великолепного за то, что он использовал чернь для строительства дворцов, храмов и портиков, тем самым, украшая город.]. Одним словом, чтобы понять, насколько республиканский Рим уступал своему предшественнику, достаточно вспомнить, что, когда после вторжения галлов Камилл заново отстраивал сожженный город, люди уже не думали о его величии и наспех, кое-как строили новые дома, не обращая внимания на сточные канавы, построенные основателями. Они даже забыли, что существовало такое понятие, как «cloaca maxima», и что их город основала этрусская знать. Таким образом, благодаря новым нравам, которые вызывали всеобщее восхищение современников, римляне той эпохи стояли намного ниже своих отцов.

Итак, цивилизация осталась в прошлом вместе с жителями Тарквиния. Но, может быть, у римлян оставалась та свобода, семена которой были брошены в систему Сервия Туллия средними классами Этрурии? Увы, и от нее ничего не осталось.

После изгнания тирренийцев население в основном состояло из сабинян, людей грубых, непривередливых, воинственных, склонных к материальному, способных оказать достойное сопротивление агрессорам и силой навязать другим свои принципы, и они не были расположены к тому, чтобы фазу уступить свое превосходство более духовным, но более слабым сикулам, расенам, потомкам солдат Мастарны, короче, множеству рас, представленных на улицах Рима. Избавившись от этрусского элемента нации, либералы располагали сабинянским элементом, который и прибрал к рукам всю власть.

Как у всех белых народов, у сабинян был очень развит культ семьи, и, несмотря на бедные одежды, скудную пищу и невежество, их знать обладала не менее аристократическими принципами, чем самые гордые лукумоны. Валерийцы, фабиняне, клавдийцы — все выходцы из сабинянской расы — не страдали от того, что и другие делят с ними власть. Впрочем, они, следуя примеру свергнутых господ, сконцентрировали в своих руках все социальные привилегии. Между тем у них не было такого полного превосходства, которое имели тирренийцы, семитизированные пеласги, в отношении расенов, поэтому плебеи не признавали законность их власти и постоянно выражали недовольство. Трудности этим не ограничивались: несмотря на происхождение и могущество, они сами хранили в памяти великолепие царской власти, они втайне жаждали ее и боялись, что их опередят соперники. Вот в каком состоянии республика начинала свое существование: очень низкий уровень цивилизации, амбиции аристократии, угнетаемый и недовольный народ, самодурство патрициев, очевидное брожение в массах, постоянные обвинения в адрес всего, что благодаря таланту или усердию возвышалось над общим уровнем, непрекращающиеся попытки сбросить тех, кто наверху, и занять их место.

Это было жалкое положение. Римское общество, оказавшись в таком состоянии, продолжало существовать лишь за счет постоянного напряжения всего населения. Отсюда безграничный деспотизм, не щадивший никого, и тот парадоксальный факт, что в государстве, в котором основополагающим принципом было отсутствие власти одного человека, которое провозглашало ревностную приверженность к законности, основанной на общей воле, и объявляло всех патрициев равными, бесконтрольно и единолично царил диктатор, чья самоуправная власть, несмотря на так называемый временный характер, осуществлялась с такой жестокостью, какая была неизвестна любому монархическому режиму.

Тем не менее, среди такого разгула удивительно наблюдать, что Рим той эпохи был лишен недостатков, которые мы видим у греков. Если в Риме страсть к власти кружит все головы, то у всех — патрициев и плебеев — она выражается в стремлении завладеть законом для того, чтобы изменить его в свою пользу, но нет того отталкивающего зрелища, которое мы постоянно видим на афинских площадях, где люди, как сумасшедшие, предаются анархическому разгулу. Римляне были люди честные, они часто неправильно понимали добро и совершали глупости, но, по крайней мере, они при этом верили, что поступают хорошо. Они отличались бескорыстием и верностью. Рассмотрим этот вопрос подробнее.

Патриции считают своим правом по рождению вершить власть в государстве. Они в этом не правы. Этруски могли претендовать на это — но только не сабиняне, потому что они не обладали явным этническим превосходством над остальными италиотами, окружавшими их и ставшими их соотечественниками. В республиканском Риме не было двух неравных рас — просто существовала одна группа, более многочисленная, чем остальные. Такая иерархия была недолговечной. И поражение римского патрициата не было вызвано насильственной революцией, это было злополучное и неожиданное событие, какое обычно случается со всякой аристократией.

Борьба греческих партий постоянно велась вокруг крайних доктрин. Богатые жители Афин стремились только к безраздельной власти и всем ее привилегиям; афинский народ хотел только одного: опустошить казну от имени демократии. Что касается людей нейтральных, они находились в плену воображаемых доктрин и хотели реализовать их, чтобы исправить реальное положение дел. Все партии, все жители желали лишь стереть все до основания, а традиции и история не имеют никакой силы в стране, где отсутствует понятие уважения к чему бы то ни было. Удивляться этому не приходится. При таком этническом беспорядке, который составлял основу афинского общества, при полном растворении расы, которая объединяла в себе самые разные элементы, но так и не сумела слить их воедино, при верховенстве духовного, но безудержного в фантазиях семитского элемента, иного исхода быть не могло. Над всей этой анархией понятий высился абсолютизм власти, воплощенный в слове «родина».

А в Риме ситуация была совершенно другой, и политика противоборствующих партий осуществлялась иначе. Расы в основном отличались прагматизмом, чуждым греческому воображению; римляне, даже в пылу страстей по поводу того, что считать благом для государства, испытывали одинаковый страх перед анархией. Именно это чувство часто приводило их к диктатуре как последнему средству, хотя надо признать, что они были намного более искренни, чем греки, в своем протесте против тирании. Будучи бело-желтыми метисами, они обладали вкусом к свободе, и, несмотря на почти постоянные жертвы, приносимые в этом отношении во имя общественного спасения, у них можно найти печать врожденной независимости в том, какое значение в их списке политических добродетелей имело чувство, которое они называли «любовь к родине».

Эта страсть, присущая всем эллинским народам, не приводила к выраженному деспотизму. Те полномочия, которыми обладала «родина», придавали римскому культу этого божества некоторую умеренность. Конечно, «родина» царствовала, но не правила, и в отличие от греков никто не собирался оправдывать ее капризы и безумные идеи фразой наподобие: «Так нужно для родины». Для греков закон, постоянно перекраиваемый и всегда от имени высшей власти, не имел ни авторитета, ни силы. Напротив, в Риме закон по сути никогда не отменялся: он всегда оставался в силе, с ним сталкивались повсюду, только он управлял всей жизнью общества, а «родина» была абстрактным, хотя и почитаемым понятием и не имела права казнить какого-нибудь очередного бунтовщика.

Чтобы понять всемогущество закона в римском обществе, достаточно вспомнить, какой силой пользовались предсказания вплоть до конца существования республики. Читая о том, что во времена Цицерона достаточно было объявить предсказание плохой погоды, чтобы отменить театральное представление или заседание сената, хотя политики смеялись не только над предсказаниями, но и над самими богами, мы видим неопровержимый факт глубокого уважения к закону. О застылости римских идей хорошо пишет господин Экштейн, правда, имея в виду религию: «Мы живем в счастливом неведении касательно последствий наших дел и мыслей, между тем как древние народы доводили ощущение последствий до абсурда... Только греки могли до некоторой степени стряхнуть с себя эту тиранию даже в самые религиозные свой времена, но римляне оставались абсолютными рабами своих ритуалов и своего священного Форума».

Таким образом, римляне стали первым народом на Западе, который обратил на дело своей стабильности и одновременно свободы органичные или вызванные изменением нравов пороки законодательства. Они пришли к выводу, что в политической организации существуют два необходимых элемента — реальная деятельность и спектакль, — что хорошо усвоили англичане. Они компенсировали недостатки своей системы терпением и умением находить лекарство от политических и законодательных пороков, оставляя незыблемым принцип безграничного поклонения перед своим Палладиумом, что свидетельствует о здравомыслии.

Различия между греческим и римским понятиями свободы лучше всего можно выразить следующим образом: римляне были людьми позитивными и практичными, греки — художниками по своей природе; римляне вышли из «мужской» расы, греки феминизировались. Вот почему римляне указали своим наследникам путь к созданию мировой империи и дали им все средства для того, чтобы завершить грандиозные завоевания, а греки прославились в политике только тем, что довели разложение власти до состояния варварства, и страна оказалась под игом чужестранцев.

Вернемся к этническому состоянию римского народа после изгнания этрусков и рассмотрим дальнейшую ситуацию.

Как мы уже знаем, сабиняне составляли самую многочисленную и влиятельную часть этой случайно сформировавшейся нации. Из них вышла аристократия, они вели первые успешные войны, в которых — надо отдать им должное — они себя не щадили, будучи представителями кимрийской ветви, они были храбрыми по природе и легко переносили тяготы ратной жизни. Они создали республику, которая вызывала ненависть, или, по крайней мере, недоброжелательность соседей.

Римляне, выходцы из италийской и сабинянской расы, также были объектом глубокой вражды латинянских племен, которые считали эту толпу воинов отбросами всех народов полуострова, людьми без чести и совести, бандитами, заслуживающими уничтожения, и их еще больше презирали потому, что они были близкими сородичами. Таким образом, все были против Рима.

В эпоху царей этрусская конфедерация постоянно защищала свою колонию, но после изгнания тарквинийцев, которые, кстати, однажды выступили против римлян как ренегатов Этрурии, ситуация круто изменилась. У Рима больше не было союзников на обоих берегах Тибра, и, несмотря на храбрость жителей, он потерпел бы поражение, если бы не счастливый случай. Итак, мы подошли к одному из тех великих периодов в истории человечества, которые, по мнению таких религиозных мыслителей, как Боссюэ, являются чудесным результатом долгих и таинственных комбинаций Провидения.

Из-за Альп появились галлы, неожиданно захватили север Италии, покорили страну умбрийцев и начали войну с этрусками. Ослабевшая расенская конфедерация с трудом отражала натиск многочисленных врагов, и Рим воспользовался этим обстоятельством, чтобы разобраться со своими противниками на левом берегу. Это ему удалось в полной мере. Затем, когда с этой стороны сила оружия обеспечила ему не только покой, но и владычество, он обратил в свою пользу тяжелую ситуацию, в которой оказались его прежние властители в результате вторжения галлов, и одержал над ними убедительную победу, которая в иных обстоятельствах вряд ли была бы возможной.

Пока этруски, теснимые галльскими агрессорами, в панике бежали до самой Кампаньи, римская армия, отлично вооруженная и прекрасно организованная, перешла реку и захватила все, что можно было. Римляне, к счастью, не стали союзниками галлов, потому что им нечего было с ними делить, и вся добыча досталась им. Но они координировали свои действия с галлами и наносили удары одновременно с ними. В такой ситуации для Рима была еще одна выгода.

Тирренийцы-расены, осажденные со всех сторон, защищали свою независимость до конца. Но когда исчезла последняя надежда, им пришлось решать, какому победителю лучше сдаться. Галлы, как известно, не были варварами. После того, как в пылу первых побед они разграбили многие умбрийские города, они, в свою очередь, построили другие, например Неаполь и Мантую. Они приняли язык покоренного населения и, возможно, их образ жизни. Однако в целом они были чужими на этой земле и отличались алчностью, грубостью и жестокостью. Конечно, этруски предпочли иго народа, который был обязан им своим появлением. Этрусские города открыли ворота перед консулами и объявили себя подданными а иногда и союзниками римлян [Последний вздох независимой Этрурии пришелся на период консула Марция Филлипа, который пришел к власти в Риме в 471 г. Однако нация продержалась до Суллы. После чего этот диктатор наводнил страну семитскими колониями. Октавиан довершил его дело, а взятие Перузы стало концом этрусской расы.]. Это был для них лучший выход. Сенат показал себя разумным и расчетливым и долгое время щадил гордость покоренных народов.

Как только Этрурия оказалась присоединенной к республике и та же участь постигла самых близких соседей Рима, самое трудное для Рима оказалось позади, а когда галлы были отброшены от стен Капитолия, покорение всего полуострова стало лишь делом времени, которое предстояло завершить наследникам Камилла.

Между прочим, если бы тогда на Западе жил энергичный и сильный народ, вышедший из арийской расы, судьбы мира сложились бы иначе: римскому орлу быстро бы подрезали крылья. Но на карте Европы были только три народа, способных противостоять республике.

Кельты. Они покорили смешанных кимрийцев Умбрии и расенов средней Италии и на этом остановились.

Кельты были разделены на множество племен, которые были слишком малочисленны, чтобы предпринимать крупные походы. Колонизация Беловезе и Сиговезе была последней вплоть до Гельвеции при Цезаре.

Греки. Они уже не существовали как арийский народ, и мощные армии Пирра не могли бы нанести такое поражение кимрийцам, как это сделали римляне. Поэтому они ничего не могли предпринять против италийцев.

Карфагеняне. Этот семитский народ, содержащий в себе черный элемент, никак не мог бороться с кимрийцами.

Таким образом, римлянам было заранее обеспечено преимущество. Они могли потерпеть поражение только в том случае, если бы жили на Востоке рядом с тогдашней брахманской цивилизацией, или если бы им противостояли германцы, которые появились только в V в.

Пока Рим шагал навстречу своей великой славе, опираясь на силу своих законов, внутри него происходили серьезные кризисы, правда, не затрагивающие его основу в лице законов. Любые бунты лишь видоизменяли само здание, но не разрушали его, а патрициат, ненавидимый плебсом, после исчезновения этрусков просуществовал долго, включая эпоху императоров, в таком же состоянии: презираемый, ослабленный непрерывными ударами, но не уничтоженный, т. к. этого не позволял закон [Следует напомнить, что патрициат продолжал жить, но уже без благородной сабинянской расы, от которой оставались только следы. Их постепенно вытесняли плебейские семейства, особенно это было заметно при Тиберии.].

Глубинные причины этих конфликтов заключались в этнических изменениях, вызываемых притоком городского населения, а борьба смягчалась за счет родства прибывавших элементов. Иными словами, изменения происходили, потому что менялась раса, но сама суть не менялась, поскольку речь шла только о расовых нюансах, не выходящих за пределы одного круга. Это не значит, что в государстве не ощущались постоянные колебания. Патриции отдавали себе отчет в том, насколько подрывают их власть притоки чужестранцев, и всеми силами противодействовали этому, между тем как народ, напротив, понимал свою выгоду в том, чтобы держать двери открытыми для новых жителей, которые увеличивали его численность и силу. Это был тот принцип, который когда-то укреплял рождающийся город и который заключался в том, чтобы призывать на свой праздник бродяг со всего известного в ту пору мира. А поскольку в те времена был болен весь мир, социальных недугов не избежал и Рим [Раньше только римские граждане могли вступать в легионы, а во время Второй Пунической войны принимали и вновь прибывших жителей.].

Такая неумеренная жажда территориального расширения была бы парадоксальной для греческих городов, потому что тем самым наносился бы сильный удар по доктрине исключительности «родины». Толпы, всегда готовые вручить власть в городе любому встречному, не отличаются ревнивым патриотизмом. Историки императорской эпохи, с гордостью описывающие античность и ее нравы, абсолютно правы. Они воспевают римского патриция, но не человека из народа, т. е. плебея, и речь идет о патрицианском равенстве, согласно которому есть только низшие, но нет господ. Когда они любовно описывают почтенного гражданина, который всю свою жизнь отдал служению Родине, который носит на теле шрамы, следы многих битв с врагами римского величия, который жертвовал не только своей жизнью, но и благополучием своей семьи, а иногда даже собственной рукой убивал своих детей за непослушание суровым законам государства; когда они изображают такого человека древних времен — одетого в одежду воина-победителя, консула, сборщика налогов, наследственного сенатора, не гнушающегося приготовить себе ужин, столь полезного для республики, скрупулезно подсчитывающего свои прибыли, презирающего искусства и литературу и тех, кто ими занимается, а также греков, которые от них без ума, мы знаем, что перед нами портрет идеального почтенного гражданина — всегда патриция, всегда сабинянина. Напротив, человек из народа — энергичный, хитрый, умный, смелый; чтобы сбросить своих господ, он старается лишить их монополии на закон, используя для этого не насилие, а коварство и воровство. Римский плебей — это человек, который больше любит деньги, чем славу, меньше свободу, чем ее возможности [Когда речь идет об италийском Риме, не надо забывать о прагматичности его населения. Законы о должниках, ростовщичестве, разделе добычи и покоренных стран — вот основа его мышления и его конституции и причина политических волнений.]; это инструмент великих завоеваний и распространения римского закона на чужие земли; одним словом, практическая политика будет позже пониматься как удовлетворение императорского режима. У историков никогда не было намерений восхвалять плебея, эгоистичного в своей любви к гуманности и посредственного в своих стремлениях.

До тех пор, пока италийская, или даже галльская, или греческая кровь служила удовлетворению потребностей плебеев, в большом количестве поступая в Рим и соседние города, республиканская и аристократическая конституция не утратила своих главных качеств. Плебей сабинянского или самнитского происхождения хотел повысить свою значимость без полного устранения патрициата, чьи этнические идеи об относительной ценности семьи и разумные доктрины о системе правления представлялись ему выгодными. Доза эллинской крови еще не успела стать преобладающей в нем.

После окончания пунических войн ситуация изменилась. Прежнее римское мышление начало значительно меняться. Вслед за африканскими войнами закончились войны в Азии. Республика завоевала Испанию. Великая Греция и Сицилия вошли в ее состав, и теперь благодаря корыстному плебейскому гостеприимству в город хлынули уже не кельтские, а семитские или семитизированные элементы [Амадей Тьери пишет: «Конечно, было бы несправедливо обвинять только патрицианскую партию во всех грехах. Этим отличались и народные массы, но поскольку обвинения в воровстве и требования в пользу выходцев из провинции почти всегда исходили из их среды, т. к. это обещало большие реформы, то они пользовались поддержкой провинций. Между ними установились связи наподобие тех, которые столетие назад обрекли на неудачу предприятие Гракхов. Можно вспомнить в этой связи, с каким героизмом Испания защищала последних вождей партии Мария. Сам Каталина встал под ее знамена. Демократическая партия в Риме, помимо того, что она в основном стремилась к уничтожению республиканской формы, что и было сделано, представляла собой то, что сегодня называют "чужеземной партией"».]. Резко ускорился распад. Близкое знакомство Рима с восточными идеями, увеличивало не только число его составных элементов, но и все больше затрудняло их полное слияние. Отсюда неотвратимая тенденция к чистой анархии, деспотизму, волнениям и, в конечном счете, к варварству; отсюда растущая ненависть к тому, что было стабильного, последовательного и разумного в прежней системе правления.

По сравнению с Грецией у сабинянского Рима была своя отличительная черта, а теперь его характерные идеи и нравы постепенно стирались. Рим становился эллинским городом, как когда-то это случилось с Сирией и Египтом, хотя здесь были свои особенности. Прежде он не отличался особым интеллектуальным развитием, а теперь, когда его армии хозяйничали в провинциях, Рим вспомнил, что этруски представляют собой знаменитый народ в Италии, и принялся изучать их язык, копировать их искусства, использовать их ученых и жрецов, даже не подозревая о том, что во многих отношениях Этрурия следовала плохо усвоенному примеру Греции, а сами греки уже считали устаревшим то, чем этруски продолжали восхищаться. Постепенно Рим открыл глаза на реальную ситуацию и пересмотрел свое отношение к порабощенным потомкам своих отцов-основателей. Он больше не хотел ничего слышать об их заслугах и стал свысока относиться ко всему, что строили, ваяли, писали и думали в этой части Средиземного моря. Даже во времена Августа в своих отношениях с Грецией Рим оставался разбогатевшим провинциалом-выскочкой, который хочет прослыть за знатока.

Муммий, победитель коринфян, отправлял в Рим картины и статуи с наказом заменять поврежденные в пути шедевры. Муммий был истинным римлянином, и предмет искусства имел для него только продажную стоимость. Воздадим же должное этому достойному и отважному выходцу из Амитернума. Он не был дилетантом, но обладал римскими добродетелями, и в греческих городах тайком смеялись над ним.

Латинский язык все еще сохранял большое сходство с оскскими диалектами. Он больше склонялся к греческому, причем это происходило так быстро, что изменения имели место почти с каждым поколением. Возможно, в истории нет другого примера столь стремительной подвижности в языке, и нет другого народа, так сильно изменившего свою кровь. Между языком «Двенадцати табличек» и тем, на котором говорил Цицерон, разница была так велика, что знаменитый оратор не смог бы понять его. Я не имею в виду сабинянские песни: здесь различия еще разительнее. После Энния латынь не содержит в себе ничего италийского.

Таким образом, отсутствие истинно национального языка, все большее тяготение к литературе, афинским и александрийским идеям, обилие эллинских школ и ученых, здания, построенные по азиатскому типу, сирийская мебель, глубокое презрение к местным обычаям — вот чем стал город, который, начиная с этрусского владычества, развивался под сабинянским влиянием, и время семитской демократии было не за горами. Толпы на римских улицах были глубоко пропитаны этим элементом. Завершалась эпоха свободных институтов и законности. Наступал век переворотов, кровопролитных событий, великой распущенности. Город напоминал Тир во время его упадка, только в данном случае распад происходил на большей территории: конфликт самых разных рас, которые не могли слиться в одну, но ни одна из которых не могла возобладать над остальными, и единственный выбор заключался между анархией и деспотизмом.

В подобные времена, в эпоху общественных бедствий, часто находится мудрец, который придумывает, как положить им конец. У греков таким был Платон. Он искал лекарство против афинских недугов и божественным языком изложил свои прекрасные мечтания. В других случаях такой мыслитель по рождению или по воле обстоятельств оказывается во главе общественных дел. Если он искренне скорбит при виде несчастий, чаще всего он не желает своими действиями еще больше увеличить их и отступает. Такие люди — это врачи, но не хирурги; они покрывают себя славой, ничего полезного не сделав. Но иногда в истории народов, переживающих упадок, появляется человек, который глубоко возмущен происходящим, который сквозь пелену обманчивого процветания проницательным взором видит пропасть, куда общий упадок увлекает страну, и который, имея возможности действовать, обладая высоким происхождением и положением, талантом, активным темпераментом, не отступает перед препятствиями. Такой хирург, мясник, если угодно, такой августейший тиран, если это предпочтительно, такой тиран появился в Риме в момент, когда республика, опьянев от преступлений и истощив себя в триумфах, изъеденная язвой всех пороков, быстро скатывалась к пропасти. Я имею в виду Луция Корнелия Суллу.

Это был настоящий римский патриций, поднаторевший в политических добродетелях, лишенный добродетелей личных; он не испытывал страха ни за себя, ни за других и не проявлял слабости ни к себе, ни к другим. Он ничего не видел перед собой, кроме цели, которую надо достичь, препятствий, которые надо преодолеть, и воли, которую надо реализовать. При этом он не принимал в расчет, что ему придется разрушать существующий порядок вещей или человеческие жизни.

Беспощадность, присущая его расе, еще более усилилась вследствие того, что его планам противостояла народная партия в мрачном лице солдафона Мария.

Сулла не стал копаться в абстрактных теориях, чтобы разработать свою программу. Он просто хотел восстановить во всей целостности патрицианскую власть и с ее помощью укрепить республику, установив в ней порядок и дисциплину. Он скоро увидел, что самое трудное — не в том, чтобы нанести поражение бунтовщикам-плебеям, а в том, чтобы найти аристократов, достойных великой цели. Ему были нужны Фабии и Горации, но их не было или они не хотели покидать свои роскошные дома; тогда, верный привычке ни перед чем не останавливаться, он решил создать их сам.

Тогда он стал более опасен для друзей, чем для врагов: так безжалостно он тесал и обтесывал дерево новой римской знати. Он рубил головы сотнями, разорял и ссылал массы людей, причем в большей степени это касалось не плебеев, явных врагов, а знати, беспомощность и никчемность которой представляли собой препятствие. Обрубая бесполезные ветки, он оставлял молодые побеги, надеясь пробудить в них новую жизненную силу. Таким путем он рассчитывал сформировать когорту сильных и непоколебимых вождей. Однако с течением времени он и сам перестал верить в свой успех. В конце своей долгой жизни, после стольких усилий и жестокостей, Сулла устал и отчаялся, стал мрачным и отложил в сторону диктаторский топор. Он удалился на покой среди тех самых патрициев и плебса, которых приводил в трепет сам его вид. По крайней мере, он показал, что не был вульгарным выскочкой, что, убедившись в бесперспективности своих начинаний, он не стал цепляться за ненужную уже власть. Я не хочу петь Сулле дифирамбы, а осуждать его за прегрешения предоставлю тем, кого не трогает фигура этого титана, потерпевшего поражение. Впрочем, победить он и не мог. Народ, который он хотел привести к нравам и порядку прежних времен, ничем не напоминал прежних граждан республики. Чтобы понять это, достаточно сравнить этнические элементы в эпоху Цинцинната и великого диктатора Суллы.

Эпоха Цинцинната

Аристократия: большей частью сабиняне; этруски; италиоты. Это — большинство, состоявшее из метисов белой и желтой рас.

Плебс: сабиняне; самниты; сабеллины; сикулы; эллины в небольшом количестве. Это — еще слабый семитский элемент.

Эпоха Суллы

Аристократия: италийцы, смешанные с эллинами [Когда, во время Нерона, в сенате подняли вопрос о том, чтобы ограничить права вольноотпущенников, это встретило противодействие со стороны патрициев. Уже при Цицероне ввели обычай отпускать раба на волю после шести лет безупречной службы при хорошем поведении. Начиная с этого времени, богатые римляне считали своим долгом перед смертью давать свободу всей челяди. Эти факты говорят о том, что упадок рабства в любой стране происходит одновременно со смешением рас и непосредственно связан с брачными союзами между господами и слугами.]. Это — семитизированное большинство.

Плебс: италийцы; греки из великой Греции и Сицилии; эллинское население из Азии. Это — арийское меньшинство. Азиатские семиты; африканские семиты; семиты из Испании. Это — высшее проявление желтого принципа.

Так что невозможно поставить на одну доску два народа, которые, называясь одним именем, так мало походили друг на друга. Тем не менее, плоды деятельности Суллы заслуживают большего уважения, нежели личность их автора. Неудивительно, что диктатор впал в отчаяние, сравнив результаты с планами. Ему удалось при помощи тотального террора придать стране какую-то силу и энергию, и благодаря этому республика просуществовала несколько дольше, чем если бы Суллы не было. После смерти реформатора над сенатом еще некоторое время витала тень Корнелия, чье влияние прекратилось, когда Цицерон, ставший консулом, так косноязычно защищал общественное благо от фракций. Итак, Сулле удалось преградить Риму дорогу к бесконечным преобразованиям. Возможно, без него эпоха после смерти Цезаря была бы только чередой междоусобиц и грабежей. В этом заключается его роль. Нет сомнения в том, что самый беспощадный гений не в состоянии надолго остановить действие естественных законов, точно так же, как людям не дано помешать Гангу кроить и перекраивать островки в его просторном русле.

Теперь пора обратиться к Риму, населенному новым народом. Посмотрим, чем он стал, когда смешанная кровь придала ему новый характер и новое направление.


ГЛАВА VII Семитский Рим

Начиная с покорения Сицилии до христианских времен, Италия не переставала принимать мощные потоки семитского элемента; весь юг оказался эллинизирован, а движение азиатских рас на север прекратилось только во время германского вторжения [Последними эллинскими волнами, докатившимися до Неаполитанского королевства, Сицилии и Нижней Италии, были византийцы и арабы. В 1461, 1552 и 1744 гг. в Сицилию и Калабрию приходили албанцы]. Но линия, на которой остановилось нашествие с юга, оказалась севернее Рима. Этот город непрестанно утрачивал свой прежний характер. Конечно, деградация происходила постепенно, но неотвратимо. Семитский дух подавлял своего соперника, не оставляя ему никаких шансов. Римский гений стал чужим для италийских инстинктов, получив поддержку в лице азиатского элемента.

В числе значительных проявлений этого заимствованного извне духа можно назвать рождение литературы, отмеченной особой печатью, которая лгала италийскому инстинкту самим фактом своего существования.

Ни этруски, как я уже отмечал, ни какое другое племя полуострова, ни, тем более, галлы не имели настоящей литературы, потому что нельзя назвать этим словом ритуалы, прорицания, небольшое количество эпических песен, хранивших исторические воспоминания, собрания фактов, сатиры, тривиальные фарсы. Эти прагматичные народы, способные понять ценность поэзии с политической и социальной точек зрения, не имели к ней врожденной склонности, и пока они не претерпели больших изменений в результате семитских примесей, им недоставало необходимых для этого качеств. Таким образом, только когда в жилах латинян возобладала эллинистическая кровь, самые низшие плебеи или буржуа, особенно подверженные семитизированным притокам, породили великих гениев, которые составили славу Рима. Конечно, Муций Сцевола вряд ли стал бы уважать раба Плавта, мантуанца Вергилия и Горация из Венеции, который бросил свой щит во время битвы и рассказывал анекдоты, чтобы посмешить Помпея Вара. Это были большие мыслители, но они не были римлянами.

Как бы то ни было, литература родилась, а вместе с ней добрая часть национальной славы. В самом деле, нельзя не признать, что семитизированная масса, из который вышли латинские поэты и историки, была обязана своим талантам только примесям в своей крови, и именно ученые высказывания метисов-вольноотпущенников заставляют нас восхищаться трудами предков, которые, загляни они в свою генеалогию, поспешили бы отречься от столь уважаемых потомков [Что касается богатства латинской истории и разницы между ней и историей греков, можно отметить, что эллинская метода представляет собой переход от индусских и персидских эпосов, лишенных всякой хронологии и материальной точности, к италийским произведениям, которые обладает только двумя последними качествами.].

Вместе с книгами появился вкус к роскоши и изящному, который свидетельствовал об изменениях внутри расы. Катон презирал их, но не отвергал. Не в обиду будь сказано для этого мудреца, так называемые римские добродетели, которыми он хвастался, были в большей мере присущи древним патрициям, хотя те были более скромными. В их время не было нужды выставлять добродетели напоказ: все были мудры по-своему. Напротив, приняв кровь достойных матерей и греческих или сирийских выскочек, торговец, ставший благородным и богатым, ничего не смыслил в достоинствах древней суровости. Он хотел наслаждаться в Италии тем, что создали у себя его южные предки. Он окружил себя роскошью. Как и сатрапам Дария, ему нужны были серебряные и золотые вазы для тонких вин, предназначенных для его утробы, и хрустальные блюда для фаршированных кабанов и редких экзотических птиц, служивших его изысканному гурманству. Он уже не довольствовался зданиями, которые предки находили вполне комфортабельными для своих богов, ему требовались огромные дворцы с мраморными, гранитными, порфировыми колоннами, статуями, обелисками, садами, тенистыми двориками, бассейнами. Среди всей этой роскоши Лукулл жил в окружении толпы бесправных рабов, вольноотпущенников и паразитов, чья корыстная сервильность не имела ничего общего с преданностью и зависимостью слуг другой эпохи.

Но посреди этого роскошного хаоса существовало одно самое темное пятно, которое даже на взгляд современников невероятно уродовало все остальное: слава и власть, богатство и стремление пользоваться им безгранично большей частью относились к людям, до сих пор безвестным. Никто не знал, откуда они взялись, ив глазах общественного мнения Тримальсион Петрония представал либо человеком почтенным, либо низким, в зависимости от того, кто выражал это мнение. Кроме того, все это блестящее общество было скопищем невежд и подражателей. В сущности, оно ничего не создавало и черпало знания в эллинских провинциях. Люди одевались на греческий или фригийский манер, носили прически в виде персидской митры и к великому неудовольствию хвалителей прошлых веков даже носили азиатские кальсоны под легкой тогой. Все было заимствовано из эллинизма. Не появилось даже новых богов: в Римских храмах прижились Исида, Серапис, Астарта, позже Митра и Элегабал. Со всех сторон Рим пропитывался духом пришлого азиатского населения, которое принесло в страну свои обычаи, идеи, предрассудки, мнения, стремления, суеверия, мебель, посуду, одежды, прически, драгоценности, пищу, напитки, книги, картины, статуи.

Италийские расы слились с этой массой, занесенной на полуостров, и им было суждено либо раствориться в ней, либо оказаться в положении благородных сабинян, которые опустились на самое дно и умирали с голода на улицах города, прославленного их предками. Возможно, и потомки Гракхов разделили их судьбу и зарабатывали хлеб насущный в качестве наездников в цирке. Император издал закон, согласно которому матроны из древних семейств не имели права заниматься проституцией. К тому времени сельское хозяйство пришло в упадок, земля не давала хлеба. Она превратилась в сад с домами-усадьбами и дворцами для увеселений. Приближался день, когда италийцам было запрещено иметь оружие [Во время войны с Флавием Антоний презрительно относился к преторианцам, т. е. телохранителям, которых набрал Вителий: он имел в виду, что они родились в Италии, поэтому были «крестьянами» в отличие от легионеров своей армии, германцев или галлов. Дело в том, что италиоты служили в императорской резиденции и редко пользовались оружием. А еще позже императоры и их заменили настоящими солдатами, набранными в северных землях.]. Однако не будем торопить события.

Когда, наконец, азиаты, представлявшие большинство населения великого города, пришли к необходимости единоличной власти. Цезарь отправился покорять Галлию. И успех его кампании имел этнические последствия, противоположные результатам других войн Рима. Вместо того чтобы привести галлов в Италию, завоеватели отправили азиатов по другую сторону Альп, и хотя некоторые семейства кельтской расы внесли свой вклад в беспорядочный и массовый процесс смешения, происходивший в метрополии, этот миграционный ручеек не шел ни в какое сравнение с семитской колонизацией трансальпийских провинций.

Галлия, будущая добыча Цезаря, была значительно меньше нынешней Франции, а юго-восток или «Провинция», как называли эту территорию римляне, долгое время находился под игом республики и не являлся частью Галлии.

После победы Мария над кимбрами и их союзниками Провинция и Лангедок превратились в форпосты Италии против агрессии с севера. Сенат предпринял этот шаг в первую очередь потому, что массалиоты вместе с их колониями — Тулоном, Антибом, Ниццей — подтвердили такую необходимость. Тем самым они надеялись на передышку, нужную для их торговли.

Не приходится сомневаться и в том, что население, изначально фосенийское, но сильно семитизированное, жившее в устье Роны и в его окрестностях, в конечном счете, изменило галлов и лигурийцев, своих непосредственных соседей. В результате жители этих земель оказались наименее активными представителями своей расы. Римские государственные деятели надежно присоединили эти территории к республике, основав там колонии, поселив в них ветеранов-легионеров, т. е. постарались сформировать новое общество, максимально похожее на римское. Впрочем, это был для них лучший способ увековечить свое господство.

Но из каких же элементов создавались жители Провинции или, как они сами себя называли, «настоящие римляне»? За два столетия до этого их можно было создать из италийской смеси. Но теперь этот элемент почти полностью растворился в семитизированных переселенцах, которые и составили новое население. С ними перемешались бывшие солдаты, рекрутированные в Азии или Греции. Они пришли вместе с семьями, согнали местных жителей с обжитых земель, отобрали у них жилища и стали создавать будущую ветвь честных граждан. Галльским городам они придали максимально возможный римский облик, запретили особенно жестокие друидские ритуалы, заставили местное население верить в то, что их боги были не чем иным, как богами римскими или греческими, хотя и носили варварские имена, и стали женить кельтских юношей на дочерях поселенцев и солдат; таким образом, через некоторое время появилось поколение, которое стыдилось носить имена предков и находило латинские имена более благозвучными.

Кроме семитизированных групп, переселенных в Галлию по прямому указанию правительства, там были и случайные группы, которые также вносили свою лепту в кровь галлов. Военные и гражданские переселенцы принесли с собой немудреные нравы и во многом способствовали обновлению расы. С ними пришли торговцы и другие предприимчивые люди, они в основном торговали рабами, и это обстоятельство ускорило моральное разложение галлов, что мы наблюдаем сегодня на примере американских аборигенов, столкнувшихся с чуждой им цивилизацией.

Теперь господство перешло к римлянам или римским метисам. Кельты либо ушли на поиски близких сородичей в центральную часть Галлии, либо оказались в самом низу социальной лестницы — юридически они были свободными, но на деле вели жизнь рабов. В течение нескольких лет Провинция преобразилась и семитизировалась в такой же степени, в какой офранцузился за 20 лет город Алжир.

Сегодняшний галл — это уже не древний галл, а всего лишь житель страны, которой когда-то владели галлы: точно так же под нынешним англичанином мы уже не подразумеваем прямого потомка саксонов, рыжебородых покорителей бретонских племен; это — человек, продукт смешения бретонцев, фризов, англичан, датчан, норманнов, т. е. в большей степени метис, чём англичанин. Галл, живший в Провинции, представлял собой семитизированного метиса, состоявшего из самых разных элементов, он не был ни италийцем, ни греком, ни азиатом, ни галлом — он был и тем, и другим, и третьим, и четвертым понемногу, он отличался многоликим характером, собранным из разных выродившихся рас. Может быть, житель Провинции был самым худшим образчиком из всех метисов Римской империи и во многом уступал населению испанского побережья. Те, по крайней мере, были более однородными, иберийская основа соединилась с мощным притоком семитской крови, в котором присутствовал сильный меланийский элемент. В глуши провинций, которые стали кельтскими в результате предыдущих нашествий, эллинизированная цивилизация воспринималась слабо, зато на побережье этот процесс шел быстрее. Римские колонии, населенные выходцами из Азии и Греции, а возможно и из Африки, быстро адаптировались в новой ситуации, и испанская группа, сохранив свою самобытность благодаря иберийско-кельтской смеси, поднялась на высокую ступень в романо-семитской цивилизации. В определенный период она даже опережала Италию в области литературы, потому что этому способствовало соседство с Африкой. Поэтому нет ничего удивительного в том, что южная Испания превосходила Провинцию и сохраняла это превосходство до тех пор, пока семитизированная цивилизация доминировала в западном мире.

Но по мере семитизации римской Галлии кельтская кровь, вместо того, чтобы компенсировать урон, нанесенный италийскому полуострову азиатским «женским» принципом, была принуждена отступить, и это отступление не прекращалось. Кстати, в эту эпоху уже не было независимых кельтских народов за Рейном. Следовательно, кимрийская раса, будучи более или менее свободной, занимала только часть Галлии севернее Провинции, Гельвецию и Британские острова. Эти районы были густо населены, но не могли сравниться в этом отношении с Империей.

В 58 г. до н.э. в Риме было не менее двух миллионов жителей, в Александрии 600 тысяч. В 58 г. до н.э. Иерусалим потерял 1 миллион 100 тысяч человек, а 97 тысяч были взяты римлянами в плен. При Антонии население Империи составляло 100 миллионов, а, по мнению Гиббона во всей Европе насчитывалось 107 миллионов. Поэтому можно представить себе, какое сопротивление могли оказать галльские племена превосходящим силам Рима.

Цезарь использовал в качестве плацдарма почти полностью романизированную Провинцию и предпринял увенчавшееся успехом завоевание верхней Галлии [В эпоху императоров придумали термин, означавший разнородную совокупность римского мира - «romanitas», - в отличие от «barbaria», охватывавшего вое народы, жившие за пределами этого мира, включая парфян и германцев.]. Тем временем кельты продолжали находиться под пятой южной цивилизации. Все многочисленные колонии превратились в настоящие крепости с гарнизонами, которые усиленно распространяли азиатскую кровь и культуру. В таких галльских поселениях, где все, начиная с официального языка до одежды и утвари, было римским, где аборигенов считали варварами, на улицах, застроенных домами в греческом и латинском стиле, повсюду встречались легионеры, родившиеся в Сирии или Египте, всадники из Фессалии, легкая пехота из Нумидии и балеарские пращники. Все эти чужеземные солдаты различных оттенков кожи, вплоть до черного, постоянно двигались от Рейна к Пиренеям и изменяли расовый состав населения.

Говоря о бессилии кельтской крови и ее пассивности в римском мире, нельзя не признать влияние кимрийской цивилизации на инстинкты метисов. Прагматизм галлов, пусть и не столь выраженный, способствовал развитию сельского хозяйства, торговли и промышленности. В этих областях человеческой деятельности Галлия постоянно добивалась все новых успехов. Галльские ткани, металлы, колесницы пользовались большим спросом. Употребляя свой интеллект на материальные дела, кельты сохранили и даже усовершенствовали свои прежние качества. Кроме того, они были храбрыми солдатами, которые служили в гарнизонах в Греции, Иудее, на берегах Евфрата, где смешивались с местным населением. Но приток галльской крови в бесчисленные массы, жившие там, не мог изменить этнический хаос и компенсировать воздействие меланийских элементов.

Не следует забывать, что я веду здесь речь о Галлии только для того, чтобы показать, что галльская кровь не могла помешать семитизации Рима и Италии: общий римский поток продолжал свое движение. Чистых италийских рас уже не существовало в Италии в эпоху Помпея, и страна превратилась в потребительницу. Однако еще некоторое время когда-то покоренные массы не осмеливались претендовать на мировое господство в лице своих представителей. Еще сохранял свое влияние первый цивилизаторский импульс. Как правило, государственное устройство зависит от этнического состава населения. Италия стала называться римской страной только после полного завоевания Рима италийцами. Это произошло после того, как беспорядок в великом городе и на всем полуострове окончательно свел на нет роль звания римского гражданина.

Тем не менее, прежде чем ситуация дошла до такого состояния, закрепленного законом, этнический беспорядок и исчезновение италийских рас нашли свое выражение в важном политическом акте — я имею в виду принцип выбора императоров. Что касается общества, находящегося на той же стадии, что ассирийская империя, персидское царство и македонский деспотизм, которое стремится только к покою и, по возможности, к стабильности, удивительным кажется то, что с первого дня империя не приняла систему монархической наследственности. Конечно, это нельзя объяснить слишком сильной любовью к свободе. Причины следует искать в другом.

Ниневийские и вавилонские царства имели династии, потому что находились под властью чужеземных завоевателей, которые навязали покоренным народам определенную форму правления, т. е. конститутивный закон зиждился не на согласии, а на силе. Это тем более верно, что династии сменяли друг друга только по праву победителя. В персидской монархии было точно так же. Македонское общество, плод союза различных народов Греции, с самого начала погрузившееся в анархию азиатских идей, функционировало таким же образом. Оно не могло создать ничего унитарного или стабильного, и для того, чтобы выжить, ему приходилось распылять свои жизненные силы. Тем не менее, его влияние на азиатов оставалось достаточно сильным, чтобы быть основой нескольких царств в Бактрии, у лагидов и селевкидов. В нем были династии, пусть и не столь организованные и упорядоченные в смысле принципа наследования, но, по крайней мере, устойчивые в наследовании трона и пользовавшиеся уважением местного населения. Это показывает, насколько признавалось этническое превосходство победителей и их права. Поэтому нет сомнений в том, что македонско-арийский элемент сумел сохранить свое влияние в Азии и, несмотря на поражение по многим позициям продолжал давать важные практические результаты [Эллинизм обладал такой выраженной самобытностью, что заразил селевкидов своим пылом преследования евреев.].

Римляне оказались в совершенно иной ситуации. Поскольку на земле никогда до тех пор не было римской или романской расы, в городе, объединявшем целый мир, никогда не было преобладающей расы. Этруски, смешанные с желтыми, сабиняне, у которых кимрийский принцип уступал арийской сущности эллинов, и, наконец, семитская масса по очереди одерживали верх в городском населении. Западные народы объединял латинский язык, но чем был этот язык, который распространился на Африку, Испанию, Галлию, север Европы? Он не был ветвью греческого, распространенного в Передней Азии до самой Бактрии и даже Пенджаба; он был лишь тенью языка Тацита или Плиния, гибким наречием, известным как «lingua rustica», смешанным с оскским в одном месте, близким к остаткам умбрийского в другом, еще дальше он заимствовал у кельтского многие слова и формы, а в устах людей, претендующих на изысканность речи, он сближался с греческим. Такой язык как нельзя лучше подходил обломкам народов, вынужденных жить вместе и общаться. Именно по этой причине латынь стала универсальным языком Запада, так что трудно решить, вытеснила ли она языки аборигенов, а если это так, то насколько она потеряла или выиграла от этого. Вопрос этот настолько неясен, что в Италии бытовало мнение, между прочим справедливое во многих отношениях, что современный язык всегда существовал параллельно языку Цицерона и Вергилия.

Таким образом, эта нация, это скопление народов, объединенных общим названием, но не расой, не имела и не могла иметь наследственной монархии, и скорее только благодаря случайности, чем в результате действия этнических принципов, семейство Юлиев и их родственников учредило подобие абсолютной династической власти. Случайностью в последние годы республики было то, что некий знатный человек италийского, азиатского или африканского происхождения получал особые права [Италийское благородное население начало исчезать из Рима во время Второй Пунической войны. Огромные людские потери компенсировались за счет чужеземцев и плебейских семейств. В эпоху первых Цезарей старые сабинянские дома изрядно поредели.]. Поэтому ни завоеватель Галлии, ни Август, ни Тиберий, никто другой никогда не думали о роли наследного монарха. На всем пространстве империи, не считая Рима, не было места, где пользовалась бы уважением сабинянская раса. И, наоборот, в Азии еще признавали потомков македонцев и признавали за ними права на власть.

Принципат не имел прошлых заслуг и мог похвастаться только нынешним богатством, его поддерживал такой же безродный консулат, непомерные амбиции были у трибунов, жреческие, судебные, цензорские и прочие функции находились в руках массы людей, такой же разношерстной, как и все население. Когда же к полезному захотели добавить возвышенное, властителя превращали в божество, однако было невозможно посадить на трон его наследников. Когда речь шла о том, чтобы увенчать его невиданными почестями, склониться ниц у его ног, отдать в его руки все, что создали политические науки, религиозная иерархия, административная мудрость, военная дисциплина, все были согласны, но эти почести и эта власть предназначались одному человеку, а не его семье или расе. В какой-то момент при первых Антониях создалось впечатление, что формируется династия, освященная своими благодеяниями. Однако объявился Каракалла, и вновь у народа возникли сомнения. Императорство осталось выборным. Это была единственно возможная форма правления, потому что такое общество без устойчивых принципов и потребностей, а главное без кровной однородности, могло существовать только при условии, что будет открыта дверь для перемен, а не застоя [Много говорится о том, что на совесть народов повлияли войны, которые приводят к росту невежества и мешают сформировать идею, соответствующую их нуждам. Но в период между битвой при Актиуме и смертью Коммода в империи единственным военным столкновением была битва Флавиев с Вителлием. Возрос материальный уровень жизни, но власть оставалась неустойчивой, а нравы падали.].

Ничто лучше не указывает на этническое разнообразие Римской империи, чем перечень императоров. Вначале, в силу случайности, которая обычно ставит гения ниже любого демократа-патриция, первые властители выходили из сабинянской расы. Светоний хорошо описывает, как существовала власть без реальной формы наследования. Юлии, Клавдии, Нероны были калифами на час, они быстро сходили со сцены, их место заняло италийское семейство Флавиев, но и оно быстро исчезло. Кто пришел ему на смену? Испанцы. За ними пришли африканцы, героем которых был Септимий Север, их сменили сирийцы, скоро свергнутые новыми африканцами, а их, в свою очередь, вытеснил араб, свергнутый паннонийцем. Не будем продолжать список, только прибавим, что после паннонийца очень многие побывали на римском троне, за исключением выходцев из городской семьи.

Стоит также вспомнить, каким образом римский мир творил свои законы [Цезарь хотел создать кодекс, основанный на унитарном принципе. Но он не успел. Видимо, еще не настало время для этого.]. Разве он обращался к древнему инстинкту — я не говорю «римскому», поскольку никогда не было ничего римского,— но, по крайней мере, этрусскому или италийскому? Нисколько. Ему требовалось компромиссное законодательство, и он искал его там, где, не считая вечного города, жило в высшей степени смешанное население: на сирийском побережье. Что касается религии, в империи долго бытовал широкий разброс взглядов [Республиканцы сабинянского Рима были немало удивлены тем, что Ганнибал двинул против них теологию. Карфагенянин предстал в виде апостола Милитты и от имени этой ханаанской богини начал разрушать италийские храмы и расплавлять металлических идолов.]. До того, как появился римский пантеон, республиканский Рим искал для себя богов во всех уголках земли. Кстати, Амадей де Тьери высоко отзывается об Адриане за то, что тот совершал путешествия по империи, изучая все религии и вникая в их суть. Пришел день, когда в силу эклектизма придумали не совсем понятное слово «Провидение», которое часто употребляют нации, мыслящие по-другому, но избегающие раздоров. И Провидение сделалось официальным божеством империи [До того как появилось понятие «Провидение», семитизированные греки испытывали ту же потребность, что римляне, и по тем же причинам, а именно: объединить все признанные культы в сфере политики; но вместо того, чтобы принять их, они начали с ними ссориться. Риторы свели все мифы к рациональному объяснению. Эвхемер обобщил их, оставив только обычные неправильно понятые или искаженные факты, а все религии обосновал элементарными природными явлениями. Кадм у него стал поваром царя Сидона, сбежавшим в Беотию с Гармонией, которая играла на флейте для того же монарха.].

Таким образом, народы были избавлены от необходимости заботиться о своих интересах, верованиях, понятиях о законе. Создается впечатление, что у них не было недостатка в негативных принципах. Им дали религию, не связанную ни с одним из них, дали чуждые им законы, их правители подбирались случайно и правили короткий срок.

В последнюю эпоху существования республики поклонение перед греческим языком и литературой, перед славным прошлым Греции дошло до крайности. Во время Суллы все стали считать латынь грубым наречием. В домах знатных людей говорили на греческом.

После создания империи эллинизм еще более усилился с приходом Нерона. Древним героям города предпочитали Александра Македонского и прочих военачальников Эллады. Правда, позже произошел Поворот к старым патрицианским традициям и патриархальному образу жизни, но. Скорее всею, это было лишь данью моде. А публика в основном тяготела к греческому или семитскому. Септимий Север, угождая таким вкусам, воздвиг памятники в честь Ганнибала, а его сын Антоний Каракалла поставил множество триумфальных статуй победителя при Каннах. Я уже говорил о том, что если бы Корнелий Сципион потерпел поражение при Заме, это не изменило бы естественного хода истории, а карфагеняне не стали бы господствовать над италийскими расами. Точно так же триумф римлян не помешал этим самим расам раствориться в семитской массе, и несчастный Карфаген, одна из волн этого океана, дождался-таки своего часа во всеобщей победе над старым Римом.

Возможно, в тот день, когда обветшалые образы Фабиев и Сципионов с изумлением увидели рядом с собой одноглазое нумидийское божество, изваянное в мраморе, в империи не осталось ни одного человека, оскорбленного в своих чувствах: каждый гражданин мог свободно славословить своих национальных героев. Гетул и Мавр восхваляли Добродетели Масиниссы, испанец — пепел Сагонты и Нуманса, галл выше небес превозносил доблесть Версинжеторикса. Теперь никто не боялся, что слава города подвергнется оскорблению со стороны людей, называвших себя гражданами, и самое интересное в том, что эти граждане, римляне, метисы и незаконнорожденные в глазах старых рас уже не имели права присваивать заслуги героев-варваров или тревожить великие тени патрициев Лациума.

Оставался открытым вопрос о главенствующем положении Вечного города. По этому вопросу, как и по всем остальным, покоренное население, находящееся под крыльями имперского орла, не имело никаких возражений.

Этруски, строители Рима, не питали иллюзий в отношении высокого предназначения своей колонии. Они выбрали это место не для того, чтобы сделать его центром вселенной. Начиная с царствования Тиберия стало ясно, что поскольку императорская власть взяла на себя обязанность соблюдать интересы собранных в империи народов, резиденцию следовало разместить там, где было больше активности. Таким центром не могла быть Галлия, не имеющая влияния, ни Италия с ее редким населением — это была Азия, где хиреющая, но еще дышавшая цивилизация и средоточие огромного населения требовали постоянного контроля. Тиберий не хотел сразу порвать с древними традициями и решил вначале обосноваться на окраине полуострова. К тому времени уже более ста лет судьба великих гражданских войн вершилась на Востоке или, по крайней мере, в Греции.

Нерон, более решительный, чем Тиберий, очень долго прожил в этой стране классики, столь милой сердцу такого поклонника искусств. После него тяготение властителей к Востоку стало сильнее. Траян и Септимий Север провели жизнь в постоянных переездах, другие, например Гелиогабал, редко посещали Вечный город. Одно время столицей мира была Антиохия. Когда ситуация на севере приобрела особое значение, резиденцией императоров стал Трир. Затем этот титул перешел к Неаполю. А что же Рим? Рим сохранял сенат и играл жалкую и пассивную роль в имперских делах. Иногда к сенату обращались с просьбой официально признать императора, избранного по воле легионов. Законы запрещали членам курии носить оружие и освобождали италийцев от воинской службы, поэтому прилежные сенаторы, у которых не было ничего общего с законодателями прошлых эпох, не пользовались никаким авторитетом в армии. Пожалуй, никто, кроме них самих, не считал сенат важным органом. Когда, по воле злой судьбы, какой-нибудь властитель использовал сенат в своих интригах, сенаторы всегда оставались в дураках. Эти несчастные деятели, престарелые выскочки, любили красоваться на своих скучных заседаниях и блистать красноречием даже в самые критические для империи периоды. Кроме того, у сенаторов была еще одна слабость — литературные занятия. В Риме вообще не было недостатка в людях амбициозных, но он так и не стал очагом латинской литературы.

Из гениев, любимцев Муз, поэтов, прозаиков, историков или философов, начиная со старика Энния и Плавта, немногие родились в стенах города или вышли из городских семейств. Это была печать проклятия на городе, бывшем военном лагере, который — надо признать это — всегда принимал всех, кто мог способствовать его расцвету. Энний, Ливии, Андроник, Пакувий, Плавт и Теренций не были римлянами. Ими не были Вергилий, Гораций, Тит Ливии, Овидий, Витрувий, Корнелий Непот, Катулл, Валерий Флакк, Плиний. Еще в меньшей степени можно назвать римской славную испанскую плеяду, пришедшую в Рим вместе или после Портия Латро, семейство Сенек — отца и трех сыновей, Силия Италика, Квинтилиана, Марциала. Флора, Лукиана и многих других.

Городским пуристам было чему поучить самых талантливых писателей. Многие из последних отличались местным, т. е. провинциальным, колоритом. В большей мере это относится к испанцам. Последних упрекали в том, что я называю семитским характером: в цветистости, в пристрастии ко всему грандиозному и велеречивости. Впрочем, все это присуще гению меланизированных народов, и мы говорим о расцвете поэзии и литературы на иберийском полуострове только там, где была сильна черная кровь, — на южном побережье, а также в Африке.

Там, вокруг римского Карфагена, воображение являлось обычной потребностью. В языческий период славу Африке принесли такие фигуры, как Септимий Север, Сальвий Юлиан, нумидиец Корнелий Фронтон, предшественник Марка Аврелия, и, наконец, Апулей, между тем как милигантская Церковь обязана этой земле рождением таких достославных апологетов, как Тергулиан, Минуций Феликс, Киприан и Августин. К вышесказанному остается добавить, что когда германцы массами хлынули на западный мир, римская культура нашла последнее прибежище там, где был силен семитский элемент. Это была Африка, это был Карфаген под властью царей-вандалов.

Таким образом, Рим никогда, ни при империи, ни даже при республике, не был святилищем латинских муз. Он чувствовал это и в своих стенах даже не отдавал предпочтения своему родному языку. Для просвещения населения город содержал как латинских, так и греческих грамматиков. Кроме того, в Рим приглашали эллинских писателей: примерами служат Плутарх из Херонеи, Арриан из Никомедии, Герод Аттик из Марафона, Павсаний из Лидии, которые прославились у цодножия Капитолия.

Чем дальше мы продвигаемся, тем больше находим доказательств того, что у Рима не было ничего своего: ни религии, ни законов, ни языка, ни литературы. Канула в небытие патрицианская античная свобода, которая, наряду с недостатками, имела и хорошие стороны. Потеряли свою самобытность национальности. Они заражали друг друга вирусом хаоса, и каждая стремилась к тому, чтобы помешать другим выбраться из пучины всеобщего упадка.

С забвением рас, с угасанием славных семейств, которые когда-то служили примером остальной массе населения, с ростом синкретизма в теологии появились не просто явные личные пороки, которые существуют во все времена, а наступило всеобщее падение морали, ослабление всех принципов, искажение всех понятий об общественном благе, скептицизм, то насмешливый, то мрачный, направленный на все, что не представляет повседневного интереса, наконец, страх и отвращение перед будущим — вот главные бичи общества. Что касается политической жизни, для римской толпы не было ничего более отвратительного. Никого не интересовало, кто сидит на троне. Сегодня это был араб, завтра — бывший паннонийский пастух. Римский гражданин Галлии или Африки утешался мыслью, что политика «не касается его, что любой правитель — самый лучший, что лучшей политической системой является та, при которой он сам или, в крайнем случае, его сын может также стать императором». Таким было всеобщее мышление в III в. и в течение 16-ти столетий, и все мыслящие люди — язычники и христиане — не могли с ним примириться. Политики и поэты, историки и моралисты клеймили бесчестную толпу.

Но чем собственно они были недовольны? Хаосом в вопросах религии? Но из него проистекала всеобщая терпимость. Ослаблением официального контроля за религией? Но в этом выражался атеизм, разрешенный законом. С этой точки зрения упадок и исчезновение знатных семейств и, следовательно, национальных традиций, которые они хранили, с радостью воспринимали средние классы. Государство без знати — это мечта многих эпох. Ничего страшного в том, что нация теряет устои, свою нравственную историю, свою историческую память — главное, чтобы польстить тщеславию среднего человека. А что значит нация сама по себе? Может быть, лучше, если исчезнут все границы между различными группами людей? В этом отношении империя была идеальным устройством.

Переходим к другим «достоинствам». Прежде всего, речь пойдет о постоянной и унитарной системе власти. Если такое мнение справедливо, тогда это действительно достоинство. Однако у меня есть сомнения на сей счет. Я понимаю, что в принципе все шло к императорской власти, что самые мелкие гражданские и военные чиновники мечтали о приказах с престола, и на всей территории государства слово императора было решающим. Но что несло это слово? Только одно: деньги, и когда деньги поступали, власть больше ничем не интересовалась, тем более провинциальными городами и поселениями, которые были организованы по старому муниципальному принципу и управлялись курией, пропитанной коррупцией.

Авторы-демократы высоко отзываются о звании римского гражданина, которое на весь мир прославил Антоний Каракалла. Яне разделяю такого энтузиазма. При всем том, что все жители имели право называться гражданами, что империей управлял один человек, а города пользовались автономией, чеканили свою монету, возводили по своему усмотрению статуи, я не вижу от этого пользы для кого бы то ни было.

Недостаточно сосредоточить все высшие властные функции в одних руках, чтобы обеспечить унитарность власти: нужно, чтобы деятельность власти распространялась регулярным образом на самые дальние уголки политического организма. Когда каждая область управляется так, как ей заблагорассудится, и подчиняется далекому центру только в финансовом и военном отношении, не может быть и речи о настоящем единстве. В крайнем случае, это можно назвать определенной концентрацией политических сил.

Есть еще одно необходимое условие для единства власти: высшая администрация должна находиться в одном месте, откуда она осуществляет управление всеми городами и провинциями. Только в этом случае государственные институты — плохи они или хороши — работают как четко отлаженная машина. Распоряжения циркулируют бесперебойно, и время, этот великий и необходимый двигатель всех процессов на свете, работает на благо государственного организма.

Именно этого условия и недоставало империи. Императоры переносили свою резиденцию то на самую южную оконечность Италии, то в Азию, то на север Галлии, а некоторые путешествовали в продолжение всего царствования. Много времени уходило на поиски властителя для решения того или иного вопроса, и случалось, что гонец, прибывая из Парижа в Антиохию за приказом, узнавал, что император отправился в Александрию. А если, например, император умирал в Азии, его наследник объявлялся в Иллирии, Африке или на Британских островах. Каждая провинция имела свой маленький двор, который обладал верховной и абсолютной властью на своей территории, толковал законы и иногда даже конфисковывал собранные налоги, не заботясь о государственной казне. Я согласен с тем, что порой на голову наглеца обрушивалась молния смертного бога, но это, как правило, случалось после долгого терпения, что порождало массу злоупотреблений. Нередко провинившийся, отводя удар, провозглашал себя императором. В заключение я хочу подчеркнуть, что сам по себе режим, провозглашенный Августом, не был ни хорошим, ни плохим — он был единственно возможным в тех обстоятельствах. И слабость государственной власти не его вина, а вина — или беда — народов, собравшихся под крыльями римского орла. Об этом точно сказал граф де Местр: «Каждый народ имеет правительство, какого он заслуживает». Долгие размышления и большой опыт, доставшийся дорогой ценой, убедили меня в том, что эта истина справедлива, как строгий математический постулат. Любой закон бессилен и даже вреден, если народ не достоин его и не создан для него.

В этой связи еще раз напомним, что основные составные элементы империи — ассирийский, египетский, греческий, кельтский, карфагенский, этрусский, не считая испанские, галльские и иллирийские колонии — в свою очередь состояли из невообразимой смеси рас и кровей. Если первый союз черной и белой крови породил хамитский тип, то самые древние семиты были продуктом тройственного союза — черного, белого и снова черного элементов, — откуда вышла особая раса, которая впитала в себя новый приток черных, или белых, или желтых элементов и сформировала новое сочетание. Этот процесс был непрерывным, и наступил момент, когда человеческий род уже нельзя было разделить на определенные категории. Отныне он представлял собой совокупность индивидов, не объединенных никаким общим чувством, которые могли двигаться в одном направлении или даже сосуществовать только под действием силы.

Я назвал императорский период Рима семитским. Но это не означает конкретную разновидность человечества, идентичную той, что появилась в результате древнего союза халдеев и хамитов. Я просто хотел указать, что основная часть населения земель, завоеванных Цезарями, содержала в себе значительную дозу черной крови, и поэтому ее можно считать совокупностью, не эквивалентной, но аналогичной семитской смеси. Невозможно подобрать достаточное количество слов, чтобы обозначить бесчисленные нюансы этой грандиозной совокупности. Однако, поскольку черный элемент присутствовал в большем количестве в продуктах этого смешения, в населении преобладали некоторые из характерных качеств меланийской группы, а, как нам уже известно, если держать эти качества в определенных рамках и добавить к ним свойства белой расы, то они способствуют расцвету искусств и интеллектуальному совершенствованию общества, хотя мало пригодны для создания устойчивой цивилизации.

Но смешение рас не только мешало созданию постоянной системы правления за счет уничтожения общих инстинктов и способностей, которые определяют стабильность общественных институтов, но и отрицательно влияло на здоровье общественного организма, в результате чего появилось множество активных людей, разрушительно действующих на массу населения. Общество не могло сохранять стабильность, когда постоянно меняющееся соотношение этнических элементов порождало во всех слоях населения, особенно в низших, таких авантюристов.

В эпоху, когда расы находятся в гармоничном сочетании, талантливые люди редки, поэтому особенно заметны, и в то же время они черпают свои идеи и способности из общей массы. Они показывают остальным естественные пути развития, и народ следует этим путям; они не создают ничего великого, зато приносят большую пользу всему обществу. В результате такой этнической гармонии, особенно в героические эпохи, имя вождя остается в истории неразрывно связанным с названием его народа. Например, греческие мифы о Геракле вовсе не упоминают спутников героя, зато вожди многих народов являются персонификацией этих народов, и их имена забыты. Когда слишком сильный отсвет истории мешает рассмотреть детали, всегда трудно отличить личный вклад выдающегося деятеля от достижений народа. В такие моменты жизни общества очень трудно быть великим деятелем, потому что этому противодействует однородность крови нации: чтобы выделиться из толпы, нужно не быть непохожим на нее, а, напротив, ничем от нее не отличаться и одновременно превосходить ее во всех отношениях. Избранники всегда похожи на высокие деревья среди кустарника. Потомство видит их издалека и восхищается ими еще больше, если не находит аналогии в эпохах, когда слишком многочисленные и разнородные этнические принципы рельефно выделяют отдельные личности.

В последнем случае великим называют человека не только из-за его выдающихся качеств. Обычного мерила не существует, как не существует однородного видения.

Великий человек должен ухватить суть потребностей своего времени или, напротив, пойти против течения и тем прославить себя. Первым примером можно назвать Цезаря, вторым — Суллу. В силу сложности этнической ситуации человеческие инстинкты и способности обрастают различными нюансами. В однородном обществе количество заметных личностей ограничено, в разнородном, напротив, очень велико, начиная с выдающегося воина, который стремится расширить рамки своего влияния, до музыканта, который хочет соединить две несовместимые ноты. Вся эта толпа поднимается над общей массой, находящейся в постоянном движении, качает ее то вправо, то влево, навязывает ей свою волю, ставит свои истины превыше всего и увеличивает беспорядок. Власть не в состоянии помешать этому: она либо опускает руки, либо ей удается добиться временного успеха.

В семитском Риме нет недостатка в великих личностях. Тиберий знал, умел, хотел и делал. То же самое можно сказать о Веспасиане, Марке Аврелии, Траяне, Адриане. Но все они, включая Септимия Севера, не могли искоренить зло в лице беспорядочной массы, лишенной четко определенных инстинктов и наклонностей, не желающей подчиняться и в то же время жаждущей направления. При этом не следует забывать две противоборствующие партии: гражданскую и военную. Кстати, на мой взгляд, последняя заслуживает большей похвалы с точки зрения общественной пользы. Мне могут возразить, что в империи часто возникали военные бунты, однако даже в таких случаях, например, во время кровавой стычки легионеров Германии и Флавия в Риме, солдаты проявляли себя с лучшей стороны в отличие от гражданского населения. Дело в том, что армия держится на двух принципах: иерархической структуре и подчинении. При любой этнической анархии общества армия выполняет упорядочивающую роль. И приходит день, когда она остается единственной здоровой частью нации. Когда народ становится армией, а армия народом.

В Римской империи легионы были единственным спасением, единственной силой, которая не позволяет цивилизации прийти в упадок в результате этнического хаоса. Легионы поставляли высших должностных лиц государства, полководцев, способных поддерживать порядок, подавлять бунты, защищать границы; из полководцев выходили императоры, отличавшиеся недюжинными талантами. Как правило, они выходили из низших рядов милиции и поднимались наверх благодаря своим личным качествам или удаче.

Итак, армия была не только последним средством, последним оплотом и душой общества — она выдвигала из своей среды вождей. В силу извечного принципа любой военной организации, который есть не что иное, как несовершенное воплощение порядка, обусловленного расовой однородностью, армия использовала на общее благо способности своих лучших представителей и сдерживала разрушительное действие других за счет иерархии и дисциплины.

В гражданском обществе дела обстояли совсем по-другому: любой проходимец, который в результате случайных комбинаций этнических принципов в своем роду достигал высокого положения, принимался, чаще всего, действовать в своих личных интересах, игнорируя общественное благо. Эгоистические амбиции особенно формировали грамотность: для того чтобы взбудоражить толпу и привлечь к себе внимание, достаточно было листа бумаги, пера и кое-каких знаний. В сильном обществе такого не случается: никто не станет слушать людей случайных, т. к. все придерживаются примерно одинаковых взглядов и живут в спокойной, хотя и суровой, интеллектуальной атмосфере. Во время общего упадка никто не знает, что думать, во что верить, чем восхищаться; люди охотно слушают проходимцев, причем важно не то, что они говорят, а как они это подают. Таким образом, для того чтобы получить признание, достаточно высказать парадоксальные неожиданные суждения.

По примеру деградирующей Греции, в Риме семитской эпохи любой мог стать грамматиком: сочинять стишки для богатых, выступать на площадях, строчить петиции и угоднические просьбы. В общественных банях, в публичных домах было полно проповедников, питающихся подачками. Они вели образ жизни, который сегодня называют богемным. Они проникали в богатые дома в качестве наставников и часто преподавали своим воспитанникам сомнительные нравственные уроки. Позже некоторые, самые ловкие из этих воспитателей становились профессиональными учителями жизни, или риторами. Они удачно женились и внедрялись в сферу новых буржуа. В области нравов смешались все школы. Страну заполнили философы:

бородатые люди, одетые в греческую тогу. Даже в мавританских горах тога была непременным атрибутом мудрецов. Впрочем, они проповедовали разные учения: платонизм, пирронизм, стоицизм, кинизм. Большинство этих философов, которые вызывали уважение у горожан и неприязнь у солдат, были убежденными атеистами. Некоторые, особенно красноречивые, добивались признания у государственных мужей, жили за их счет и влияли на их решения и убеждения. Другие становились почитателями Митры или других азиатских богов, а также придуманных ими самими. В высшем обществе было модно поклоняться дотоле неизвестному божеству, потому что национальный культ переживал не меньший упадок, чем национальные традиции. Чаще всего эти философы, риторы, ученые были людьми неглупыми. У них всегда была припасена идея общественного спасения: вся беда в том, что таких идей было столько же, сколько спасителей, и общественная жизнь все глубже погружалась в хаос.

По причине этнического упадка и ослабления сильных рас с каждым днем падал уровень художественных и литературных способностей. В искусствах царила имитация древних. Даже талантам приходилось копировать то, что признавалось классикой, комедию вытеснили мимы, затем акробаты, гладиаторы и парадные выезды колесниц. Такая же участь постигла скульптуру и живопись, историю писали военачальники. Правда, всеобщему упадку сопротивлялись отцы Церкви.

Я не отрицаю, что посреди этого хаоса еще оставались высшие добродетели и высокие умы, порожденные счастливым сочетанием этнических элементов. Они встречались и в сенате, и в походных лагерях легионеров, и при дворе. Толпы мучеников своей пролитой кровью свидетельствовали о том, что борьба с Содомом продолжалась. Я не отрицаю этот факт, но хочу спросить: какую пользу общественному организму приносили эти добродетели, эти достоинства, эти вспышки гения? Могли ли они остановить или хотя бы замедлить распад? Конечно, нет: самым благородным умам не дано обратить толпу, вдохнуть в нее душу. Поэтому в высшей степени странно слышать, что цивилизацию разрушили пришедшие с севера варвары. Ох, уж эти варвары! В V в. их изображали как голодных волков, которые набросились на превосходную римскую систему, разорвали ее в клочья и не оставили от нее и следа!

Но даже если признать, что у германцев были такие разрушительные инстинкты, не надо забывать, что в V в. римское общество утратило все, чем оно могло гордиться в прошлом, и дошло до полного бессилия. От утилитарного гения этрусков и кимрийцев, от пылкого и живого воображения семитов осталось только умение строить прочные, но безвкусные монументы и бездумно копировать все лучшее, что было сотворено в прошлом. Писателей и скульпторов заменили педанты и каменщики, так что варварам уже было нечего уничтожать, поскольку таланты, творческий дух, благородные порывы — все давным-давно исчезло [Во времена Траяна уже не было обычая прославлять современников. Для этого просто меняли головы, тем самым, избавляя себя от лишних трудов. См., например, статую Плотина в Лувре. Об упадке искусств, особенно живописи, много пишет Петроний.]. Что представлял собой римлянин III, IV и V веков в физическом и моральном отношении? Среднего роста, скорее слабого телосложения человек, в чьих жилах текла кровь всех мыслимых рас; он считал себя лучшим представителем человечества: нахальный, коварный, невежественный, вороватый, развратный, готовый продать сестру, дочь, мать, жену, страну, пуще всего боящийся бедности, страданий, труда и смерти. И при этом он ничуть не сомневался, что и Земля, и планеты созданы для него одного.

Теперь посмотрим, что представлял собой варвар на фоне этого жалкого создания. Человек с белокурыми волосами, бело-розовой кожей, широкоплечий, высокий, сильный как Алкид, одержанный как Тесей, ловкий, гибкий, бесстрашный даже перед лицом смерти. Этот Левиафан, имеющий правильные или неправильные, но всегда обоснованные, суждения обо всех предметах. Он впитал в себя соки суровой и утонченной религии, мудрой политики, славной истории своей расы. Он понимал, что римская цивилизация богаче, чем его собственная, и искал тому объяснение. Он не был похож на неразумного ребенка, каким его обычно рисуют: это был подросток, интересующийся всем позитивным, умеющий видеть, сравнивать, высказывать суждения и отдавать предпочтения. Кто одерживал победу: самодовольный римлянин или суровый варвар? Побеждал последний. Его увесистый кулак обрушивался, как железный молот, на череп бедного потомка Рема. Что же делал в таком случае поверженный римлянин? Он взывал на многие века вперед к мести за цивилизацию, поруганную в его лице. Он так же походил на Вергилия и Августа, как Шейлок на царя Соломона. Римлянин лгал, и его несправедливые слова повторяли те, кто пылал гневом к нашим германским корням и их плодам, вызревшим в средние века.

Пришельцы с севера не разрушили цивилизацию, а, напротив, спасли то немногое, что от нее оставалось. И восстановили это немногое, и придали ему блеск. Цивилизация дошла до нас благодаря их пытливому уму, благодаря ним мы построили нашу культуру. Без них нас бы не было. За пять столетий до того, как полчища Аттилы, как слепой и дикий поток, обрушились на Запад, они были единственным щитом для римского общества, которое загнивало с каждым днем. Без их помощи, без их сильных рук и талантов она оказалась бы в жалком положении уже во II в. Не будь северных варваров, семитский Рим не сохранил бы императорскую форму правления, которая оставалась гарантией цивилизации. Короче говоря, почти все достойное в императорском Риме имеет германские корни. Эта истина подтверждается тем, что самые работящие люди в империи, самые умелые ремесленники были литами, т. е. варварами, большим числом пришедшие в Галлию и в северные провинции.

Когда, наконец, готы пришли к власти, которая многие века принадлежала их соотечественникам, романизированным в малой степени, они мудро распорядились результатами трудов предшественников. Приход германцев был вызван исторической необходимостью: выдыхающаяся демократия существовала только благодаря тому, что власть находилась в руках солдат. Но этого уже было недостаточно, поскольку ситуация дошла до критического предела. Тогда Бог, чтобы спасти Церковь и цивилизацию, послал миру учителей в лице новых народов. В истории человечества нет более славной страницы, чем деяния северных народов, но прежде чем рассмотреть их историческую роль, еще раз бросим взгляд на сочетание старых этнических элементов, собравшихся на Западе, на большой территории романского мира. Зададимся вопросом: мог ли римский поселенец сформировать дотоле неизвестные принципы и, Используя наследие прежних цивилизаций, создать то, что можно по праву назвать «римской цивилизацией»?

Это очень обширная тема, под стать географическим пространствам, которые она охватывает. Итак, начнем с того, что Рим, не имевший исходной расы, не мог сформировать и соответствующую идею. У Ассирии, так же как у Египта, Греции, Индии, Китая, была самобытная основа. Когда-то персы создали особые принципы в отношении народов, покоренных ими. Кельты, италийские аборигены, этруски также имели наследие — пусть и не столь славное, зато реальное и позитивное. Риму приходилось по кусочкам, по лоскуткам создавать основу, причем в то время эти фрагменты уже были изрядно изношенными и устаревшими. В его стенах вместо очага цивилизации сформировалось нечто, напоминающее склад старьевщика. В захваченных землях Рим оставил религию, нравы, законы, политические институты в том виде, в каком они находились раньше, и перестроил только то, что могло затруднить осуществление его власти.

Завоеванные территории были довольно обширны, а Рим был маленьким городом, поэтому он взял на себя роль садовника, который по мере возможности подстригает кусты, выравнивает клумбы, чтобы придать саду приличный вид, не думая о естественных законах, регулирующих рост растений. Функция Рима сводилась к администрированию и гражданскому праву по принципу: «Помни римлянин: ты правишь народом империи!» Я не знаю, как можно было посредством этих двух функций заложить по-настоящему цивилизаторские основы в широком смысле этого слова. Закон — это всего лишь записанное на бумаге состояние нравов. Это — один из основных продуктов цивилизации, но не сама цивилизация. Закон не обогащает общество ни в материальном, ни в интеллектуальном смысле: он регламентирует приложение сил, и его роль в том, чтобы наилучшим образом распределить их. Т. е. закон не создает эти силы. Такое определение годится для однородных наций. Но оно не совсем применимо для римского закона. В крайнем случае, элементы этого кодекса, собранные от всех дряхлеющих, но имеющих опыт народов, могут быть обобщены, и, исходя из такой теоретической возможности, можно предположить, что она осуществилась в римском законе или праве. При этом надо отметить, что имперское право вытекает из концепции абстрактного равенства. Философия римского права, как и всякая философия вообще, была сформирована «апостериори». Она базировалась главным образом на понятиях, абсолютно чуждых древнему опыту.

На формирующуюся римскую юриспруденцию влияли аналитические доктрины, но сами эти доктрины представляли собой эманацию италийского духа или эллинистического воображения и не могли прибавить к нему ничего существенного. Что касается христианства, юристы-законодатели почти не приняли его во внимание, потому что они вообще отличались религиозным безразличием. Конечно, это противоречит установкам Церкви, которая произвела реформу римского права, сделав его каноническим.

Рим, как чужак в своих собственных стенах, с самого начала мог лишь заимствовать законы. На первом этапе его законодательство строилось на модели Лациума, а когда потребовалось учесть взгляды растущего разнородного населения, появились «Двенадцать табличек», в которых сохранились некоторые старые положения с добавлением ряда статей, взятых из опыта великой Греции. Но все это не могло удовлетворить нужды нации, которая каждый день изменяла свой характер и, следовательно, свои цели. Многочисленные иммигранты в городе противились всему, что не соответствовало их национальным понятиям о справедливости. Старые привычки не могли измениться так же быстро, как состав крови, поэтому был учрежден специальный магистрат по урегулированию конфликтов между пришельцами и римлянами. Его права и функции выходили за рамки установлений «Двенадцати табличек».

Некоторые авторы, сбитые с толку статусом, которым в последнее время существования республики пользовались римские граждане по сравнению с другими жителями, полагают, что такой магистрат существовал еще раньше. Это серьезная ошибка. Положения латинского или италийского права с самого начала не были закреплением низшего положения покоренного населения. Напротив, это был акт деликатного отношения к народам, которые хотели принять политическую власть Рима, но не римскую юридическую систему. Они придерживались своих обычаев, и им не препятствовали делать это, так что местный закон пытался достичь некоего идеального равенства, учитывая позитивные принципы италийцев, греков, африканцев, испанцев, галлов.

Когда романизированная смесь достигла высшей точки своего развития, законодательство превратилось в компиляцию самых разнородных правовых элементов, взятых у всех народов, составлявших империю, и сабинянский дух, который еще присутствовал в «Двенадцати табличках», постепенно выветрился. Здесь следует заметить, что самые великие законодатели не смогли бы добиться большего, потому что для этого им надо было выйти не только за свои собственные пределы, но и за пределы общества, в котором они жили. Неверно считают, что человек более велик, чем его эпоха: никому не дано заглянуть за горизонт, и самое большее, что может сделать гений, — это разглядеть все, что находится по эту сторону горизонта.

Но мне могут напомнить о том, сколько восторженных похвал заслужило римское право благодаря своей универсальности. Что я могу ответить на это? Да, оно было универсальным в пределах империи. Да, оно пользовалось, и сейчас пользуется, уважением сегодняшних романизированных народов. Но за пределами этого круга признание этого факта кончается. Даже когда оно осуществлялось во всей полноте под сенью римского орла, его влияние не выходило за границы империи. Германцы не приняли его, хотя использовали в отношении своих подданных. Его изучают, но не применяют на большей части нынешней Европы и в Америке. Так что отношение к нему противоречивое, хотя во многих местах в Англии и Швейцарии, а также Германии, оно явно противоречит местным обычаям. Даже во Франции и Италии его применяют в сильно измененном виде. Одним словом, это закон местного значения, как и все остальные законы. И его нельзя назвать универсальным и считать двигателем цивилизации в большей мере, чем все остальные.

Если право было лишено национальных черт, то это же можно сказать об администрации: в республиканском и императорском Риме, так же как и в нынешних азиатских империях, мы видим глубокое безразличие к подданным. Мы видим и там и тут аналогичное отношение чиновников, потому что римляне чаще, чем обычно считается, следовали азиатским примерам. Впрочем, юстиция, как и администрация, на практике всегда была привязана к общепринятым нормам морали.

Я уже говорил, что в законопослушных и честных римлянах недостатка не было. Но в любом обществе такие люди имеют перед собой конкретный идеал, сформированный цивилизацией, в которой они живут. Добродетельный индус, послушный китаец, добронравный афинянин похожи друг на друга своим искренним желанием соблюдать установленные законы и правила. И римское общество следовало своему закону. У него был идеал хорошего. Но и в этом случае идеал был заимствован у других народов, точно так же, как философия большей частью была взята у греков. Я не вижу в римском обществе ни одного чувства, ни одной нравственной идеи, истоки которых не встречались бы в других местах: например, древняя суровость аборигенов, прагматическая культура этрусков, утонченность семитизированных греков, спиритуальная жестокость карфагенян и испанцев.

Предназначение Рима состояло вовсе не в том, чтобы явить миру букет новшеств. Огромная мощь, сосредоточенная в его руках, не вызывала никакого улучшения, скорее наоборот. А что касается широкого разброса понятий и верований, здесь совсем иное дело. В этом отношении Риму есть чем похвастаться. Только семиты и китайцы могут соперничать с ним. И это естественно: Рим не просвещал и не возвышал народы, оказавшиеся в его орбите, зато он намного ускорял их слияние.

Величие Рима можно объяснить только всеобщим поклонением древних народов. Впрочем, пусть римская бесформенная толпа остается на пьедестале: этим она во многом обязана варварам, которые в течение половины периода существования Рима поддерживали его и формировали принципы, истоки которых мы не найдем ни в древнем западном мире, ни в доктринах соотечественников Перикла, ни в ассирийских руинах, ни у первых кельтов.

Этот процесс начался давно и продолжался долго. Был Рим этрусский, Рим италийский, Рим семитский. Теперь пора перейти к Риму германскому.


Назад к Оглавлению


Скачать PDF!

Внимание! Мнение автора сайта не всегда совпадает с мнением авторов публикуемых материалов!


Наверх

 




Индекс цитирования - Велесова Слобода Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика